Одна дома и Фанфикшн

16 Августа 2018, 11:38:15
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Не получили письмо с кодом активации?
Loginza

Одна дома и Фанфикшн » Фанфикшн » Фанфики по миру Гарри Поттера » Гет (Модератор: naira) » [NC-17] [Макси] Освобождение, ГП/ДУ,РУ/ГГ,ГП/ГГ, AU/POV/Drama/Romance +31-35 гл. 18.10.14

АвторТема: [NC-17] [Макси] Освобождение, ГП/ДУ,РУ/ГГ,ГП/ГГ, AU/POV/Drama/Romance +31-35 гл. 18.10.14  (Прочитано 10002 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
21. Горе от ума   
 
  Жизнь — пустыня, по ней мы бредём нагишом.
  Смертный, полный гордыни, ты просто смешон!
  Ты для каждого шага находишь причину —
  Между тем он давно в небесах предрешён.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  «Наблюдали ли вы когда-нибудь Солнце, заходящее за горизонт моря? Да, без сомнения. Проследили ли вы за ним до того момента, когда верхний край диска соприкасается с линией горизонта и затем исчезает? Вероятно, да. Но заметили ли вы явление, происходящее в то мгновение, когда лучезарное светило бросает последний свой луч, если при этом небо свободно от облаков и совершенно прозрачно? Быть может, нет. Не пропускайте же случая сделать подобное наблюдение: в ваш глаз ударит не красный луч, а зеленый, дивного зеленого цвета, такого, какого ни один художник не может получить на своей палитре и какого не воспроизводит сама природа ни в разнообразных оттенках растительности, ни в цвете самого прозрачного моря».
  Грейнджер неисправима. Грейнджер ловит стихающие звуки вальса, вслушивается в бой часов, жмурясь от яркого июльского солнца, смотрит парню в глаза, а думает о какой-то взбалмошной шотландской девчонке, героине приключенческого романа, которая, пытаясь отдалить нежелательную свадьбу, вдруг заявила, что не выйдет замуж, пока своими глазами не увидит то, о чём написано в газете.
  Якобы зелёный луч приносит счастье особого рода, и мой давно уже почивший дедушка — «морской волк в отставке» — всецело это подтверждал. Согласно древней шотландской легенде тот, кому хотя бы однажды посчастливится словить «Зелёный Луч», станет обладателем неоценимого сокровища, имя которому — «сердечная прозорливость». Такому человеку не страшны будут никакие заблуждения, ибо он сможет без труда читать и в собственном сердце, и в сердцах других людей.
  То, чего «умнице» Грейнджер так отчаянно не достаёт по жизни.
  Почему-то у меня всё уходит в левое полушарие. Оно неутомимо запоминает имена, факты, даты, математические символы, заклинания, формулы, целые страницы из книг. И последовательно — по этапу, стройными шеренгами (как, подкалывая, любил шутить папа) — обрабатывает информацию, выстраивая пресловутую логическую цепочку. Но все эти изыски рано или поздно упираются в тупик, обозначенный дорожным знаком «кирпич». И так всегда. Ну, почти...
  Этот «калькулятор» можно либо залить слезами, чтоб замкнуло, либо тупо вынуть батарейку и отключиться. Последнее вернее, поскольку плакать разучилась. Выплакала уже всё, что было, и теперь надежда только на «off-line». Запустить спасительный режим, и тогда, быть может, доведётся заполучить от судьбы немного мечты и фантазии.
  Вот как сейчас. Где-то в небе разошлись тучи, и внезапно заглянувшее в окно солнце осветило гостиную. Тёплые живые лучи запутались в его ресницах, растворились в густой зелени его глаз, и всё: Её Величества Корабль «Гермиона»... сбивается с курса. ХА!
  И ведь ничто, вроде, не предвещало. Все «за» и «против» уже взвешены и, куда надо, разложены. На море полный штиль, а на небе — ни облачка. И до заката, то есть до замужества (что за странные сравнения, мисс?..) всего ничего. И тут — вот чудо! — вспыхивает он, неуловимый долгожданный зелёный луч, даря зыбкое ощущение надежды и предлагая сменить курс. Резко повернуть против ветра. Дедушка говорил короче: оверштаг.
  Хотя, какой ветер? Полный штиль, палуба лишь слегка покачивается под ногами. Только туман в голове усиливается с каждым мгновеньем, но это почему-то не пугает. Уж очень бережно несёт на себе море мой хрупкий кораблик, посылая луч чистейшего зелёного света, ослепительный, как само счастье. И если это не оптический обман...
  Держи кулачки, Золушка! Если он коснётся твоих губ... Сейчас, пока часы бьют двенадцать...
  — У тебя, Гермиона, потрясающее ментальное тело!
  — ЧТО?
  Ничего не понимаю... Какое ещё тело?! Моё? А этому телу нужны какие-то слова?
  — Аура, — пояснил Гарри. Мягкий тембр его голоса возвратил меня из грезы в реальность, а зелёный лучик надежды затерялся где-то на полпути.
  — И что опять не так с моей аурой?
  Зачем я спрашиваю? Мне и вправду это интересно? Ну, если только для галочки «всё прочитано».
  — Она живая и светится, — он сообщил об этом, как о великой тайне, с восторгом и придыханием. — Представь что ты внутри радуги, а всё, что вокруг тебя, словно в калейдоскопе, поминутно меняется, перестраивается... Настоящее волшебство! Дух захватывает. Я, признаться, совершенно ошалел от неожиданности.
  — От неожиданности? Знаешь, Гарри... Если память мне не изменяет, позавчера ты изрекал то же самое.
  — Тогда было не так ярко и более статично. И потом, я же со стороны наблюдал.
  Да уж... Наблюдал он. Своим обволакивающим взглядом, под которым так и хотелось отрешиться от роновой трепотни, закрыть глаза и не чувствовать ничего, кроме ласковых солнечных зайчиков, целующих веки.
  — И каков ваш вердикт, доктор?
  И почему, спрашивается, Грейнджер так хреново? Не оттого ли, что Гарри так и остался сторонним «наблюдателем»?
  — Не знаю, — он пожал плечами с таким милым недоумением, что на моём лице нарисовалось некое подобие улыбки. — Сначала думал, что тебе интересно всё то, о чём я рассказывал. Не сразу, конечно, а после, когда ты втянулась. А потом ляпнул про йога и его набедренную повязку, и, в целом, получилась весьма схожая реакция. Так что, знаешь, боюсь уже делать выводы.
  Да, Грейнджер... В кои-то веки твой сам-себе-на-уме скептицизм материализовался хоть во что-то! Хорошо бы, конечно, в годное...
  Но воображение, определённо, набирает обороты. Слабо, что ль, представить Гарри в набедренной повязке? Да не сложнее, чем Рона в семейных трусах! А уж рекомендательную надпись снизу «Найди десять отличий», вообще, без трудов.
  — Вот сейчас, Гермиона, о чём ты подумала?
  — О том, что угробила на укладку волос и прочие женские штучки без малого час, а мой гость не видит этого ни в упор, ни в ступор!
  — Так он же этот самый... укроп! ...огородный, — удручённо добавил гость спустя мгновенье.
  — Или сухофрукт, — накинула я чисто из вредности.
  Но со своим новым имиджем Гарри согласился неожиданно легко.
  — Да, Поттер — он такой. Ну, ничего, размочится! Я обещаю.
  Он захлопал ресницами, обводя мою навороченную причёску не восхищённым, а скорее извиняющимся взором, и тут же, видимо спохватившись, выдал запоздалый комплемент:
  — Выглядишь, Гермиона, просто феерично!
  — Ты обо мне или о моей ауре? — подколола я слегка. — Если вновь об ауре, то я протестую!
  Я просто пошутила, а он почему-то задумался. Ответил немного погодя, в стиле «и вашим, и нашим».
  — О вас обоих. Но вы друг друга стоите!
  Усилием воли я задавила в себе нарождающийся приступ смеха. А ведь Гарри и в самом деле не владеет легилименцией! Два дня назад сам признался: мысли не читает, видит только эмоции. И с таким «пугающе незамутнённым простодушием» (иногда Рон выдаёт жёстко, но по существу), что у меня невольно сжалось сердце.
  Сначала вроде был йог, как йог: безмолвный, беззлобный, безмятежный. Хранил молчание, созерцал, а потом — щёлк! — и раскрылся на раз-два-три. Да, он видит ментальное тело, да — это тело наших мыслей, но пока он отслеживает лишь отражённые в мыслях эмоции. Да и то... Словно не привык ещё. В понедельник «засмотрелся», сегодня вовсе «ошалел», и, естественно, всё ненароком. Ну, умеют люди увлёкаться...
  Быть может, с ним надо, как Рон со мной: подойти осторожненько, сделать грустные глаза, посмотреть мутно и тихонечко попросить: «А поцеловать?»
  Нет, так сердобольно я не могу. Придётся как-то иначе.
  — Да... — вслух вздохнула, непроизвольно. — Нет никакой надежды на австрийскую армию!..
  — О чём ты, Гермиона?
  — Кино такое, Гарри. Там две юных барышни обсуждают одного молодого офицера. Одна советует другой испугаться осы и в ужасе кинуться к нему в объятия. Но ежели и этого окажется мало, и фрукт до поцелуяне дозреет, то никакой надежды на австрийскую армию нет!
  Боже, куда меня несёт? Зачем я это говорю? Напрашиваюсь, да? Хочу оконфузить несчастного йога? Вогнать его в краску? Вредная ты, Грейнджер... Прищеми язык печной дверцей! Сегодня же!
  — Прости, Гермиона, я не... — какой он всё-таки милый и смущённый!
  — Затормозил? — какая, право, вредина эта Грейнджер...
  — Нет. Не посмел.
  — Дожидался зелёного сигнала? — ...и такая порядочная язва, что мне стыдно за неё порой.
  — В общем... да.
  — Чего вдруг? В щёчку-то можно было, — уточнила я, внезапно почувствовав, что далековато зашла.
  Но если между нами девочками: странное какое-то стеснение для человека, являющегося к школьной подруге с предложением, явно выходящим за рамки дружеского общения.
  — Ты не дала своего согласия, Гермиона.
  — Неужто этот ступор... в силу привычки? — эх, укоротить бы мой паршивый язычок, да некому!
  — К сожалению... да.
  Так-так, Грейнджер... Отставить самоедство, и никаких экзекуций! Потому что такое чрезмерное стеснение в чём-то хуже наглости, а «незамутнённое простодушие» смахивает на допрос под воздействием сыворотки правды. Зомби какой-то. «Да, мэм; нет, мэм...» Даже Рон нашёлся бы, сморозил бы что-нибудь «оригинальное» в своё оправдание. Ну, там... «Духом собирался, эльфов поминал», или «Ты, Гермиона, не такая, как все, ты особенная, и Рональд Уизли готов ждать ещё три года, не смея даже прикоснуться к тебе...»
  Эх, Гарри, Гарри... Неужели тебе надо, чтобы всё было по правилам? Ты бы ещё у Рона разрешения испросил!
  Ладно, проехали. Один вопрос: если я по-прежнему в ряду прочих, то почему до сих пор позволяю лапать себя за талию?
  — Пусти!
  Моё требование осталось без удовлетворения, и я вынуждена была применить силу. Ладно, громко сказано, потому как сопротивление отсутствовало. Минимум усилий, и его руки послушно легли по швам.
  Только желанной свободы почему-то не чувствовалось. Словно что-то невидимое продолжало удерживать меня рядом с ним, обжимая всё крепче. Странное какое-то наваждение? Или что похуже? И как это он? Силой взгляда или силой обаяния? И как назвать овладевшее моим сознанием чувство: протест или всё же трепет?
  — Гарри, пусти! Кому говорю, пусти!
  — Просьба женщины — закон.
  Клювиком с досады щёлкнул, но отпустил. Подавшись назад, я поправила сбившееся платье. Ощущения триумфа не было и в помине. Всего несколько мгновений чёртовой свободы, а все мысли — о скорейшем повторении пройденного! Жаль, что часы заиграют вальс лишь в полночь, через двенадцать часов. Нет, вру: на десяток минут раньше.
  Грейнджер это не спасёт, но всё-таки...
  Дедушка говорил, что «зелёный луч» длится всего секунду или две. Мне светил дольше: все двенадцать ударов, пока часы отбивали полдень. А толку, однако, чуть.
   
 
   
* * *
   
  Нас разделили повисшая в воздухе тишина, два шага пустого пространства и тугое, почти осязаемое напряжение. Потому что Грейнджер неисправимая дура. Гордая, но дура. Потому и несчастная. Но её непреодолимая логика, как всегда, у руля.
  Джинни как-то обмолвилась, что отдалась бы Поттеру без вопросов и прекословий, лишь бы сделал хоть шаг в её сторону. Потому что это Гарри, которому можно доверять, как самой себе. Он может ошибиться, но не может обмануть. Он слишком благороден для нечестной игры.
  ...и потому явился ко мне с открытым честным предложением. Выбор, якобы, за мной. Ответственность, по всей видимости, тоже. Логично, чёрт!
  ...и вообще, тот ли это человек, которого я знала? Не уверена. Голос, и тот другой: ровный, сглаженный, бархатистый, а уж это его невозмутимое спокойствие... Обманывать себя не логично.
  Остаётся сомневаться, приглядываться и, по возможности, постигать его новую ипостась. Словом, всё со мной, выдрой драной, ясно: спасёт разве что чудо.
  — У тебя рубашка влажная, Гарри. Я заметила, — болтать о пустяках было как-то проще.
  — Дождь зацепил, — ответил он, улыбнувшись лишь кончиками губ.
  — Так у нас каждый день дожди.
  — Разве ж это дожди?
  — Для тех, кто везде и всюду разгуливает без плаща? Мы с Роном даже дума...
  Гарри перебил на полуслове.
  — Нет. Нам с плащом лучше существовать отдельно друг от друга.
  Почему-то казалось, что он отшутился. Излишне жёстко, неуклюже, малопонятно, и совершенно не смешно, явно торопясь прихлопнуть нечаянно задетую тему.
  — Дай, просушу тебя, — моя рука потянулась за лежащей на журнальном столике волшебной палочкой.
  — Не беспокойся, Гермиона. Я и не собирался досушивать рубашку, мне так лучше. Но ради тебя... Фокус хочешь?
  Я кивнула, запоздало сообразив, что, несмотря на попадание под внезапно обрушившийся ливень, с брюками у моего гостя полный порядок.
  Не сходя с места, Гарри вытянул вверх сцеплённые в замок руки и сделал глубокий медленный вдох. В тот же миг я ощутила тепло, идущее от его тела. Поток тепла от второго вдоха был гораздо сильнее, а третий оказался таким жарким, что заставил меня отступить на шаг назад.
  Тем временем Гарри выдохнул и резко уронил вниз руки, обрушив на нас обоих мощнейшую струю свежего прохладного воздуха, непонятно откуда взявшегося.
  Мастерски проделанный «фокус» так ошарашил, что, кажется, на время мною был потерян дар речи. В полном молчании я переводила взор с потолка на пол, со своей, лежащей на столе, волшебной палочки на Гарри и обратно. Никогда ни о чем подобном не читала.
  — Гермиона, видела бы ты своё лицо, — он довольно усмехнулся.
  — Если челюсть на месте, то ничего страшного, — отмахнулась я. — Слушай, а как ты так?
  — Да это, в общем-то, не сложно, — сказал Гарри, поправляя выбившуюся рубашку. — Просто увеличиваешь мощность двух основных энергетических потоков: восходящего и нисходящего. На вдохе поднимаешь тепло Земли, на выдохе обрушиваешь на себя холод Космоса.
  — Ты об этом не писал.
  — Да о чём я только НЕ писал, Гермиона, — ответил Гарри, и мой невольный упрёк утонул в беззлобной мягкости его голоса. — Если бы мои ноги стояли земле, стало бы жарко от первого вдоха. А так фундамент мешает, пол, крыша... Словом, досада.
  — За мощность потока? — тьфу ты, чушь сморозила, но мысли совсем спутались.
  — За то, что писал не о том, и не так, как подобало.
  Господи, за что?! Если он скажет ещё хоть слово тоном того вихрастого очкарика, с которым я делила промёрзшую палатку и за которым готова была идти на край света, найду ли я в себе силы сопротивляться?
  — А где твой «Остролист»? — спросила я, вновь наткнувшись взглядом на свою волшебную палочку.
  Схватилась за нейтральную тему, как утопающий за соломинку.
  — Дома оставил.
  — Вот как? — лёгкая небрежность в его голосе насторожила. — Тебя же могут...
  — ...убить, — закончил вдруг Гарри не в меру драматичным тоном, и тут же, усмехнувшись, добавил: — Правда, вчера, посетив Косой переулок, я не заметил ни единого трупа, да и газетные сводки выглядят вполне мирно. Но если всё не так хорошо, как кажется на первый взгляд, думаю, нам необходимо срочно вернуться к моему предложению. Соглашайтесь, прекрасная леди, ибо последний день живу!
  — Ну, тебя, джентльмен в набедренной повязке! — ох уж, эти его шуточки... — Гарри, я серьёзно!
  — И я серьёзно, Гермиона! — воскликнул он, но всё же, спустя мгновенье, снизошёл до того, чтобы стереть с лица откровенно вызывающую усмешку. — Я потратил столько сил на настройку энергетических каналов, потоков и чакр, что мне, право, легче перейти в иной мир, чем сбить всё это каким-нибудь случайным «Ступефаем». Сейчас это как... — он задержал взор на приподнятой крышке рояля, — кирпичом по клавишам.
  — В самом деле? — ощущение такое, что кирпич, и весьма увесистый, опустили мне на голову.
  — Что делать? Можно сказать, смысл этой, надеюсь, далеко не лучшей, жизни, — он вновь призвал на помощь свою колдовскую улыбку. — Палочкой я давно не пользуюсь.
  — А как же ты... — так и не сообразив, что сказать, я опустила глаза. Взгляд наткнулся на его лоснящиеся от крема ботинки. — А Рон это... сам обувь чистит. Заклинанием.
  Год назад я этим гордилась. Дура!
  — Искренне рад за него, — Гарри слегка пожал плечами. — А у меня есть щётка.
  — Кингсли сказал, что ты уехал в Индию, поскольку одним из условий было: «Юноша, забудьте всё то, чему вы учились в Хогвартсе!»
  — И ты поверила?
  — Нет, разумеется! — Грейнджер я, или кто?
  — Наставила на него волшебную палочку и занялась шантажом?
  Насмешливая ирония, переполнившая собой голос Гарри, позволяла не заморачиваться с ответом, и я этим воспользовалась. Промолчала.
  — Но хоть что-то удалось выудить? — он спросил не то, чтобы серьёзно, но улыбку припрятал.
  — Пост-военный синдром, депресняк, нужна смена обстановки и...
  Я прикусила язык. О том, что стояло за многоточием, говорить было неловко. Как ни крути, а письмо, в котором Гарри кричал о своей «геройской» карме, было адресовано не мне, а мистеру Брустверу. В его кабинете Грейнджер похозяйничала от отчаяния. Потом неделю ревела.
  Но Гарри, похоже, и сам не жаждал влезать в обозначенную тему. Он отвел глаза, и, слегка помрачнев, неспешно прошёлся по комнате. Его волнение выдавали лишь сжатые в кулаки кисти рук.
  Остановившись напротив меня, Гарри разжал пальцы.
  — Гермиона, — по голосу чувствовалось, что надежда его не оставила, и он всерьёз взялся за упомянутые ранее обходные пути, — тебя тревожит лишь вероятная ревность Рона?
  — Не то слово, Гарри! Не «вероятная», а самая что ни есть... — так и не подобрав подходящее слово, я устало вздохнула. — Фантазию нашего друга никак не назовёшь буйной, но в этом направлении его мышление работает так, что понапрасну лучше не злить.
  — А если не понапрасну?
  — Что ты имеешь в виду?
  — То самое, — Гарри ответил неожиданно значимо, с твёрдой, убеждённой решимостью.
  — Всё думаешь, вдруг повезёт? — съязвила я, не удержавшись от сарказма.
  — Ну, не то чтобы очень... — Гарри замялся, явно изображая скромность. — Но сдаваться, определенно, рано. По крайней мере, за порог ещё не выставили. Хотя, признаться, начиная этот разговор, был уверен, что окажусь по ту сторону парадной, как только, так сразу.
  Его полушутливое признание внезапно дало почувствовать, что Грейнджер сдаёт позиции одну за другой, и, что самое печальное, незаметно для себя. Надо бы напомнить этой размечтавшейся выдре о долге и чести.
  — Ты же мой друг, Гарри! Как можно выставить тебя за дверь? Но я не могу, Гарри, я не свободна...
  Почему он так смотрит? Будто я не я, а черепаха в панцире, улитка в раковине, птичка в клетке, узник, запертый в... чулане, несчастная окольцованная дура... Хотя до свадьбы ещё целых два дня. Господи, где взять силы вытерпеть это!
  — Прошу прощения, Гермиона, — проговорил вдруг Гарри, опуская глаза, — но когда женщина заявляет, что она не свободна, это несколько... сбивает.
  Я отмолчалась. Надо же: сбивает его... Добро пожаловать на мель, герой! Мой кораблик оказался там ещё полчаса назад.
  — Ладно, проехали, — от того, как резко взметнулась вверх-вниз его рука, возникло ощущение, что Гарри не просто сдался, а успел разочароваться в своей затее, и это неожиданно напрягло. — Коль скоро Шакти не хочет воссоединиться с Шивой, ограничимся целебными процедурами.
  — Чем конкретно?
  — Осмотрю тебя и кое-что поправлю. Раздевайся!
  — Это называется «обходные пути», да?
  — Нет, это называется «медосмотр», — ответил он с грустной иронией, а его пристальный, какой-то новый, непривычный, едва ли не раздевающий взгляд заставил меня поёжиться. К счастью, Гарри быстро отвёл глаза.
  Оглядев гостиную и заметив висящий на спинке одного из кресел плисовый плед, он взял его в руки и, слегка тряхнув, начал расстилать прямо на полу, посреди комнаты.
  — Что ты делаешь, Гарри?
  — Раскидываю коврик, — ответил он с безмятежным спокойствием, расправляя складки и не оборачиваясь в мою сторону. — Конечно, лучше было бы заняться этим в моём доме, но поскольку гора явно не собирается идти к Магомеду...
  — Какой медосмотр, Гарри? Разве я уже готова дать... — согласие, чёрт меня дери, согласие! Горло перехватило от волнения, и, Господи, как же не вовремя!
  Стояла над этим пледом, как помешанная, а в голове прокручивались строки из довольно известного исторического романа, живописующего времена Людовика Четырнадцатого.
  «Среди бела дня... на коврике... Это верх распущенности! Такое можно простить только любовникам!»
  Покончив с пледом, Гарри подошёл ко мне и, взяв меня за руку, начал увещевать.
  — Послушай меня, Гермиона. Честное слово, я не собираюсь тебя собла... в смысле, трахать.
  Так-так... Оговорка по Фрейду. Осталось определиться с его неосознанными мотивами и вытесненными желаниями, и...
  Никаких «и...», зануда! Сегодня же отправишь в камин все свои книжонки по психологии и...
  — По-твоему, между «соблазнять» и «трахать» есть разница?
  Нет, Грейнджер исправит только могила. Это, определённо, её голос. Такой сиплый настырный въедливый голосочек... Тьфу!
  Гарри ответил мне спокойной снисходительной улыбкой.
  — Ну, некоторая разница, определенно есть, — начал он. — По крайней мере, для меня. Последнее мне... попросту не интересно. И это, — он кивнул на расстеленный плед, — всего лишь возможность избавить тебя от скопившегося негатива, который ты, похоже, даже не осознаёшь. Словом, с твоего позволения иду снимать ботинки, а ты раздевайся и ложись на животик. Трусики, если стесняешься, можешь оставить на себе. Договорились?
  Он осторожно сжал мои пальцы, и, почувствовав то старое, уже порядком забытое рукопожатие, я слабо кивнула.
  Отпустив мою ладонь, Гарри направился в прихожую, а мои руки нерешительно потянулись к пуговицам и петелькам.
  Самое скверное, что я ему поверила. Каждому слову. Мне и в самом деле не грозит оказаться в его объятиях. Если только под ним, но не в том смысле.
  Вот только где оно, ликование Парижа? Безрадостно оно как-то.
  «Майтхуны не будет», — буркнула я себе под нос, и Мерлин меня разберёт, но, кажется, с прискорбием.
  Мои родные и близкие, дети и внуки, если когда-нибудь, лет этак через пятьдесят, ваша бабушка, миссис Рональд Уи... нет, всё-таки Грейнджер, будет рассказывать вам, что однажды, всего за два дня до свадьбы, Гарри Поттер соблазнял её полтора часа кряду, но она с гордостью отказалась...
  Не верьте старой набитой дуре! Просто она непроходимая ханжа и моралистка. То было глупое высокомерие, и хватило его аж на целых полчаса.
  А тоска и сожаление — и я уже ощущала в себе эти адовы муки! — останутся с Грейнджер до конца её жизни.
   
  ______________________________
   
  В тексте использованы цитаты из романов:
  Жюля Верна «Зелёный луч»,
  Анн и Серж Голон «Анжелика и король»

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
22. Гермиона   
О чем скорбеть? Клянусь дыханьем,
  Есть в жизни два ничтожных дня:
  День ставший мне воспоминаньем,
  И не наставший для меня.
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Как-то раз, готовясь к экзамену по маггловедению, Джинни попросила меня рассказать об устройстве ракеты и полётах на Луну. Взгляд на магглов «с волшебной точки зрения», надо заметить, весьма своеобразен, изложенную в учебниках «логику» порой даже мне не удавалось отследить.
  Более всего сестру Рона поражало отсутствие руля на пульте управления. Она долго не могла взять в толк, что все расчеты делаются заранее, и что запущенный в космос летательный аппарат движется к цели по заранее заданной траектории, не тормозя, не сворачивая и не отвлекаясь даже на проносящиеся мимо метеориты.
  Много позже, когда, судя по совиной почте, в их с Гарри отношениях вновь наметилась нешуточная трещина, а я, как честная «жилетка» искренне посоветовала ей притормозить, не жать напролом, стараться, по возможности, объезжать острые углы, Джинни, криво усмехнувшись, напомнила мне об устройстве ракеты. Начала она, правда, не с того.
  — Я, Гермиона, всего лишь обычная деревенская девчонка. Хочу иметь надежного мужа, крепкую дружную семью, троих, как минимум, детей. Никогда этого не скрывала, в том числе и от Гарри. И знаешь, он вполне разделял мои планы. Ну, не то, чтобы конкретно... О свадьбе мы не говорили, но за те три недели, пока в его заднице вновь не засвербело, успели придумать имена нашим детям. Которым, судя по всему, не суждено появиться на свет.
  — Не говори так, Джинни! — зачем-то запротестовала я. — Может всё ещё наладится? Надо лишь немного подождать и...
  — Не надо «и...», Гермиона! — вскипела моя собеседница. — Да и ждать я несколько... притомилась. С десяти лет чего-то жду, жду... Когда он задержит на мне взгляд, прочитает мою валентинку, спасёт, наконец, этот долбаный мир... Не могу так больше! Перегорела. Топливо в ракете кончилось.
  Спустя несчётное количество секунд она добавила с унылой ухмылкой:
  — А до Поттера мне по-прежнему, как до Луны.
  — Джинни, ты просто... — начала я чисто по инерции, не зная, что сказать по существу.
  К счастью, меня перебили.
  — Да, я проста как ракета, — она растянула губы в вымученной улыбке. — Иду к цели, не сворачивая, прямым курсом. На велосипед-то сроду не залезала, и рулить, знаешь ли, не умею. Зато умею забивать голы, печь пироги и копать огород, и к счастью, есть один парень, которому этого вполне достаточно. А всякие там сложности с кактусами... Словом, тебе решать!
  Джинни потрясла зажатым в руке письмом и чуть ли не силой всучила его мне.
  — Зачем? — пробормотала я, сжимая пальцами сунутый мне пергамент, неловко тушуясь и совестясь развернуть его немедленно. — Ведь это твоё письмо, Джинни.
  — Теперь твоё! — решительно отрезала она. — Делай с ним, что хочешь. И с Поттером тоже. Только, Мерлина ради, не пытайся меня убедить, что у тебя с ним просто дружба! Я не слепая. Но дело ваше. А я умываю руки.
  Она и в самом деле резко тряхнула кистями, точно пытаясь таким образом освободиться от застарелой, донельзя вымотавшей её зависимости, и, уныло осклабившись, отвернулась к окну, убирая с лица растрепавшийся локон.
  Её неподвижная спина и расправленные, щедро прикрытые огненным водопадом волос плечи недвусмысленно давали понять, что разговор окончен. Я поспешила как можно скорее оказаться и за дверями комнаты, и за воротами «Норы». Трансгрессировав к своему дому, развернула пергамент прямо за зарослями падуба, сгорая от нетерпения и теряясь в догадках.
  Письмо содержало всего несколько строк.
  «Джинни!
  Я никогда не смогу стать твоим мужем. Я дал Обет Целомудрия. Постарайся меня понять. Прощения не прошу.
  P.S.
  Только, пожалуйста, не вини ни в чём себя. Ты замечательная и достойна лучшего. И спасибо за всё!».
  Отсутствие какой бы то ни было, подписи, как будто подчеркивало, что Гарри отрезал себя от мира. Волевым усилием, окончательно и бесповоротно, сжигая мосты и не оставляя надежды. И это его решение отдавало такой же серой безысходностью, как и унылый, нескончаемый осенний дождь.
  Я ущипнула себя за руку, пытаясь доказать, что это всего лишь сон, что этого просто не может быть. Гарри всегда мечтал о семье, о детях, о продолжении рода Поттеров, наконец, и вдруг такой разворот?.. Зачем он так? Не потому ли, что безнадёжно влюблённая Грейнджер не на шутку завидовала той, на кого пал его выбор?
  Строчки расплывались от моросящих в воздухе капель, а навернувшиеся на глаза слёзы казались нестерпимо жгучими. Знала, что у Гарри и Джинни не всё гладко, но представить не могла, что всё настолько печально. Думала, пройдёт у них. Мало ли, с кем не бывает? А не пройдёт, так расплюются окончательно, и тогда кое у кого появится шанс на счастье. Хилый, конечно, но вдруг? На что ещё уповать, кроме надежды?
  Получив от Джинни записку с просьбой навестить её перед отъездом, ничего особенного не ожидала. Ну, поплачется немного, облегчит душу. Быть «жилеткой» — занятие незавидное, но ради того, чтобы держать руку на пульсе... Да-да, Господи, Грейнджер опустилась до выжидания в тихом омуте! А ты, как всегда, всё видел и забрал Гарри себе, оставив нас обеих на мели.
  Прочитанному письму я поверила сразу. Ощущения, что всё это бред или обман, не было ни минуты. К тому времени о джайнах и их вероучении я могла бы написать целую диссертацию, так что логическая цепочка сложилась в одночасье. И упорядоченная, чёрт, не подкопаешься, не разорвёшь!
  Всё достаточно просто.
  Поскольку джайны-миряне не могут пахать землю (чтобы не раздавить ненароком какого-нибудь червяка), они издревле занимаются торговлей, ростовщичеством, ювелирным делом, образованием, различными искусствами... В общем, не бедствуют, и с финансами у них не просто хорошо, а очень хорошо. Так что джайнская община строит храмы и субсидирует учебные заведения — как свои, так и чужие. Для них не существует кастовых преград, и потому они готовы облагодетельствовать каждого, кто разделяет их взгляды.
  Словом, помочь заклятому герою вырваться из круга сансары, обрести мир и покой — это ли не достойная цель для тамошних меценатов? С этим даже Рон согласился, хотя до того все «последние выкрутасы Поттера» воспринимал со скрипом.
  Всё остальное складывалось, как пазлы в картинку, одно к одному. И отказ, от какого бы то ни было, насилия (прощай, аврорат!), и следование «высшей цели» (здравствуй, целительство!), и фруктово-овощная диета, и даже (косвенно) явная тяга Гарри покупать подарки в ювелирных лавках.
  А то, что он не остановился на полпути и решился-таки принять «пять великих обетов»... Так ведь Поттер, как в сердцах выдавил Рон, «всегда был упёртым бараном, позволяющим, однако, стричь себя всем, кому не лень». Я бы сказала иначе: Гарри всегда шёл до конца, и если уж задался целью, было бы странно ожидать от него чего-то другого. Письмо, обнаруженное в кабинете министра, всего лишь пролило свет на причину его выбора и добавило ясности.
  Сейчас, стоя над расстеленным пледом и тупо теребя пуговицу на платье, я с грустью признавала, что все мои измышления не стоили и выеденного яйца. Кирпичи вроде клала правильно, да вот беда: с проектом вышла путаница. А расспросить напрямую не удосужилась. Из-за деликатности, в основном, из-за чёртовой убеждённости в точности своих дедуктивных измышлений, из-за опасения, что на открытый запрос получу столь же чистосердечное пожелание «оставить кактус в тишине и покое». А что? С Джинни он примерно так и объяснялся.
  Предпринятое мною расследование не давало повода усомниться в собственной правоте, а Гарри, как тогда казалось, только подтверждал сделанные мною выводы. «Твой друг Поттер зверски устал от «подвигов» и прочих междометий», - он так и написал, когда я, послав к черту щепетильность, на правах названной сестры позволила себе проявить немного любопытства.
  «Неужели это правда, Гарри? Неужели ты готов отказаться от обычного человеческого счастья? Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что делаешь?»
  «Гермиона! Ты и Рон самые близкие мне люди. Другой семьи нет, и я всегда считался с твоим мнением. Но думаю, что сейчас убедить моё сознание отказаться от принятого решения не смогла бы и мама. Да, всё серьезно, и отступать я не намерен. Этим всё сказано, и к сказанному добавить нечего».
  А дальнейшее в проторенном русле: живи своей жизнью, будь счастлива, но на мозги не дави и в душу не лезь.
  «...миров много, я один. Так что вместо того, чтобы в очередной раз прогибать мир под себя, решил попробовать измениться сам. Хотя бы для разнообразия. А счастье — понятие субъективное. «Обычное человеческое» точно не для меня. Но, благодаря небесам, я нашёл своё, и сейчас счастлив настолько, насколько возможно».
  «...и, вообще, Гермиона, давай лучше об эльфах».
  Можно ли было осуждать его выбор? Ну, если только глубоко в душе, да и то с досады, под властью несбывшегося. В какой-то момент, почувствовав, что исхожу на инжир, схватила себя за руку.
  Стоп, Грейнджер! Ещё абзац, и ты, пожалуй, пожалеешь, что «твой» Гарри пошёл своей дорогой. Или, того хуже — с тебя станется! — что «твой» Гарри ушёл из твоей жизни. Да как ты смеешь?! Это его жизнь, не твоя. И не ты ли клялась, что больше никогда не будешь читать ему нотаций? Заткнись и успокойся! Он не «твой Гарри», что бы ты себе не фантазировала.
  В то злосчастное лето, когда я, едва вернувшись из Австралии, поскакала в министерство в поисках истины, Кингсли ответил довольно туманно: «Девочка моя, что ты хочешь от человека, который вдруг осознал, что всю жизнь был верблюдом, который в погоне за рогами потерял собственные уши? Видимо, решил жить своим умом. Его право».
  И возразить ему — ну, так, чтоб всерьёз — ничего не нашлось.
  Но концы нащупать пыталась. Версию Джинни насчет учёбы никогда не принимала за довод, по-моему, она сама в этот бред не верила. Нет, мадам Помфри не раз шутила, что в её лазарете Поттер — частый гость и почетный пациент, но сам Гарри эти «гнусные отсидки» терпеть не мог. Да и Кингсли ни о какой восточной школе не заикнулся. Разве что потом, почти год спустя.
  А в то лето я отчаянно наводила справки. Ерунда выходила: чтобы кого-то, за счет министерства отправили учиться, нужно отработать здесь, в «Мунго» года три, не меньше, да ещё и результат показать в полном смысле слова «выше ожидаемого». А из Гарри целитель... Ну, как из меня домохозяйка.
  Он мог, конечно, и на свои средства. Дороговато только — для иностранцев на востоке все цены по спецтарифу. Впрочем, откуда мне знать о размерах его состояния? Только вот ключ от сейфа он зачем-то отдал Андромеде, та проговорилась, когда мы с Роном предложили ей деньги. Годы уже немолодые, работать ей куда? Малыш на руках к тому же. До кучи выяснилось, что и Кричер там же, в её доме, обитает.
  От него-то и удалось кое-что, не для протокола, узнать. Ворчал больно много и не по делу. «Кричер поверил хозяину Гарри, Кричер думал, что благороднейший и древнейший дом Блэков получил, наконец, достойного господина, но хозяин не оправдал надежд благородного дома, намарал завещание и...»
  Вот это-то и перепугало по-настоящему. Я не слышала от Гарри слова «завещание», после смерти Дамблдора — ни разу. Даже когда Люпин сообщил, что назначил Гарри крёстным своему первенцу, и Рон, похлопав его по плечу, отвесил: «Зато теперь есть, кого осчастливить завещанием!», Гарри в ответ лишь заметил, что он, само собой, готов «осчастливить» каждого, включая лучшего друга, да вот беда: свой сейф видел последний раз летом перед четвертым курсом и как-то не удосужился пересчитать капиталец. Но ежели Рон жаждет возложить на себя такой труд, то он, Гарри, тотчас попросит Билла... Словом, как обычно, отшутился.
  До того всё худо-бедно укладывалось в поиски «верблюжьих ушей». Где-то в глубине души теплилась надежда, что Гарри просто сбежал. От министерства, от журналистов, от обывателей — словом, от всех, включая миссис Уизли и её дочь. Да, не в его это правилах, но, по большому-то счёту, кому и что он должен? А смерть Фреда превратила «Нору» в такой склеп, что я, проведя там пару недель, готова была удавиться.
  Гарри в те дни выглядел неважно, но на судьбу сетовал как-то отстранённо, почти по-детски. Привык, де, к дыханию моря, к шуму прибоя, к солёному бризу. «Просто устал, быть может. Не обращай внимания, Гермиона, пройдёт. Отправляйся к родителям, им нужнее. Обо мне тут позаботятся», — и кивал в сторону Джинни.
  Смотреть на то, как они вдвоём, держась за руки, прогуливаются по саду, было выше моих сил. Сваливать-сваливать-сваливать, и как можно скорее! Рон нашёл меня в самолете, я и знать не знала, что он тоже приобрёл билет. Ну да, какая, в сущности, разница? Первые, самые трудные дни, как мог, поддержал, а там... Просто сказала, что нам — мне и моим родителям — самим бы как-нибудь разобраться меж собой, и Рон, к счастью, не стал настаивать.
  Недели через две после его отъезда пришёл конверт из Лондона. Сплошь обклеенный марками — то-то, наверное, повеселились на почте. Рон сообщал, что «Наш друг отчалил в неизвестном направлении, не попрощавшись и ничего толком не объяснив». И даже Джинни в полном недоумении.
  Я же до последнего надеялась, что «отчалил» Гарри на морском пароме, и теперь неплохо проводит время, прогуливаясь по палубе и глядя на белую вспененную дорожку, стелющуюся за кормой лайнера. Возможно, понял, что «Нора» — не место для отдыха, что забота миссис Уизли может быть до неприятия навязчивой, а Джинни слишком похожа на свою мать.
  Перед отъездом в Австралию я, сама не своя от смущения, попросила Гарри «быть сдержаннее, и не натворить непоправимого». Он обещал. «Что вы, мэм, — достала, значит, своими нравоучениями, — как можно? Я только с виду хулиган, но в сердце — истинный джентльмен!»
  «А в душе — мальчишка мальчишкой, — добавила я про себя, обнимая его на прощание. — Не всегда, конечно, но временами...»
  Оброненное Кричером слово точно сорвало пелену с глаз, ввело в состояние «фиг меня, выдру, остановишь!» и вновь направило к кабинету министра.
  Кингсли выглядел донельзя мрачным и уставшим, посеревшим каким-то, хотя странно вроде бы говорить так о темнокожем человеке. Он едва кивнул, увидев меня в дверях, и тотчас, сославшись на занятость, предупредил, что сможет уделить мне лишь несколько минут.
  Наш разговор вышел предельно коротким и тупым.
  — Дело Гарри Поттера, мисс Грейнджер, обсудим через пару недель.
  — Через пару недель, мистер Бруствер, я буду в «Хогвартсе».
  — Значит, там и обсудим... — выдавил он, не отрывая глаз от разложенных на столе бумаг.
  Я уже стояла в дверях, когда Кингсли, окликнув меня по имени, добавил: «Помолись за него. Это поможет». А кому поможет — ему или мне — не уточнил. Но видимо это было всё, что следовало знать «умнице» Грейнджер, и если не слова, то палочка в его руках примирила меня с этой мыслью.
  Но до алтаря я добрела. Не помню, правда, где это было, в каком из лондонских храмов: ничего вокруг себя не замечала, думала только о Гарри.
  Самое ужасное — это ощущение безотчетной тревоги, растущей с каждым, прожитым в неизвестности днём. На ночь оставляла окно открытым и, боясь пропустить сову, вздрагивала от маломальского шороха, а утром разворачивала «Ежедневный пророк» и, не обнаружив там ничего, кроме обычных газетных сплетен, облегченно вздыхала. Быть может потому, что внутренне опасалась худшего.
  Министр магии своё обещание не выполнил: если не считать короткого, присланного уже в «Хогвартс», сообщения о том, что «с Гарри всё, более-менее, обошлось, и мой друг наверняка скоро сам мне напишет, «дело Поттера» не было вынесено на обсуждение ни через две недели, ни через четыре. Даже когда присланные из Индии фрукты были основательно подъедены, Кингсли, выслушав вымученную мною версию о «посткрестражных осложнениях» всего лишь кивнул и посоветовал запастись терпением. «Со временем Гарри обо всём расскажет сам. Как говорят у нас: не гони фестралов, лучше предоставь их самим себе».
  Я пыталась. Честно, пыталась. Некоторое время даже получалось, но потом заклинило. Когда с каждым новым письмом вопросов больше, чем ответов — это как? Но в чём-то Снейп, безусловно, был прав: Грейнджер не ученый, Грейнджер — обычная канцелярская крыса. Да, мне крайне тяжело смириться с мыслью, что есть что-то недоступное моему разуму, и я точу зубы на всё подряд. Даже на Гарри Поттера... Нет, о том июльском фиаско лучше не вспоминать. Не сейчас.
   
 
   
* * *
   
  Царящей в «Норе» атмосфере открытости можно было поражаться до бесконечности. В общении друг с другом её обитатели зачастую выдавали всё, что думают, не стесняясь и не утруждая себя сомнениями. В любви, в частности, признавались запросто, чуть ли не между делом.
  Джинни я ещё как-то понимала. Они с Гарри никогда не были друзьями, и даже игра в одной команде не сделала их общение более плотным. Капитан команды обращался к ней не чаще, чем к той же Кэти или Демельзе. Так что, если верить самой Джинни, в случае неудачи она немного теряла. А так... «Пусть знает, пусть привыкает, пусть сам разбирается, как жить с этим. Короче, терплю только до финального матча!»
  Почему я так, напролом, не могу? И не могу представить себе любовь вне дружбы. Ну, в самом же деле: как можно любить человека, не зная, чем он живет и чем дышит?
  По мне, сказав не слишком расположенному к тебе человеку: «Я тебя люблю», тут же следует добавить: «Прости, что так прямо». И, само собой, дать обещание «больше никогда»: никакого давления, никаких признаний и беспокойств.
  Но это по мне. У Рона, судя по всему, несколько иначе, и понять его тактику человеку непосвященному, мягко говоря, тяжеловато. Хотя, опять же... Много ли можно было дать за нашу школьную, да и военно-полевую дружбу в отсутствие Гарри? До смешного мало. Воспоминания о пережитом не вызывали ничего, кроме тоски, и рядом с Роном это ощущалось как-то особенно остро. Так что верно он, если чисто стратегически, рассудил: пусть Грейнджер привыкает мало-помалу, а Уизли, как человек воспитанный, готов ждать вечность.
  Смешно сказать, но первое время эта мысль вызывала ухмылку. Неправильная какая-то мысль, невероятная до нелепости. Однако ж... Кто-то, как выяснилось, может, а, главное, не раз и не два, и с полным осознанием собственной правоты. «А что такого, Гермиона? Я и вправду тебя люблю, почему я должен молчать? Я не хочу тебя терять, не для того я тебя спасал!»
  Я промямлила что-то невнятное о совести. Кое-как, язык точно заклятием связало. И то ли мой лепет показался Рону маловразумительным, то ли само понятие «совести» было чересчур отвлеченным для того, чтобы он мог всерьёз обеспокоиться подобной потерей, но мои слова явно пролетели мимо его ушей.
  Наверное, я напоминала Хвоста в последние минуты его жизни. Только тот таращил глаза, удивившись собственному милосердию, а я — полнейшей своей беспомощности. Я не могла ни возразить Рону, ни, тем более, оттолкнуть и «послать», и если он и дальше захочет находиться рядом со мной, то придётся принять это, как должное.
  А ведь я тоже спасла жизнь одному человеку, самому важному для меня. Гарри. И, наверное, могла бы напомнить ему об этом долге. Ну, если забить на совестливость и вывернуться наизнанку. Только что это даст? И, главное, что останется от меня самой? Рона-то поддерживает его восхитительная, незамутнённая, по-детски наивная вера в то, что он, как никто другой, способен сделать Грейнджер счастливой. Очень-очень, до полной прострации, до «счастье, как е2-е4, есть и будет». Он обо всём позаботится, а «мне самой и делать ничего не надо!»
  Мне такой веры не дано. Потому и молчу.
  Страшно думать о том, что было бы, если бы Гарри вдруг не ста... Нет, Господи, только не это! Пусть далеко, пусть без надежды на большее, но знать, что он — живой! — существует, ходит и дышит, несоизмеримо легче, чем оплакивать мёртвого. Могильных плит и без того хватает. Счастье, что не появилась ещё одна, с надписью «Гарри Джеймс Поттер» и двумя скорбными датами.
  А переписка с Гарри — это особо. Единственная, наверное, оставшаяся в этой жизни отдушина. Мне становилось легче от его простого житейского: «Привет, Гермиона! Хочешь поговорить?»
  Обычно так наши «интернет посиделки» и начинались. А дальше всё зависело от темы и настроения.
  «Мы вчера об эльфах не закончили, Гермиона! Откопалось тут кое-что, будто специально для тебя. В общем, так: на днях прилетела сова от Андромеды. Пишет, что Кричер попросил добавить ему второй выходной в неделю. Ему, де, тяжело обитать в обычном маггловском доме, потому как там слишком мало волшебства, и, кроме того, он, Кричер, обязан служить благородному ДОМУ Блэков, уделять ему должное внимание и тра-та-та...
  Не семье, а ДОМУ.
  Улавливаешь мысль, Гермиона? Так что боюсь, освободить эльфов возможно только одним способом: вытурить волшебников на улицу. Но вряд ли эта идея приведет в восторг самих домовиков. А ещё думаю, что в «Норе» эльф никогда не приживётся, даже если затащить его туда насильно. Энергетика не та просто. Не могут эти ушастые жить абы где, понимаешь? Только в старинных особняках и замках».
  «Угу. И желательно, с привидениями», — приписала я от имени Грейнджер.
  «Как ни странно, да! Ибо привидения, Гермиона, водятся только там, где есть стабилизирующее энергетическое поле. Чувствуешь, куда гну? Вот-вот...»
  Даже после победы доводилось слышать, что мы, магглорождённые, не желаем, де, вникать в «вековые устои, сложившиеся в магомире». Лезем, де, в чужой монастырь. А где, скажите, можно ознакомиться с этими устоями? И много ли знают о домовиках сами чистокровные? Я даже не уверена, что они хотят знать хоть что-то, выходящее за рамки обычного «подай-принеси-отвали».
  Да что там эльфы... У них, у волшебников, и о магии-то представления самые, что ни есть, общие. Научно-популярные журналы лучше не открывать, ибо последнюю сотню лет все заняты поисками пресловутого «магического ядра». Просто «теорема Ферма» какая-то, и боюсь, неразрешимая. Об этом мы с Гарри тоже болтали. Он смеялся. Отвечал, что верно здесь, в «Кхаджурахо», какая-то другая магия.
  «Два энергетических потока, и никаких дополнительных источников. А всё остальное определяется наличием волшебных генов и силой желания».
  «Меня поражает другое, Гермиона. Все волшебники знают, что нельзя трансгрессировать с маленьким ребенком, до семи лет нельзя категорически. Но хоть бы кто-нибудь дал внятный ответ — почему? А, между тем, ответ прост, как два кната: до семи лет у ребенка развивается только физическое тело, все остальные, то есть тонкие тела, в зачаточном состоянии, и потому они не могут отвечать за физическое тело в полной мере. А физическое тело, предоставленное самому себе — это грустная история, знаешь ли...»
  «Недавно, кстати, узнал совершенно потрясающую вещь. Оказывается, вызывая Патронуса, волшебник отдаёт ему часть своего эфирного тела. Ну, скажем так: Патронус состоит из той же субстанции, а светится благодаря наполняющей его радости. Но это, Гермиона, цветочки.
  Ягодки же в том, что эфирное тело заканчивает своё формирование к четырнадцати-пятнадцати годам, то есть к моменту полового созревания. А до того все попытки вызвать Патронуса мало того, что обречены на неудачу, но и крайне нежелательны для нормального развития подростка. Сейчас уверен, что на подобные эксперименты мог сподобиться только Дамблдор, и только с круглым сиротой».
  Последний год — нет, полгода — в нашей переписке что-то изменилось, и даже не в обсуждаемых темах, а в настроении. Почти неуловимо, но...
  Я хорошо помню тот, случившийся незадолго до Рождества, вечер. Впрочем, вечер был в Индии, а в Эйлсбери ещё светило солнце.
  Гарри никогда не выходил на связь после ужина. Занят, и точка. Чем? «Секрет на сто лет».
  «Когда-нибудь дозрею и расколюсь, но ты всё равно не поверишь».
  Той зимним днём, заметив в почтовом ящике только что пришедшее письмо со знакомым адресом, я не поверила глазам.
   
 
   
* * *
   
  — Гарри? Какими судьбами?
  — Честно говоря, сам удивлён. Как-то совершенно неожиданно выдался свободный вечер. И потому, на всякий случай, решил поинтересоваться, не скучает ли моя старая подруга?
  — Так уж и старая?
  — Не старая, говоришь? Ладно, учту на будущее.
  — А нельзя ли на настоящее?
  — Можно, и с радостью. Кстати, о настоящем. Почему сидишь дома в выходной день? Хочешь скорее состариться?
  — Какой же ты все-таки гадкий, Гарри!
  — Есть немного, ага. Быть может, потому и обойдён сегодня божественным вниманием. Скучаю теперь в одиночестве.
  — Надеюсь, в гордом?
  — В неприкаянном.
  — Сочувствую.
  — Мои объятия, Гермиона! Ты настоящий друг!
  — Просто друг, Гарри! Однако, узнав подлинную причину твоего внезапного одиночества, я могла бы сочувствовать ещё и ещё.
  — Долго рассказывать. Как-нибудь в другой раз.
  — Но поверить-то я поверю? Хотя... Думаю, что через девяносто семь лет я смогу поверить во что угодно.
  — Х-ммм... А ведь и вправду, Гермиона: три года прошло.
  — Вообще-то, четыре с половиной.
  — Три. Первые полтора можно не считать.
  — Естественно. Ведь тогда ты был не один, а с кактусом.
  — *Ворчливо* Дался тебе тот кактус? )))
  — Ладно, о кактусах не будем. А как насчет завтрашнего вечера? Будешь и дальше пребывать в неприкаянном одиночестве?
  — Даже не надеюсь. Два раза подряд для таких хвощей, как Поттер — это чересчур.
  — И чем же ты там по вечерам занимаешься? Что-то мне подсказывает, что не молитвами едиными...
  — Правильно оно тебе подсказывает.
  — Ну, заинтриговал... Грейнджер теперь умрёт от любопытства.
  — А вот это она зря. И вообще, думать много вредно. Срочно вырубай ящик, и вместе с Роном на прогулку.
  — Рон, как всегда, по субботам и воскресеньям работает.
  — Всегда? А как же ты?
  — Меня такое расписание вполне устраивает.
  — Даже так? Ну, знаете ли...
  — Нет-нет, Гарри! Не бери в голову, всё нормально.
  — Тебе, значит, можно «умирать от любопытства», а мне нельзя?
  — Так я просто из любопытства, а ты, чего доброго, с расстройства.
  — А мне точно не стоит расстраиваться, Гермиона?
  — Точно.
  «Если только само отсутствие причины для расстройства не является поводом к нему».
  Хотелось тогда приписать что-нибудь в этом роде: заумное, колкое и ехидное, чтоб не лез в чужой монастырь. Ну, раз уж нашёл своё «счастье». Но, как всегда, сдержалась. Не моё это — топтаться по больному месту и грузить своими проблемами. Я даже с мамой не часто откровенничала. Такая вот самостоятельная. С детства, чёрт!
  И как однажды выругался папа (в сердцах, обнаружив вдруг, что никакой он не Венделл Уилкинс), меня уже не вылечить.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
23. Сложности жизни   
День завтрашний от нас густою мглой закрыт,
  Одна лишь мысль о нем пугает и томит.
  Летучий этот миг не упускай!
  Кто знает, Не слезы ли тебе грядущее сулит?
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Иногда я размышляю о параллельных мирах, и это, как ни странно, успокаивает. Возможно, где-то всё иначе, и, конечно же, лучше, чем здесь, в наших краях. Родители той, другой, Грейнджер не вздрагивают и не замирают в напряжении, когда она появляется в дверях, не ждут от неё пакостей и по-прежнему гордятся своей дочерью.
  Мои тоже гордятся. Наверное, поскольку ещё интересуются магической прессой и встречают моё имя в газетах. Но находиться предпочитают на расстоянии. Вслух это никогда не проговаривалось, но близорукостью я не страдаю, и память у меня хорошая. Что ж, рано или поздно платить приходится за всё.
  Мама мне пишет, не часто и коротко, но хоть что-то. Её послания чем-то напоминают школьные годы: «Не переутомляйся, побольше гуляй, ложись спать вовремя, сходи к стоматологу, к гинекологу, к окулисту...» и ещё куча наставлений в том же духе. Иногда присылает фотографии маленькой сестрёнки. Она похожа на меня, такая же «зубастая». Подрастёт — постараюсь исправить. Ибо прежних отношений с родителями всё равно не восстановишь, а комплексы — они такие комплексы... Ни к чему это девочке-подростку.
  Своей сестрёнке я немного завидую, но, в целом, радуюсь. В том, что она заняла мое место, есть что-то символичное, и, само собой, справедливое. Но с этим я сразу примирилась.
  Если бы жизнь не преподносила новых сюрпризов...
  Последние полгода всё как-то неожиданно обострилось. И с Гарри, и с Роном, и даже с собственным здоровьем.
  После той достопамятной субботы прошло всего несколько дней, и Гарри неожиданно прислал предупреждение: его какое-то время не будет в сети. Долго, возможно, месяца два или три.
  — Что случилось, Гарри?
  — Ничего страшного. Просто «третий глаз» открывается.
  — Правда? А это проблематично?
  — У кого как... Но у Поттера, как правило, всё проблематично. Смеюсь, не бери в голову.
  — А отложить нельзя?
  — Нельзя. Это как роды: время подошло, и «погодить» не получится.
  — Жаль.
  — Почему? Не рада за меня?
  — Что ты, Гарри! Рада, конечно. Но, видишь ли, в кои-то веки разделавшись с работой, Грейнджер собиралась привалить к тебе на Рождество.
  — Серьёзно?
  — Угу. Сюрпризом. Потому что иначе не выходит. У тебя, как не спросишь, всё дела да дела...
  — Я даже увидеть тебя не смогу, Гермиона!
  — Тремя-то глазами?
  — Какое-то время в моем распоряжении не будет ни одного!
  — Гарри, ты меня пугаешь.
  — Чего вдруг? Ты же храбрая девочка, Гермиона! Не переживай за меня, все через это проходят. Мне просто наложат на глаза специальную повязку, чтобы направить энергию в нужную точку, и всё будет, как надо.
  — И на это уйдет три месяца?
  — Нет-нет, Гермиона! Это дело нескольких дней, быть может, пары недель. Но вот после подходить к монитору категорически воспрещается, по крайней мере, первое время. Так что предупреждаю заранее. Ты, главное, не волнуйся.
  — А как же мы?..
  — Что-нибудь придумаем. Фрези безнадежно занята крестником, но, если что, он с тобой поделится. И на худой конец, у нас есть обычная почта.
  — Эта почта немногим быстрее сов. И какого черта ты отговорил нас провести летний отпуск в Индии?!
  — Летом сюда заглядывают только сумасшедшие. Я смог бы уделить вам с Роном от силы пару часов, а сейчас меня и вовсе никуда не выпустят.
  — Ну, тогда... В следующий раз, да?
  — Непременно. Я напишу, как только смогу. Ты, главное, не волнуйся. И, сурово-предупредительно: не вздумайте сыграть свадьбу без меня! Обижусь.
  — Да я, вроде, не собиралась...
  — И многоточие, да? Знаем мы вас, леди. За вами нужен «глаз да глаз»! Чуть выпустишь из виду, и всё: прости, Гарри Поттер, так получилось...
  Смешной он. Какое ещё замужество? Я ведь Грейнджер.
  А у Гарри без проблем не обошлось, да он на этот счет и не обольщался.
  Спустя месяц с лишним Кинсли вручил мне письмо, полученное из Индии по министерским каналам. У них там что-то вроде Исчезательного шкафа, только размером с почтовый ящик, и называется почти по-маггловски — «Транслятор». Но, к сожалению, магия не всесильна: чем больше расстояние, тем меньше транслируемая масса. Джорджу я намекнула, он заинтересовался и к лету обещал «сотворить опытный образец». В сроки, кстати, уложился. Это мой подарок Гарри на день рождения; лежит, ждёт своего часа.
  Выведенные на бумажном листе строчки смотрелись коряво: то ли рука не слушалась писца, то ли что ещё.
   
  «Гермиона!
  Ты не представляешь: Поттер побил все рекорды!
  Только-только сняли повязку, и пока в глазах слепит от междометий. Всё смешалось, как в моих школьных эссе по трансфигурации. Помнишь, ты возмущалась?
  Ладно, говорят, скоро привыкну, то есть сознание начнёт отделять одно от другого. Надо лишь немного потерпеть.
  Гарри.
  Р.S.
  Как насчет телефона, кстати? В восемь утра по Гринвичу ты ещё дома, или как?».
   
  Естественно, я была дома. Рон, к сожалению, тоже. А телефон, в отличие от безмолвного компьютера, слышен во всём доме. Честно говоря, сама оплошала: так боялась, что у Гарри что-нибудь сорвётся, и он не позвонит, что даже не подумала о звукоизоляции. В голову не пришло, что обычный звонок заставит Рона выползти из-под одеяла, но, как назло, «оно случилось». Нас засекли, и тут же, с ходу, прервали.
  «С кем это я так оживлённо болтаю? Только не ври, что это по работе! Какой ещё друг? Гарри? Шутишь?! А почему Рональд Уизли не у дел? Рыжий, да? Ну-ка, ну-ка, дай сюда трубку! Скажу ему, кто тут рыжий...»
  Беседовали они недолго.
  «А, привет, дружище! Как ты? Хорошо? Ну, у нас с Гермионой тоже всё шикарно. Да, помню я, помню! Забудешь, ага, твои заздравные советы... Пора? Уже? Ну, бывай!»
  Положив трубку, Рон ухмыльнулся, и, качнув головой, выдавил:
  — Кто о чём, а наш капустник... Опять запилил, что «человеческий организм способен переварить не больше ста грамм мяса за один прием». Остальное, де, будет гнить и портить воздух в кишках. Скажешь, не псих?
  Я тупо отвесила «угу» и поспешила в свою комнату. Пока тот, кто вчера за ужином «приговорил» жареного цыпленка, не полез целоваться — без любимой мятной зубной пасты это было бы невыразимо печально. Хотя, подозреваю, что дело исключительно во мне самой. Жить надо, как «те, что рядом», набивать живот всем подряд, и тогда, возможно, не придётся воротить нос.
  Тот телефонный разговор длился не больше четверти часа. Мало, но тут, сколько не загадывай... Поверить, что там, на другом конце провода — Гарри, удалось не сразу. Голоса его я так и не узнала — настолько исчезло из него всё мальчишеское, и лишь наполненность жизнью и оптимизмом свидетельствовала о присутствии Гарри. Он, смеясь, рассказывал о том, как «тот самый Поттер» жил последний месяц.
  — Ой, Гермиона, не спрашивай! На ощупь, в основном.
  — И даже по вечерам? — любопытство не порок, но и оно, чёрт возьми, имеет право на своё, законное.
  — Да там-то как раз проще было.
  — Чем проще-то?
  — Так по ночам всегда...
  Гарри внезапно замолчал, а потом, спустя несколько секунд, зачем-то извинился.
  — Прости, Гермиона. Смутил тебя, наверное?
  — Да, нет. Всего лишь озадачил. Но ты не переживай, я давно к этому привыкла.
  — Не бери в голову. Всё нормально.
  — Если не считать того, что «Поттер побил все рекорды»?
  — Ну, это ж... судьба такая. Всё потому, что мой третий глаз... — его голос слегка осёкся, а до моего уха донёсся многообещающий вздох. — Словом, это мой... мой шрам, Гермиона.
  — Ты шутишь? Или это совпадение?
  — Нисколько не шучу. И это вовсе не совпадение.
  В трубке вновь стало тихо. Гарри явно раздумывал, стоит ли посвящать меня в очередную свою тайну, но, по всей видимости, решив, что мне доверять можно, продолжил.
  — Про восходящий, то есть мужской энергетический поток помнишь?
  — Тот, что начинается от копчика и идет вверх по позвоночнику?
  — Вообще-то по сушумне, центральному каналу, но это детали. Так вот, мужская энергия выходит из человека не абы где, а непосредственно через «третий глаз». Ну, и... — он опять вздохнул, потом, мгновенье спустя, виновато усмехнулся. — Похоже, это не телефонный разговор, Гермиона.
  — Тебе виднее, — с этим и ему подобными аргументами я давно не спорила. — Но может, скажешь, в чём твоя проблема заключалась? Хотя бы в двух абзацах.
  — Ну, это легко... если в двух абзацах, конечно, — предупреждающе уточнил он. — Моему «третьему глазу» жутко не нравилось, что о нём думают, как о «шраме». А я, знаешь ли, по привычке...
  Он рассмеялся, вмиг сократив разделяющее нас пространство и обдав меня своим задором, заразив своей радостью. Гарри явно праздновал победу, и понять его не составляло труда. Он ведь так долго шёл к этому. И шутка ли: видеть то, что недоступно простым смертным?
  — Газет, надеюсь, не читаешь? — поинтересовалась я поучительным тоном. — И не открывай даже! У них, у газетчиков, тоже привычки, знаешь ли...
  Моё полушутливое замечание будто сорвало невидимый клапан, и Гарри, наверняка сам того не ожидая, вдруг превратился в того восторженного подростка, который только что, неожиданно для себя, впервые выпустил настоящего Патронуса. Помню, с каким упоением он твердил тогда: «Я знал, знал, что у меня получится!»
  Он успел ещё кое-что сообщить, а, быть может, просто рассуждал вслух, ибо временами его переполненный ликованием голос окрашивался интонациями Винни-Пуха.
  — Митхун говорил, что у меня, несмотря ни на что, должно всё получиться, а я, по чесноку, волновался. Потому что у меня неправильный «глаз». Кривоват слегка, и вообще, не для того был предназначен. Знаешь, сколько пришлось пыхтеть... в смысле, корректировать, чтоб в итоге выпало: «Yes!!!». А поначалу и вовсе... Он, то есть... Не буду называть вслух, ладно? Короче, вдруг как кольнёт, да так резко, и как назло, прямо посреди ночи. Представляешь? Этот вредоносный Поттер, весь белый от ужаса, подскакивает с постели, и, разом припомнив все персональные ужасы, пытаясь взять в толк, что к чему...
  Рон объявился, как всегда, не вовремя.
  На работе мне передали ещё одну, только что пришедшую из Индии, записку.
   
  «Извини за беспокойство, Гермиона!
  Помешал вам, наверное? Прости. Одному «вечному бутону» так хотелось поговорить с тобой, что он невольно распустился.
  Он не будет больше.
  Гарри.
  P.S.
  Мне, похоже, не дано научиться писать настоящие письма...»
   
  В воду глядел. Не подружился он с эпистолярным жанром, его послания так и не вышли за пределы двух дежурных абзацев, скупо повествующих о текущей жизни.
  Отсутствие Гарри казалось непривычным, до отчаяния сиротским, в чём-то даже болезненным. Конечно, мы пользовались министерскими каналами, но живого непрерывного разговора уже не получалось. Всё-таки мисс Грейнджер находилась не где-нибудь, а на работе, и Кингсли, передавая мне очередную записку, предупреждающе хмурил бровь. У Гарри со временем было ещё безнадёжнее.
  Позже посыльный доставил аккуратно упакованный футляр, в котором обнаружились изумрудные серёжки — изящной, тонкой работы, безумно красивые. Рон, разглядев «презент», обалдело присвистнул, ну а поскольку наша интимная жизнь уже больше месяца покоилась на мели, убедить его в том, что «Гарри, как обычно, можно всё», оказалось почти невыполнимой задачей. Воспаление самолюбия — диагноз, поставленный Грейнджер.
  Нет, Рон не скандалил. Он молчал, дулся, изредка отпускал брюзгливые замечания, словом, «страдал», и оттого становился тем неприятным типом, с которым уже довелось столкнуться однажды. И одновременно, видимо пытаясь что-то кому-то доказать, с удвоенным рвением стремился окружить меня заботой и вниманием. Его потуги вызывали жалость, суетливость — усмешку, но то, что он не лез в мою спальню, безусловно, радовало. Потому что от противозачаточного зелья меня уже не просто тошнило, а выворачивало.
  Было ли согласие на брак достойным выходом из положения? Не думаю. Но, положа руку на сердце, кому нужна эта Грейнджер? Эта вечная зануда, эта выдра, этот канцелярский крыс (да-да, в мужском роде) и законченный трудоголик? С Роном, по крайней мере, всё отлажено. Что ему, в сущности, для счастья-то требовалось? Овощное рагу, бифштекс, колдовизор и сливочное пиво. С первым и вторым помогала миссис Честер — соседка, знавшая ещё моих родителей, остальным Рон обеспечивался самостоятельно.
  Наш брачный контракт чётко оговаривал рождение двух детей — оптимальное число, устраивающее нас обоих. Не больше. Плюс возможность расстаться, когда младший поступит в «Хогвартс». Дополнительным бонусом: беспрепятственный развод, если «долг перед партией» не будет исполнен в течение первых пяти лет. Но это вряд ли, не уверена, что в самом деле этого хочу: не могу жить тупо для себя, о ком-то заботиться надо. Так пусть будут дети, пусть даже рыжие! В конце концов, все братья Уизли талантливы, и каждый по-своему. Всех ведь разобрали. Чарли и то, похоже, скоро приберут к рукам: Луна зачастила в Румынию и, думается, не ради драконов единых.
  А на Грейнджер положил глаз Рон. Что досталось. Судьба. Карма. Но притомилась я разъяснять ему свою точку зрения, да и убирать его спальню тоже. Сам-сам-сам, и это тоже оговорено в контракте.
  Надо сказать, адвокатская контора неплохо заработала на нашей помолвке. Но главное: всё честно. Хотя и не логично, и почти до смешного не рационально. А впрочем, как постелешь, так и поспишь, и кое-кому из нас двоих, определенно, грех жаловаться.
  Грейнджер противопоказано открывать гороскопы. Одно дело, когда, увязая во вчерашнем дне, ты валишь всё на высокие отношения, на особые обстоятельства, и, будучи не в силах освободиться от минувшего, уверяешь себя, что есть нечто неподвластное времени. Грустно, да, но всё же есть некоторая надежда, что это просто самообман, наваждение, и когда-нибудь всё пройдёт. Пусть даже вместе с молодостью.
  Но когда читаешь о том, что ориентированность на прошлые переживания — это отличительная особенность «Девы», и что ей, как никому, свойственно хранить память о давно ушедшем из её жизни человеке, становится не по себе. Словно приговор. Другой любви не будет, не жди! И не то, чтобы я питала надежды, или, того смешнее, прилагала усилия... Да и как это, в принципе, возможно, если Грейнджер занята Рональдом Уизли «от» и «до»? А если кто не понял, что сей факт означает, Рональд Уизли объяснит. Каждому. Персонально.
  И всё это не считая общения с Гарри, хотя, наверное, оно и было всему причиной. Чувствовала, что нужна ему, пусть даже виртуально. А если не чувствовала, то успешно внушала себе это. И кого-кого, а «Деву» такие размышления неизменно приводят к осознанию своего «девичьего» долга и извечному «кто, если не я?»
  И вот в итоге... А что, собственно, в итоге? Если с поправкой на этот час?
  Гарри о наших тёрках с Роном так и не узнал. В этом году через интернет мы общались всего один раз, и от силы несколько минут. Он поинтересовался, получила ли я его подарок? На этом — всё. Пришивать к делу послания в два абзаца вряд ли стоит.
  Иногда я ловила себя на мысли, что тот телефонный разговор что-то подвинул в нас обоих. Вольно или невольно, но наружу выплеснулось больше дозволенного, и теперь мы, словно дети, разбежались по углам и застыли в немом ожидании... непонятно чего. Впрочем, Грейнджер ничего особенного и не ждала, её надежды были похоронены ещё в двухтысячном. А вот Гарри, выходит, строил планы... Ну, не вчера же ему стукнуло в голову приобщить Грейнджер к своей... «левой руке»?
  ...нет, как он мог?! Он же... О, этому «укропу» ещё многое предстоит узнать о себе! Да он же, по сути... как там? Ничтоже сумняшеся, обвёл вокруг пальца всех, кого ни попадя, заставил поверить во всё, что — черт возьми! — казалось таким очевидным...
  ...ладно, каюсь, сама виновата: нарыла, нагромоздила и тряслась над всем этим, гордясь проделанной «работой», и боясь пошевелить пальцем. Чтоб, не приведи Господи, не порушить ненароком.
  Закладка книжная, чтоб меня! Далеко. И йога этого туда же!
  Жаль, заклятием не обработать: больно нежным заделался, повредится ещё. Ничего, без магии справлюсь. За такое шибают, не спрашивая, и с размаху. А уж потом, если выживет... Пусть только попробует не выжить! Потому как не хрен было врать! Потому что, объезжая Грейнджер на кривой кобыле, следует помнить, что она не будет сидеть, сложа руки. И, тем более, лежать тут, вытянув ноги, в одних трусиках...
  Да, пошёл он!.. Нет, пусть сидит. Пусть... ждёт вердикта. Но небитым не выпущу. Заслужил!
  ...не могу раздеться перед ним. Как в романе. Ну, почти...
  «Её обуял ужас, физический ужас женщины, знавшей лишь одного мужчину...»
  Он, что, не понимает этого? Впрочем, парням этого не постичь. Они ж уверены, что девушке труднее всего решиться на «первый раз», а потом, когда «пломба распечатана», её уже и не оставить без присмотра больше, чем на неделю. Ну, может не все, но один такой точно есть. И, самое обидное, Гарри туда же!
  Или они там, в своей школе, все... «выше» подобных ограничений? Впрочем, из того, что я успела прочесть об их совместных групповых... скажем прямо — оргиях, выводы можно сделать ещё те!
  Флиббертигиббет! Как можно было забыть об этом? Ведь именно после той, случайно обнаруженной на просторах интернета, статьи я поставила крест на тантре, решив, что к Гарри это никаким боком!
  Так... Хорошо. Вовремя вспомнила. Все колебания разом рассеялись, пальцы возвратились к первой, давно расстегнутой пуговице, и быстро вернули платью первоначальный вид.
  Горе-целитель будто ждал этого момента, а, быть может, и подглядывал. Он вошёл в гостиную и, не издав ни звука, опустился на пол, устроившись посреди собственноручного расстеленного пледа.
  Измерив его уничижительным взглядом, я погрузилась в кресло и развернулась к камину. Жаль, что лето, а то смотрела бы и смотрела на пляшущие огненные языки, перебирая в памяти прожитый день. Гарри заходил, такую чушь нёс...
  Откуда в нём взялось это? Эта самоуверенность, эта настойчивость? Проще говоря, наглость. А уж его некоторые рассуждения... «В тантре нет греха», и потому, видимо, будет нам всё простительно, поскольку «завтра» никогда не наступит. Аминь.
  Боже, зачем? Зачем я слушала этот бред?!
  В письмах он был другим. Там я общалась с Гарри, а не с этим... гуру. Ну, право же, не мог мой... друг (пусть будет, хотя бы пока, до прояснения обстоятельств дела), так сильно измениться? Как-то оно... не логично. Или Грейнджер чего-то не понимает?
  В гостиной вдруг сделалось так тихо, что уши начали улавливать тиканье часового механизма. Словно я тут одна, с вечным своим калькулятором, и нет никакого гуру...
  Господи, не знаю уже, что страшнее?!
  Кресло развернулось в мгновенье ока. Гость был на месте. Уф-ффф...
  Моя «двухминутка ненависти» пропала зазря.
  Гарри так и сидел на полу, сложившись в маленький аккуратный комочек, прижав колени к груди, и спрятав в ладонях лицо, точно не желая смущать меня своим взглядом.
  ...не пугающий. Родной. Голова лохматая-лохматая... Руки загорелые, босой, лодыжки худые торчат... Интересно, он всегда теперь так одевается? В смысле, в светлое. А ему идёт. Стильно.
  Вчера Рон, оглядев Гарри с головы до ног, не преминул отметить, что «наш йог опять весь в белом», и добавил глубокомысленно: «Наверняка ведь не просто так?» А на короткое «да», прозвучавшее в ответ, предположил, что «белый цвет, понятное дело, символизирует чистоту души», и он, Рональд Уизли, готов высыпать на кон сотню галеонов.
  Его рука уже погрузилась в карман, но Гарри остановил, посоветовав держать «валюту при себе», поскольку «истина куда прозаичнее».
  Рон, не поверив, скептически ухмыльнулся. А Гарри, столкнувшись с его разочарованным взглядом, вдруг выдал совершенно неожиданное:
  — Белый цвет моей одежды — это цвет мужского семени.
  Прозвучало подобно грому. Невилл и Джинни, болтавшие друг с другом, затихли и оба уставились на Гарри. Он виновато улыбнулся в ответ. Переглянувшись со мной, Рон закатил глаза, да и сама я, признаться, не знала, как реагировать.
  Был ещё один эпизод. Позавчера, на пикнике. Забрав со столика остатки еды (вместе с салфеткой), Гарри отошёл к озеру. Я подошла к нему.
  Он стоял на берегу, сунув руки в карманы и глядя куда-то вдаль.
  — Любуешься водной гладью?
  — Крошки вытряхиваю, — ответил он, удовлетворяя моё любопытство.
  — К себе в карман, что ли? — усмехнулась я.
  — Почему в карман? Взгляни подальше, Гермиона. Вон туда, ближе к середине озера.
  Я перевела взгляд. Белая льняная салфетка болталась прямо в воздухе, над водой, шагах в двадцати от нас. А потом, сложившись бантиком, полетела к берегу.
  — Лови! — предупредил Гарри.
  Но ловить не пришлось. «Бантик» опустился ко мне на ладонь плавно и грациозно, соединив на мгновенье наши взгляды.
  — Рон жалуется, что ты не хочешь играть с ним в шахматы, — сказала я, чтоб не затеряться в нещадной глубине его глаз.
  — Я сыграл один раз, — ответил Гарри.
  — И как? — странно, Рон об этом ни звука.
  — Выиграл. И снова выиграю, — с уверенностью добавил Гарри, опережая мой вопрос. — Рона это заденет, а хотелось бы обойтись без излишних накруток.
  — Так ты можешь и проиграть, — усмехнулась я, припомнив, что в его письмах упоминались так называемые «активные» шахматы — короткие блиц-партии, обязательные для всех учеников без исключения. — Нарочно, раз такой крутой.
  — Не хочу проигрывать Рону, — проговорил вдруг Гарри с неожиданной твёрдостью. — Ни в чём. Не понарошку, не... Никак.
  Не думала, что доживу до такого. Гарри и Рон соперники? Невероятно! В школе ничего подобного не наблюдалось. Рону удавалось конкурировать с лучшим другом только в шахматах, а во всём остальном Гарри, не напрягаясь, мог бы оставлять его далеко позади себя. Только никогда этого не делал. И вдруг?.. Включая шахматы, никогда не интересовавшие его всерьёз! Ну, надо же... Неужели из-за меня?
  ...а, признаться, в их внезапном соперничестве что-то есть. И не сказать, что исключительно неприятное. Просто неожиданно всё, а так, если представить...
  А ведь нашу пятилетнюю переписку никак не отнесёшь к обязательным деяниям. Зачем-то же Гарри садился к компьютеру, и временами делал это едва ли не ежедневно. Мог бы не тратить на меня время, ограничиться короткими «семейными» отписками, адресованными старым друзьям. Джинни давно уже ничего, кроме открыток и подарков, не получает.
  Что будет, если сейчас я оттолкну его? Однозначно: ничего хорошего. Уедет и... поминай, как звали!
  Нахлынувшие воспоминания остудили мои взбудораженные мозги. Сердиться на Гарри не выходило. Взгляд остановился на вихрастой макушке мужчины в белом, и всё напускное улетучилось, как дым. В этом пришлось признаться, потому как врать себе самой — дело последнее.
  Так, Грейнджер, спокойно... Ты не понимаешь мотивов его действий, и потому злишься. Просто бесишься, если честно. Из-за Гарри, из-за себя, из-за всей этой ситуации, которая кажется до безобразия нереальной. Но она есть, и ты не можешь от неё отгородиться. И признайся: не хочешь! Тебе просто нужно... расспросить обо всём ещё раз, и как можно подробнее. Если, конечно, удастся расколоть. Но, похоже, сегодня у тебя есть шанс, сегодня музыку заказываешь ты.
  И Бога ради, Грейнджер, обойдись без логических схем и собственных домыслов! Хватит того, что уже нагородила. Ну а потом, взвесив все «за» и «против», решишь, что делать с этим гуру: казнить или миловать?

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
24. Особая примета   
Как нужна для жемчужины полная тьма —
  Так страданья нужны для души и ума.
  Ты лишился всего, и душа опустела?
  Эта чаша наполнится снова сама!
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Гарри, определённо, чувствовал каждое моё движение. Едва я приготовилась встать, едва напряглись мои, лежащие на подлокотниках кресла руки, как он убрал ладони с лица и поднял голову. Наши взгляды пересеклись, и застывшее в его глазах ожидание вдруг показалось невыносимо официальным, до горечи несообразным и нелепым. Ну, что ж мы так, право? Словно чужие друг другу.
  К горлу подкатывало граничащее с паникой отчаяние. Внезапно подумалось, что продолжать в том же духе невозможно. Ещё немного, и мы сгинем, лишимся своего «я» и впадем в небытиё, как некий «товарищ Уидерс», ради «общего блага» заменённый на никогда не существовавшего, измышленного «товарища Огилви»*. Наши имена останутся в газетных подшивках, в «Новейшей истории магии», но ни нашей дружбы, ни нас самих уже не будет. Такая измена себе сродни самоуничтожению, предательскому «Обливиэйт» в спину, перечёркивающему наше прошлое.
  Но как разрушить стоящую меж нами стену? Как, Господи? С чего начать? Что предложить?
  — Гарри... чаю хочешь?
  — Если только воды, — ну да, напитки тоже по ограниченному перечню.
  — Тогда просто составь мне компанию, — попросила я, покидая кресло. — Идём на кухню.
  Он поднялся на ноги без видимых усилий, пластичным, по-кошачьи грациозным движением. Я, засмотревшись, остановилась как вкопанная.
  — А-аа... обувь твоя где?
  — Там, — он мотнул головой в сторону прихожей. — Извини, Гермиона, но ботинки новые, и слиться с ними в одно целое не получается. Мы вместе с раннего утра и несколько... утомили друг друга.
  Понимающе улыбнувшись, я пригласила своего гостя следовать за собой.
  Ставить чайник расхотелось — сегодня и без кипятка жарковато. Признаться, сама предпочла бы сейчас глоток минералки. Ой, вспомнила: у меня же стоит бутылка в холодильнике, летом обычно держу.
  — Будешь? — придерживая рукой дверцу холодильника, я показала извлеченную из его недр бутылку Гарри.
  — Если только негазированную.
  — Тебе повезло, — доложила я, пробежавшись глазами по этикетке. — Доставай стаканы! Вон там, в шкафу.
  Скрипнули дверцы буфета, звякнула посуда, издав слабый «чмок», сошла с горлышка пробка.
  — А чай почему нельзя? — спросила я, наполняя стаканы.
  — Зеленый можно. Иногда, — добавил Гарри.
  — А чёрный? — спросила про чай, хотя волновал лишь его голос — скованный какой-то, деревянный.
  — Задерживает воду в клетках. Отсюда отёки и прочее... Неужели я не писал об этом, Гермиона?
  Я покачала головой, отрицая: не было в его письмах такого.
  — Ну... — Гарри замолчал, явно подыскивая объяснения своей оплошности. — Мне это сразу объяснили, едва ли не в первый день. Это почти аксиома, нечто само собой разумеющееся. Видимо посчитал, что удивлять особо нечем. Дал маху, короче.
  — А простая вода не задерживается?
  — Нет. Быстро уходит, омыв каждую клеточку и забрав с собой всю скопившуюся гадость, — он сосредоточил взгляд на мне. — Ради эксперимента, Гермиона, откажись на время от кофе и чая, пей только воду, около двух литров в день. Увидишь, как уйдёт всё лишнее, кожа посвежеет, мешочки под глазами исчезнут.
  Надо же, разглядел... От гуру ничего не скроешь, он всё видит!
  — Кофе мне... по утрам... Джордж кофеварку заколдовал так, что любой справится...
  Ну, что остановилась? Давай, Грейнджер, болтай про житьё-бытьё...
  — Так пусть заваривает зелёный чай, — Гарри не произнёс имени того, кого мы оба имели в виду, но нотки жизни из его голоса — и без того ускользающие — будто водой смыло.
  — А я никак не могу привыкнуть к тому, что Гарри Поттер расстался с очками, — сказала я, забивая на чайную тему и надеясь перевести стрелки.
  — В очках казался умнее?
  — Толковее, — парировала я, почти бессознательно желая встряхнуть его, растормошить, и, не обидев, задеть за живое.
  — Ну, хоть так, — мягкий вздох, сорвавшийся с его губ, как будто ставил печать: Грейнджер всё можно, всё простительно. — Кстати, хорошо, что напомнила, — добавил Гарри, и, пошарив в кармане, достал тот самый, подаренный Хагридом мешочек из ишачьей кожи, и вынул оттуда старый, видавший виды футляр. — На, держи!
  — Зачем мне?
  — Продашь на аукционе, — раскрыв створки, он вытащил свои знаменитые очки-велосипеды — на всех газетных колдографиях «Мальчик-Который-Выжил» по-прежнему в них. — Разве тебе не нужны деньги для благотворительного фонда?
  — Но, Гарри... — протянуть руку я не решалась.
  — Бери-бери! — настоял он. — Эльфам, оборотням или... — кому там ещё? — нужнее. Мне точно уже не понадобятся.
  Стянув тесёмки и завязав их узлом, Гарри отправил мешочек обратно в карман, а я, поместив «велосипеды» в футляр, положила раритет на стол.
  — Я могу чем-нибудь отблагодарить? Ну, кроме...
  Меня перебили резко и по-мужски нетерпимо.
  — Это слишком, Гермиона! Неужели я похож на...
  Закончил Гарри уже про себя и, клянусь, непечатно. Но его глаза смотрели прямо, не юлили. В них вдруг собралось столько горького, столько невысказанного, что меня прошиб озноб, и, передернувшись, я чуть не поперхнулась подступившим к горлу стыдом.
  Мы увязли в тягучем безмолвии. Жаждая заполнить образовавшуюся временную пустоту хоть чем-нибудь, я потянулась к забытой на столе минералке, но тут Гарри подал голос.
  — Можно твою правую руку, Гермиона? — попросил вдруг он. — Только руку, на минуту. Верну в целости и сохранности, — добавил он полушутливо.
  Я поспешно кивнула. Обретя желаемое, Гарри положил мою ладонь на свою, и, опустив вторую свою ладонь сверху, покрыл ею моё запястье. А потом замер, прикрыв глаза и задержав дыхание, сосредотачиваясь на чём-то необъяснимом.
  Отстранённо подумалось, что со стороны мы, должно быть, выглядим странно. Или это чисто целительское? Если верить книгам, то тибетские медики могут ставить диагноз по пульсу пациента.
  Любопытство одолевало. Я перевела взгляд на наши сведённые вместе руки и, невольно вперившись глазами в знакомую надпись, вырезанную на тыльной стороне его ладони, обомлела от неожиданности. В отличие от школьных времен, буквы проступали пугающе отчётливо, слова читались без малейших усилий. Четыре года назад такого не было — разглядывая его руки в аэропорту, я бы непременно это заметила.
  Все заготовленные на медицинскую тему вопросы выпали из головы, но тут же явились другие, и я едва дождалась завершения процедуры. А благодушный вид целителя, явно удовлетворённого полученным результатом, добавил мне решимости.
  — Что это, Гарри? — спросила я, удерживая его руку в своей и дотрагиваясь до выцарапанных дьявольским пером букв.
  — Особая примета, — ответил он с ощутимой небрежностью, явно продолжая размышлять о своём. — Ты будто впервые видишь, Гермиона?
  — В том-то и дело, что не впервые! — возразила я. — Только раньше, чтобы разобрать написанное, нужно было вглядываться, а теперь...
  Смежив веки, я провела подушечками пальцев по буквам: вырезанная на руке Гарри надпись прощупывалась с закрытыми глазами.
  — А-аа... это... — затянул он, высвобождая пленённую руку. — Наставник решил, что живое напоминание об одном из основных принципов Тантры мне не повредит.
  — «Я не должен лгать» — это принципиально?
  — Так точно, — ответ прозвучал по-солдатски: коротко и чеканно.
  — То есть, ты, как образцовый свидетель, должен говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?
  — Ну, да. Так оно и есть, — ещё раз подтвердил Гарри.
  — И как оно? Получается?
  — Как видишь... — как бы иллюстрируя известную присказку «куда деваться, жизнь такая», он развел руками.
  Мне не верилось. Даже если сравнивать с Роном... Впрочем, того с головой выдавали моментально краснеющие уши, а у Гарри с его невозможной лохматостью и южным загаром разве ж что-то разглядишь?
  — Как, интересно, это можно увидеть? — спросила я, недоумевая. — За твоими живописными вихрами не то, что мысли, уши и те не просматриваются!
  Вопреки ожиданиям, Гарри улыбнулся моему замечанию, и как-то чересчур благодушно.
  — У джайнов, между прочим, тоже есть Обет Правдивости, — произнёс он вслух.
  — Ой, Гарри! — отозвалась я, приправив свой возглас скептическим смешком. — Такие обеты, насколько я понимаю, возлагаются исключительно на человеческую совесть. А совесть — величина переменная. Порой люди нарушают должностные инструкции, обходя даже магические клятвы. Не так давно был случай...
  Его ответная, не в меру ироническая, граничащая с вызовом, ухмылка заставила меня прикрыть рот. Впрочем, быстро посерьёзнев, Гарри заговорил предельно обстоятельно, явно намереваясь донести до меня стержневой смысл своих принципов.
  — У нас, тантриков, всё на уровне физиологии. Ложь, Гермиона — это до жути энергозатратная штука. Мозг, пытаясь выдать измышленное за реальность и как-то утихомирить извилины, отвечающие за мораль и совестливость, вопит о помощи, вот организм и старается: впрыскивает адреналин, прокачивает кровь к голове, замедляет, а то и вовсе отключает пищеварение, вызывает сухость во рту, потому что для усиленного энергообмена нужна вода. Словом, всё как у обычных людей, только в разы масштабнее и интенсивнее. Тонкая настройка таких «кирпичей» не терпит. С этим ничего не поделаешь, приходится объясняться, тщательно подбирая слова. Или молчать. Или, как в известном пожелании, «если не знаешь, что сказать, говори правду». Не скажу, что это сильно напрягает, но, признаться, ставит иногда в неловкие ситуации, — добавил он с толикой грусти.
  — А если ты не выдержишь и соврёшь?
  Гарри встретил вопрос неторопливым, но безапелляционным покачиванием головы.
  — Сначала совру, и тут же, не сходя с места, «не выдержу», — проговорил он разъясняющим тоном, явно намереваясь сломить моё неверие.
  — Единожды солгав, перейдёшь в мир иной? — предположила я, не без сожаления сознавая, что мой голос, вопреки желанию доверять, полон скепсиса.
  — Ну, это, пожалуй, слишком, — проговорил Гарри с напускной озабоченностью, отделяя каждое слово мимолётной паузой. — Но экспериментировать не собираюсь: «удовольствие» больно дорогое! Четыре года назад скрутило так, что еле в себя пришёл — от одного только лживого «да», и ты, кстати, была тому свидетелем. Помнишь, Гермиона, нашу игру в рифмы?
  — Разве то не рецидив был? — пробормотала я в растерянности, воскрешая в памяти его скорчившуюся в судорогах фигуру, охваченную внезапным приступом.
  — НЕТ, — жёсткость его голоса пресекала, какие бы то ни было, сомнения. — Ложь обыкновенная. «Vulgaris» — как порой трунят наши ребята. А сейчас, поскольку Поттер давно не тот, что «в оны годы», реакция организма будет на порядок острее, так что... как видишь! — Гарри вновь развел руками.
  Мне и верилось, и, одновременно, не верилось. С одной стороны, кое-что читала, а с другой... Не было там ничего про «видимый невооруженным взглядом эффект», только лишь... Вот, вспомнила: «Энергия, рожденная ложью, не находит себе места в реальном мире и обращается против того, кто эту ложь произнёс». Или это одно и то же? Просто написано заумно.
  — Неужели специально так делается? — спросила я, заподозрив, что книги в очередной раз подвели. — Или это своего рода побочный эффект? От вашей, так называемой тонкой настройки?
  Гарри, усмехнувшись, вздохнул.
  — И то, и другое, Гермиона. Одно без другого не бытует. «Всё или ничего», — как принято говорить на востоке.
  — Но почему-то не принято писать в книгах?
  — Шуметь на всех углах тоже не принято, — прибавил Гарри, не то, успокаивая, не то, предостерегая, но бесхитростность его голоса заставила сердце сжаться.
  — Уязвимое место, да?
  — Ну... да, — подтвердил Гарри, и тут же, видимо желая уточнить ответ, примолвил: — В некотором смысле.
  — В каком ещё смысле? — я уставилась на него, ожидая объяснений.
  — От прямого ответа, Гермиона, можно уйти. Ну, если волею судьбы оказался в центре внимания, и по-другому никак. Хотя, наш декан таких обходных вариантов не одобряет, а когда дело касается близких людей, это, по его мнению, совершенно недопустимо. Четыре года назад, разузнав, что я заговаривал тебе зубы несколько часов кряду, он предпринял кое-какие меры... воспитательного характера, и, собственно, результат — на руке.
  — Так это было... — я прикусила язык, не в силах договорить начатое.
  — ...наказание, — бесстрастно закончил Гарри за меня. — И более чем заслуженное — с этим я сразу согласился, и потому, наверное, буквы проступают столь явственно. Всё духовное равносильно физическому — вот и впечаталось. Митхун, увидев мою ладонь на другой день, только головой покачал, ничего не смог прибавить.
  Он протянул мне свою порезанную магическим пером руку, верно желая показать, что давно выцарапал из себя всё наносное, вредоносное и сомнительное, а я смотрела на его «особую примету» и, невзирая на подступивший к горлу комок, по-прежнему пребывала в смятении. Потому как с того исторического момента прошло четыре года, а мне так ничего и не известно о нём по существу.
  Гарри писал о чём угодно и о ком угодно, только не о себе. О целебных травках, о прочитанных книгах, о своих путешествиях и даже о магических тайнах временами. Обсуждал со мной мою работу и моих эльфов, министерство в целом и Кингсли в частности, но о своих личных делах, или, тем паче, проблемах, не заикнулся ни разу! Даже намёком! Будто я не я, а какая-нибудь фифочка, с которой только о нейтральном можно.
  Ну, как верить такому другу? Как разговаривать с таким олухом?
  И где-то уже глубоко внутри рождалось не то, чтобы чисто женское (к его любовным страстям отношения не имеющее), но, безусловно, ревнивое: почему он так со мной? Раньше мне, кажется, удавалось видеть его насквозь, понимать с полуслова. Да что там в школе, когда ещё неделю назад моё сознание грела мысль, что кто-кто, а я-то знаю о Гарри Поттере побольше остальных. И вот он, облом! Грейнджер-то, оказывается, не у дел, нет ей хода за красную линию.
  Пока я предавалась ревнивым размышлениям, к моему гостю поплыл стакан с минералкой. Добравшись до рта и прильнув к его губам, он слегка наклонился, и я, словно зачарованная, с минуту наблюдала за тем, как Гарри пьёт воду, и волей-неволей припоминая, что там, у озера, он был при оружии — к ремню его брюк крепились специальные, сделанные из драконьей кожи, ножны с волшебной палочкой.
  Пустой стакан вернулся назад тем же путём, по воздуху, и гулко опустился на столешницу, невольно напоминая о том, что мой школьный друг, самый близкий мне человек буквально напичкан тайнами. А от меня, однако ж, хочет... И ладно бы откровенности!
  Рассудив про себя, что теперь-то ничто не помешает мне выведать всю его подноготную, я направилась к выходу из кухни. Прикрыв дверь поплотнее, взялась за торчащий в замке ключ и, повернув его на два оборота, обратила взор к Гарри.
  Мои поспешные манипуляции с дверной защёлкой вызвали в его лице скептически-снисходительное выражение.
  — Предупреждаю, Гермиона: если Поттер решит распрощаться, замки и прочие препятствия его не удержат, — доложил он с безмятежным спокойствием, мирно наблюдая за погружением ключа в карман платья.
  Играющая на его губах улыбка красноречиво подтверждала: отсутствие волшебной палочки — не проблема.
  — А это... на всякий случай, — сообщила я, кляня про себя свою наивность. — Чтоб знал: выхода нет!
  Вздохнув, Гарри покачал головой.
  — Куда, скажи мне, Гермиона, можно сбежать от себя?
  — В Индию. На худой конец, в парикмахерскую, — буркнула я, внезапно заподозрив, что остались на свете заведения, куда не ступала нога Гарри Поттера.
  — Да, ну? Только был я там, и не далее, как сегодня утром.
  — В парикмахерской?! — выдавила я, глядя на его лохмы и, чувствуя неловкость за сквозящее в своём голосе неверие, не нашла ничего лучше, как затянуть тупое «а-ааа...», завершившееся не менее тупым: — Зачем?
  — Вот и я думаю — зачем? Зря только время потратил.
  Руки Гарри потянулись к макушке.
  — Раньше, по-моему, они были гораздо послушнее, — сказала я, со смехом глядя на его жалкие потуги по укрощению строптивой шевелюры.
  Зрелище было презабавное: едва он отнимал пятерню, жёсткие пружинистые волосы, словно в насмешку над своим хозяином, тут же поднимались вверх и, слегка отряхнувшись, располагались на голове неописуемо живописным образом.
  — Ой, Гарри, не надо! — взмолилась я, когда вдруг увидела в этом милом безобразии нечто запредельное. — Сейчас очень красиво: чем-то напоминает лепестки хризантемы.
  — И такие маленькие спиральки на кончиках закрутились? — спросил он с ощутимой тревогой. — Ну, как у огуречных плетей.
  Я подошла поближе, Гарри склонил голову.
  — Точно! — подтвердила я, слегка ошалев от увиденного. — Слушай, а как это у тебя так? Раньше такого точно не было. Они что, сами по себе, да?
  — Угу, — обречённо хмыкнув, он опустил вниз руку. — Почувствовали, плуты, освобождение — в школе надо мной так и подшучивают. Они отрастают, как хотят и насколько хотят, а мои личные планы — дело десятое. Однажды утром я не смог подняться, потому что волосы оплелись вокруг спинки кровати.
  — И как же ты с ними теперь? — я вдруг почувствовала нечто, подозрительно похожее на боязнь, так что даже подтрунивать над его лохматой проблемой расхотелось.
  — Договариваюсь, — ответил Гарри, но, быстро сообразив, что сказанное для меня не больше, чем пустой звук, пояснил: — Пою для них. Им нравится. Мне даже удаётся увещевать их вести себя прилично и прибавлять в росте не больше четверти дюйма за сутки. На меньшее они не соглашаются.
  — Ничего себе! — воскликнула я непроизвольно. — Что же они — твои волосы — о себе воображают?
  — О-оо! — возгласил Гарри. — Это надо слышать! Они — и стоит признать, не без основания — считают, что, располагаясь на макушке, находятся гораздо ближе к высшей чакре, нежели я сам. Ну а поскольку сахасрара стоит над сознанием, то его само можно иногда... игнорировать.
  — Сознание? — как говорит Джинни, «сейчас я точно спячу».
  — Оно самое, — подтвердил Гарри. — И, соответственно, меня вместе с ним.
  — Спиральки — это признак назревающего бунта, да?
  Нехотя кивнув, Гарри улыбнулся — возможно, чтобы подбодрить себя. Он подошёл к окну, слегка раздвинул жалюзи, впустив в помещение немного июльского солнца. А потом, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, вышел на середину кухни, как-то весь подтянулся, выпрямился, и, подняв глаза к потолку, начал читать мантру.
  Вернее, он начал петь. Сначала совсем тихо, но сила голоса постепенно нарастала. Мелодия была не то, чтобы сложная, но удивительно гармоничная. Она настолько легко и естественно ложилась на душу, вплеталась в наполненный светом воздух, словно состояла не из звуковых волн, а из тонких льдинок, пронизанных солнечными лучами. И они, тихо покачиваясь, звенели как хрупкие хрустальные колокольчики, поначалу каждый на свой лад, но, постепенно подчинялись общему ритму, уступая друг другу.
  Иногда Гарри замолкал, но ощущение, что насыщенный звуком воздух продолжает вибрировать, не уходило. А он стоял, прикрыв глаза и вслушиваясь в окружающее пространство, удивительным образом соединяя в себе беспомощность и силу.
  Единство и борьба противоположностей — закон диалектики, кажется... Впрочем, не всё ли равно?
  И мои губы, давно не ведая такой открытой сердечной радости, растянулись в отрешенной улыбке.
  _______________
  ...как некий «товарищ Уидерс», ради «общего блага» заменённый на никогда не существовавшего, измышленного «товарища Огилви»* — отсылка к роману Джорджа Оруэлла «1984».

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
25. Быть собой   
Неужели таков наш ничтожный удел:
  Быть рабами своих вожделеющих тел?
  Ведь еще ни один из живущих на свете.
  Вожделений своих утолить не сумел.
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  — Гермиона... ты в порядке?
  Голос Гарри вытянул меня из райского состояния покоя и равновесия. Я слабо кивнула, оглядывая результаты его трудов и признавая, что определённый смысл в этом есть: «хризантема» исчезла, а своевольная шевелюра вернулась к состоянию «будничной лохматости».
  Но — на всякий случай — спросила:
  — А ты как? Договорился?
  — Почти. Правда, пришлось дать слово, что книжкой по макушке меня лупцевать не будут, и таскать за вихры тоже. Сегодня лишь чуток... причешут... Но это при условии, что они, то есть мои лохмы, будут хорошо себя вести, — добавил Гарри поспешно, как будто в оправдание за компромисс.
  — Какой, однако, облом... — проскрипела я, едва сдерживая смех и переходя на доверительный шёпот. — А я всё думала: чего у меня сегодня с утра руки чешутся? Как ты считаешь, Гарри, что бы им, кулачкам моим нетерпеливым, посулить, чтоб утихомирить?
  Покосившись — и, как показалось, не без опаски — на мои ладони, он пожал плечами и повинно склонил голову.
  Уяснив для себя, что большего мне не дождаться, я задала другой, вертевшийся на языке вопрос.
  — А петь... как ты этому научился, Гарри?
  — Как-как... — пробормотал он и, словно вознамерившись перечеркнуть всё, сказанное ранее, выдал одним словом: — Молча.
  — Петь молча? — переспросила я, измеряя взглядом его поджарую фигуру и невольно ожидая упомянутой на ложь реакции. Но, так и не дождавшись, выдала свои сомнения: — Не логично. Требую пояснений.
  Явно почувствовав, что в порыве откровения сболтнул лишнее, Гарри прошёлся по кухне, и, остановившись напротив меня, начал оправдываться.
  — Прости, Гермиона, но есть такие коробящие слух подробности, что о них лучше... Может, не надо, а?
  — Надо, Гарри, — пресекла я. — Иначе, согласись, трудно верить всему остальному. И стоит ли тратить время на выяснение истины, если тебя снова дурят?
  Высказав то, что думала, ждала ответа — пусть нелицеприятного, но честного.
  Мялся Гарри порядочно, раза три успел вдохнуть и выдохнуть, прежде чем выдавил из себя первые слова.
  — Со слухом у меня изначально было терпимо, но слух сам по себе настраивается, в процессе. А вот голос — он либо есть, либо нет. Ну и... когда выяснилось, что мои волосы, во что бы то ни стало, жаждут песнопений, пришлось искать обходные пути, а они оказались несколько... эксцентричными... Требовалось разработать мышцы гортани... Может, хватит на этом, Гермиона? — он посмотрел на меня почти с мольбой.
  — Нет-нет, я хочу знать всё!
  Жестко поджав губы, Гарри окинул меня таким заклинающим взглядом, что я невольно почувствовала себя если не на краю пропасти, то где-то возле кроличьей норы — той самой, в которую не мудрено провалиться, если страдаешь излишним любопытством. Но, тем не менее, продолжение исповеди последовало меньше, чем через минуту.
  — И вот, чтобы чего-то добиться, пришлось каждое утро испрашивать на кухне маленький кусочек свежего мяса, нанизывать его на... нить и... — создавалось впечатление, что насиловать своё горло, заставляя его рождать звуки, Гарри приходится здесь и сейчас, в беседе со мной. Но, поколебавшись, и, по всей видимости, решив покончить с откровениями как можно быстрее, он выдал почти скороговоркой: — ...проглатывать, а потом вытаскивать назад. И так много раз, пока голос не окреп.
  Пока я осмысливала услышанное — морщась и борясь с подкравшимся ощущением муторности — Гарри, очевидно стремясь загладить неловкость ситуации, прибавил уже с другой, щадящей интонацией.
  — К сцене меня, само собой, нельзя подпускать, но на личные нужды... вполне...
  — Мне очень понравилось, — заверила я, перебивая. — Правда-правда! Помнишь, ты писал, что индийские мантры — это совершенно особые песнопения. Специально подобранные созвучия вовлекают каждую клеточку тела в общий ритм, заставляют их почувствовать друг друга, настроиться на мир и согласие, выбрать единственно правильную частоту колебаний...
  Я умолкла, нарвавшись на его темнеющий взгляд. Молчание, натянутое и звенящее, будто бы вибрирующее. И внезапно — полное муки признание.
  — Не о том я писал, Гермиона! Не о том!
  В мёртвом безмолвии кухни раздался шум дребезжащей посуды. Стоящий на краю стола стакан соскользнул вниз, но зависнув в паре дюймов от пола, сам собой вернулся на место. Спустя мгновенье Гарри сидел на полу в позе «лотоса».
  Всё стихло. Тишину нарушало лишь надсадное гудение холодильника, чем-то напоминающее раздражённое рычание Рона: когда он, вернувшись с работы, не находит на столе еды, слова «hungryandangry» неизбежно складываются в рифму, и... опять понёс меня фестрал!
  Мысли вернулись к Гарри.
  Интуиция, которой у Грейнджер до сего дня не наблюдалось, подсказала, что надо устроиться напротив него.Так я и сделала.Щелкнув пальцами, привлекла к себе внимание.
  — Сейчас я, Гермиона, — Гарри начал сокрушенным голосом, перекосив губы в натянутой улыбке. — Не понимаю, что со мной? Скверно это. Переволновался, наверное... Точно школяр-первогодка!
  — Друзья друг друга не выдают!
  Я пыталась успокоить, хотя причина его тревоги лежала на ладони. Видимо, не всё в его теле поддаётся контролю, и это обстоятельство напрягло даже меня.
  — Ох, Гермиона... — Гарри криво усмехнулся, но зелень его глаз на миг посветлела. — Отметок нам не ставят, мы сами себя оцениваем. Так сказать, по заслугам. А стихийный выброс магии — это, однозначно — в жирный минус!
  — Да и по головке никто не погладит... — накинула я как бы невзначай, впрочем, быстро заподозрив, что сболтнула лишнее.
  Гарри от моих слов вздрогнул, и прежде чем облегчённо вздохнуть, несколько секунд сидел в напряжении, вслушиваясь в себя и напоминая чем-то взъерошенного воробья.
  — Знаешь, Гермиона, — начал он умоляюще, — давай я сам расскажу обо всём... не сразу, конечно, но... по мере готовности. Так будет лучше, поверь! И давай присядем, как люди, за стол.
  Не дожидаясь ответа, он взял меня за руки и почти мгновенно, одним складным движением оказался на ногах, помогая мне сделать то же самое.
  — Может, ты есть хочешь? — спросила я, когда Гарри устроился на стуле. — Для тебя тут ананас приготовлен.
  — А капустный листик?
  — И капустный листик! — воскликнула я, радуясь его нечаянной улыбке.
  — Позже, ладно? Пищеварение оно... отвлекает.
  Взяв со стола початую бутылку с минералкой, он наполнил водой стакан, сделал пару глотков и со словами: «Всё завязалось в тот день, когда Джинни стало плохо», начал своё повествование.
  То, что я услышала, вывернуло моё сознание наизнанку. А детектив из меня оказался никудышный.
  Давно знала, что визит Гарри в «Мунго» и его скоропалительный отъезд в Индию связаны между собой, но совместить всё это ещё и с состоянием Джинни ума не хватило. Целитель разъяснил причину её болезни вполне доходчиво и убедительно, а последующие недомогания (официальный диагноз звучал, как «упадок сил и сопротивляемости организма») объяснялись депрессией и страданиями покинутой девы, аханьями и причитаниями сердобольной матушки возведённые едва ли не в степень.
  Одержимость младшей Уизли «Мальчиком-Который-Выжил» я всегда находила нездоровой, так что особо не удивлялась. Нервный срыв — вот и весь диагноз. Джинни я сочувствовала, но осуждать Гарри не могла, а уж представить его энергетическим вампиром было и вовсе запредельно для моего понимания. Тем более что о существовании подобных, как то и дело выражался Гарри — «тварей» — Грейнджер понятия не имела.
  Моей дедукции хватило лишь на сомнения в способности «Авады Кедавры» избавить Гарри от крестража — для подобных опасений «Тайны наитемнейшего искусства» давали все основания. В одном из писем, посланных уже из Австралии, я, набравшись смелости, поинтересовалась об этом напрямую, но Гарри клятвенно заверил, что «смертельное проклятие выскребло всё подчистую, и даже сверх того», так что тревоги мои напрасны.
  Как выяснилось впоследствии (моими же усилиями), под словами «сверх того» подразумевалось некое «частичное повреждение эфирного тела», якобы приведшее к «общему ослаблению организма». Само собой, сугубо временному и не стоящему внимания.
   
  «...и вообще, Гермиона, хватит уже о болячках! Зря я, что ли, работаю над собой? Пашешь тут, пашешь, как ГЕРОЙ, с утра до ночи, а доверия к тебе — ноль. Когда лучшая подруга чуть ли не в открытую намекает, что с тобой не всё в норме, поневоле начинаешь задумываться над тем, стоило ли раскрывать карты? А ведь я, между прочим, рассчитывал избавить тебя от тревог и волнений. Не переживай за меня, пожалуйста, всё у меня хорошо.
  Ну, прихворнул. Лечусь. С кем не бывает? Откровенничаю, между прочим, только потому, что страшное позади, и, как ты смогла убедиться, я вполне способен стоять на своих двоих. Выкарабкался и жить буду. В Британию вряд ли вернусь, собираюсь учиться дальше, в одной из двух, упомянутых тобой школ. Куда уж возьмут. С авроратом, да и с министерством в целом мне точно не по пути.
  Премного благодарен Кингсли за оплату моего лечения, но от дальнейшего спонсирования, скорее всего, откажусь. Работа в «Мунго», безусловно, почетна, но малоперспективна, так что хотелось бы обойтись без излишних обязательств. Долгами, как и славой, сыт по горло, хотелось бы уже... быть немножечко собой. Помнишь, Гермиона, свои слова, сказанные на прощание?»
   
  А ведь тогда, прочитав это послание, я почти успокоилась: закрывались все, видимые на тот момент белые пятна. Разрыв с Джинни давал почву для сомнений, но ведь так хотелось верить, что эти шуры-муры остались далеко в прошлом. Сколько они там встречались? Месяц, по часу в день? Не серьёзно, и даже для скоротечного школьного романа. Через год встретились, посмотрели друг на друга... Ну, хоть режьте — не верилось мне в крепость их чувств.
  И Грейнджер в очередной раз обломалась! Теперь-то понятно, почему Гарри на время прервал все контакты с семьёй Уизли, почему просил меня ни в коем случае не откровенничать с Джинни. Ну... Отдел тайн на выезде. Вытягивать информацию из Гарри Поттера удавалось, лишь извернувшись змеёй, да и то по крупицам.
  Разумеется, он написал Джинни, как только возымел на это право. И, разумеется, довольно быстро пожалел об этом. Потому как только и делал, что грезил о своей ненаглядной, находясь от неё в тысячах миль, и не зная её по-настоящему. Эх, Гарри, Гарри! Чувствовала я, что вы с Джинни не пара, а уж в отсутствие нескольких «К» — кухни или камина, кресла и компании старых друзей, квиддича и кровати — тем более. Насилу освободился? А что ж ты, милый, ожидал? Уизли — это сила. О, мне ли об этом не знать? Сочувствую искренне. Ладно, прошло. С кем, в конце концов, не бывает?
  Стоит ли рассказывать дальше? Нет, все эти годы я осваивала глагол «to google» исключительно «из любви к искусству»!Эх, сказала бы, с какой травой употребляют таких, как Поттер — закоренелых упрямцев, да повременю пока. «Ведь этот удивительный день еще только начался, и нет ничего удивительного в том что...» Впрочем, нет: Грейнджер, в отличие от юной Алисы, сегодня только и делает, что удивляется.
  Хорошо, что я, попридержав язычок, не стала бросаться словами. Потому что дальнейшее оказалось, как в известной всему миру сказке: «всё любопытственнее и любопытственнее!..» Понять, почему Гарри боялся признаться в своём, так называемом, «вампиризме» (его послушать — так страшнее зверя нет...) я худо-бедно могла. Но какого хромоногого фестрала нужно было скрывать свою принадлежность к тантре «левой руки»? Да и к тантре в целом?
  Озвучив свои мысли, я уставилась на Гарри, дожидаясь объяснений. Он, видимо по привычке, начал с глубокого вдоха.
  — Гермиона, я даже не могу произнести вслух полного названия Школы «Кхаджурахо».
  — Потому что в нём присутствует слово «тантра»? — удивления в моём вопросе было явно больше, нежели любопытства.
  Гарри кивнул.
  — И к чему такие предосторожности? — поинтересовалась я.
  — Гриф секретности. Полное название школы будущий ученик видит только при подписании договора и, собственно, ставя свою подпись, берёт на себя обязательство хранить эту тайну.
  — Тайну? — мне не верилось. — И велика ли сия тайна?
  — Вероятно, не очень, поскольку мне всё же удаётся говорить с тобой об этом.
  — Но, Гарри... — начала я несмело, чувствуя, что извилины сплетаются узлом сомнений. — Должен же быть в этом какой-то смысл?
  — Смысл есть. Хотя бы в том, чтобы оградить ученика от излишних вопросов. Он сообщает, к примеру, своим работодателям, что учился в Школе «Кхаджурахо», где постигал традиционную тибетскую медицину. В теории она базируется на тантре, но этого невежественные люди не знают, а продвинутые не станут плеваться ядом. Ведь все эти тонкие тела, энергетические потоки, чакры — всё это оттуда, из тантрических представлений об устройстве человека. Да я, кажется, и не скрывал этого.
  — То есть, напрямую говорить нельзя, а обходными путями можно? — уточнила я.
  — Четверть века назад запреты были не в пример строже. А сотню лет назад это учение и вовсе находилось в подполье. Их вынудили, Гермиона, — пояснил Гарри, смягчая голос. — Когда на полуостров пришли арийцы — с их жестким патриархатом и кастовой системой — тантрики пережили самую настоящую «охоту на ведьм», длившуюся тысячелетиями.
  — А тантра — это матриархат?
  — Наша «леворукая» — однозначно, — подтвердил Гарри. — Женщина — это богиня, величайшая драгоценность и вообще...
  — ...руками не трогать, с поцелуями не приставать, — вставила я, вспоминая наш танец под бой часов.
  — Последнее без её согласия — совершенно исключено, — Гарри приправил свои слова резким отрицающим жестом. — И кстати, тантрикам всегда вменяли в вину обожествление женщины, причём самой обычной, из плоти и крови. Учителя объясняют это тем, что большинство мировых религий проповедуют воздержание, а наша — якобы разврат и прочее... непотребство. Подобного «добра» и сейчас хватает, стоит только нагуглить слово «тантра», и потому руководство школы считает, что в рекламных проспектах лучше обойтись без терминов, вызывающих, как минимум, недоверие.
  — И чем же ваши люди так всем насолили? — я усмехнулась, хотя сама — чего уж греха таить! — пройдясь мимоходом по верхам, тоже стала жертвой кривотолков.
  — Тантрики умудрились насолить даже магическому сообществу, — ответил Гарри. — Они — подумай, Гермиона! — они посмели утверждать, что даже магглы, следуя их рекомендациям, могут овладеть некоторыми магическими навыками. Пусть времени на это у них уходит несравнимо больше, но это возможно. И то, что для непосвящённых — чудо, для них — лишь результат тренировок и обучения.
  К примеру, есть такая чакра — свадхистана, — он положил руку на нижнюю часть своего живота. — Её стихия — вода. Так вот, если человеку удастся сконцентрировать вес тела в этой чакре, он сможет ходить по воде. А если удастся сотворить то же самое, задействовав анахату, — его рука поднялась к груди, — чья стихия — воздух, то можно подняться над землёй.
  — А ты всё это умеешь?
  — Я?! — мой нечаянный вопрос заставил Гарри издать громкий протестующий возглас. — Нет, конечно! Быть может, лет через... Нет, куда мне?! С магией своей, как видишь, не справляюсь.
  Красноречивым подтверждением сказанному служила его помрачневшая физиономия.
  — А этот ваш обязательный ритуал... — начала я с ощущением, что заступаю на огороженную красными флажками территорию. — Он что-то даёт в плане обучения?
  — Очень многое, — Гарри ответил коротко, но по его серьёзному виду и твёрдому голосу чувствовалось, что шутить с этим не принято. — Суть в том, что кундалини, пробуждённая в процессе сексуального соития, превращается в творческую, созидательную энергию; та, поднимаясь вверх, соединяется с энергией женщины, и этот, уже двойной энергетический поток, вливаясь в их объединенное на время сознание, сжигает в нём все затемнения, открывает доступ в самые глубинные его отделы. Ну, не знаю... — в задумчивости он возвел глаза к потолку и, посмотрев на люстру, пояснил: — лампы включает, что ли?
  — А у тебя как с этим дела? Всё включено? — добавила я с сомнением, так как меланхоличные нотки в его голосе наводили на определенные мысли.
  На лице Гарри, вопреки ожиданиям, проступила улыбка — несколько странная и кривоватая, но, безусловно, настоящая. Он, казалось, был рад заданному мной вопросу, и ответил предельно четко, значимыми лаконичными фразами.
  — У меня ничегошеньки не включено. В голове моей темно, как в чулане, и, как следствие, тело подчиняется разуму ровно настолько, насколько... считает нужным. А всё потому, что пока выполнить майтхуну должным образом не удалось ни разу.
  — То есть?.. Ты же говорил, что...
  Пребывая в недоумении, пытаясь сообразить, кто из нас двоих прав, я вытаращилась на него, ощущая себя застигнутой врасплох ученицей. Я что, прослушала урок? Разучилась улавливать смысл человеческой речи? Или меня опять вознамерились водить за нос?
  — Я сказал, что это — обязательный ритуал, — проговорил Гарри с расстановкой. — И от своих слов не отказываюсь. А теперь ещё и признаюсь, что был в деле, и хотелось бы надеяться, что не во вред себе.
  — Проблемы с партнёршами, да? Не удаётся найти подходящую?
  Воспроизводя в памяти начало нашего разговора, я не спрашивала, а, скорее, уточняла. Но Гарри вновь сумел удивить.
  — Я не искал, Гермиона. Я давал согласие.
  — То есть... дамы приглашают кавалеров?
  — Да, так принято, — спокойно подтвердил Гарри. — А вот отказывать богиням не принято.
  — Звучит так, словно вы там... просто танцевать собираетесь, — пробормотала я неуверенно, но, по крайней мере, высказала то, что думала.
  Гарри встретил мои слова странной, изучающей улыбкой. Словно Грейнджер вдруг удалось оседлать метлу, а он, глядя на меня, пытался прикинуть, случайно ли такое достижение а, если нет, то насколько?
  — Отчасти так оно и есть, — он, наконец, подал голос. — Поначалу, когда Шива и Шакти только присматриваются друг к другу, согласие на ритуал вовсе не означает готовности к самому сексу. С этим определяются уже в процессе. Ну, к примеру... — в поисках подходящего сравнения он пробежался глазами по кухне, — разве ужин в ресторане даёт право вести девушку в номера?
  Остановив взгляд на бутылке, стоящей на столе, оценив уровень оставшейся в ней жидкости, но, рассудив, что на двоих уже не хватит, он перелил всю воду в мой стакан и подвинул его ко мне.
  — И как далеко тебе удалось зайти... в процессе? — справилась я, принимая стакан. Но Гарри с ответом не спешил, и тогда я, проникнувшись желанием докопаться до истины, отважилась на беспрецедентный запрос: — Лингам в йони был?
  — Был, — на миг создалось впечатление, что отвечая подобным образом — коротко и безальтернативно — Гарри клал голову на плаху и, сцепив в замок руки, ожидал решения своей участи. Но последовавшее за этим уточнение вновь ввело мой разум в состояние ступора. — Один раз и до этого дошло.
  — Ну... прям... достижение... — выдавила я, смутно представляя, какой должна быть реакция на такое признание. Удача это, или провал?
  К счастью, Гарри не стал медлить с пояснениями.
  — Достижение, и немалое, — выдал он, и, несмотря на сомнительность заявления, в его голосе звучало достоинство.
  — Ну, я... так и подумала.
  Этот незатейливый комментарий будто что-то всколыхнул внутри меня. Чем-то напоминало взброс похожего на адреналин гормона, призванного ставить ребром вопрос из серии «Что делать?». Радоваться или печалиться? Смеяться или плакать? Заткнуться или любопытствовать дальше?
  Выбрала последнее. Потому что Грейнджер.
  — И как же Гарри Поттеру удалось провернуть... такое великое дело?
  — Он рассказывал анекдоты про себя.
  — Какие ещё анекдоты? — не поняла я, почему-то предчувствуя, что стрелка моих эмоций склоняется к метке «плакать».
  — Обычные, из «Придиры», — ответил Гарри. — Журналы мне Андромеда прислала.
  — А это нормально? Ну, анекдоты травить в... процессе?
  — Не совсем... Митхун попросил меня больше этим не злоупотреблять.
  — Почему?
  Внезапно подумалось, что я решаю какую-то дурацкую логическую задачку: битый час пытаюсь понять, чем дышит человек, при условии, что он может говорить только правду. Или что-то важное не договаривать — это, к сожалению, тоже не исключалось.
  Голос Гарри — ниспавший, потерявший былую твердость — подсказывал, что мы заступали на скользкую дорожку, и то, как напряглись его, сжимающие стакан с водой пальцы, лишь укрепило меня в справедливости моих подозрений.
  — Потому что объединить сознание — это значит жить мыслями друг друга: как есть, по-настоящему, ничего друг от друга не скрывая. А эти истории... пусть и надуманные... они опять превращает меня в мальчика с обложки. А мне нужно стать... немножечко собой. Только у меня ничего не получается! — добавил он в сердцах, с восклицанием и горечью.
  — Совсем ничего? — единственное, что смогла произнести вслух.
  — Совсем, — выдохнул Гарри.
  Я вдруг поймала себя на мысли, что такие короткие односложные ответы звучат до крайности пессимистично, не оставляя ни надежд, ни лазеек. А ещё поняла, что состояние его души можно читать по глазам: в печали яркая сочная зелень заметно темнела.
  Опустошив свой стакан, Гарри поднялся со стула и прошёлся туда-сюда, от окна к двери — мрачный, как грозовая тучка. Качнув головой, он откинул со лба прядь волос, обнажив свой знаменитый шрам. Впрочем, уже не шрам... И жест новый для него...
  Не знаю, что заставило меня приготовиться к худшему, только долго ждать взрыва не пришлось.
  — Так если ты козёл, то тебе ничего не поможет! — выплеснул Гарри неожиданно резко, в каком-то отчаянном ожесточении на самого себя. — А я даже не козёл, а «кактус». Как говорит Митхун, «соки бурлят, а в душу никого не пускаю». Чуть что — колючки в ход, ощетинился и вперёд!
  По идее, следовало бы как-то утешить, ободрить. Подойти поближе, взять за руку, найти слова... — это всегда действовало. Ведь я-то всё понимала: раскроешь тут душу, когда кругом один пепел!
   
  Но что-то внутри меня воспротивилось — необъяснимо, но невероятно сильно, до спазмов в животе. Быть может, просто потому, что лицемерить не хотелось. Ему врать нельзя, а мне, выходит, можно? А не стошнит? И стоило подумать об этом, как все слова утешения, вроде бы уже припасенные и готовые слететь с губ, начали таять прямо на языке и, как оголённая, лишившаяся глазури пилюля, заполнять рот вязкой терпкой горечью. С трудом подавив в себе желание сплюнуть, я напустилась на это колючее недоразумение с вопросами, от которых уже давно свербело в глотке.
  — Какого чёрта, Гарри! Какого чёрта я узнаю об этом только сейчас?! Не четыре года назад, и даже не... месяц, а сегодня, всего за два дня до... Ведь ещё два дня, и было бы поздно! Подумай об этом своей лохматой башкой!
  В первое мгновенье он выглядел опешившим и, наверное, с минуту стоял в оцепенении, молча взирая на меня и явно собираясь с мыслями. Но та руда, что выдал он на-гора, не устроила меня никоим образом.
  — Я думал, что вы с Роном — одна семья, что вы лю... что ты счастлива с ним... — начал городить он, оправдываясь, но его жалкий лепет лишь подлил масла в огонь, развязав мне не только язык, но и руки.
  В его трепотню я не вслушивалась. Мне хватило якобы риторического «Кто я такой, Гермиона, чтобы грузить тебя своими проблемами?» и якобы благородного «Рон не понял бы ни меня, ни тебя!» Взгляд наткнулся на бутылку из-под минералки, и мои пальцы тотчас сомкнулись на её горлышке.
  Я потрясла в воздухе обретённой «дубинкой», на ходу пытаясь определить, достанет ли этого, невесомого почти пластика, для экзекуции, но поскольку ничего другого под рукой не оказалось, решила, что обойдусь малым. Даже хорошо: не придётся себя сдерживать.
  Когда я, сжимая в руке «дубинку», придвинулась к Гарри вплотную, он — наивный! — ещё пытался что-то мямлить, но не шелохнулся ни от первого удара, ни от второго, ни от череды последующих. Я бы сказала, что он стоял, как истукан, безропотно позволяя себя мутузить, если бы не явное его стремление вывести из-под удара свой, видать, драгоценный зад.
  К счастью для его задницы, в тот момент меня мало волновало, куда именно опускается орудие моей мести. Всё было праведно, всё справедливо!
  — Ты ещё про «сестру» вспомни, «братец» мой недоделанный! — поливала я, целясь в ухо. — Поинтересоваться, какие у меня с Роном отношения, можно было? Или слабо? Чисто по-братски, между прочим! Без амуров!
  — Да, твой братец...
  — Вот только чирикни, ещё раз чирикни это чёртово словечко, и... штаны спущу! — взревела я, срываясь на визг и, что было сил, колошматя его по бокам и бёдрам.
  Возразить на это было нечего, да он и не пытался. Глазел на меня, как тронутый, будто впервые дошло, что его фамилия Поттер, а моя — Грейнджер.
  Но когда я, выдохшись, пытаясь справиться с подступившим головокружением, опустила «дубинку», Гарри, бесстыдно улыбнувшись, воздел руки к потолку. И через минуту-другую (не следила за временем, восстанавливала дыхание) на меня упали первые капли... дождя?
  — Что это? — спросила я, роняя изрядно помятую бутылку на пол, проводя ладонью по руке и растирая слетевшую с потолка влагу по коже.
  — Осадки, — отозвался он, продолжая улыбаться.
  — Чтобы... осадить? — чёрт, так сразу и не вспомнить, было ли такое у Кэрролла?
  Хмыкнув нечто маловразумительное, Гарри шагнул ко мне, и, обняв меня за талию, прижал к себе. Дождик был сугубо локальный, исключительно над нами, но капли падали всё чаще, забираясь в волосы и впитываясь в одежду, стекая по нашим разгорячённым телам и лицам, смывая навернувшиеся слёзы. Что-то достигало пола, и скоро вокруг нас образовалась приличных размеров лужа.
  — Я уберу, не волнуйся, — сказал Гарри, покосившись на пол.
  Будто сейчас это могло кого-то взволновать...

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
26. Орешек для Золушки   
Свершив добро, душа сильна,
  Когда не ищет воздаянья!
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Однажды папа уговорил меня прыгнуть в море со скалы: строго солдатиком и в кроссовках, дабы не отбить себе ступни.
  Сам он делал это каждый день, тишком от мамы, поскольку та не могла смотреть на его «трюкачества» хладнокровно. Слова, призванные объяснить «взволнованной женщине», что место глубокое, давно проверенное, и никакой опасности нет, не достигали цели, так что папа, забив на все попытки «утихомирить свою прекрасную леди», сбрасывал адреналин в одиночку.
  Потом, уже перед самым отъездом из Италии, уломал и меня, свою не в меру любопытную и несговорчивую дочь, мотивировав тем, что в жизни нужно всё попробовать: когда-нибудь да пригодится. Ощущения и впрямь оказались на «Выше ожидаемого», никакого сравнения бассейном и трамплином, освоенным ещё до «Хогвартса», и порядком уже подзабытым.
  Рука отца, крепко сжимающая мою; захватывающее дух падение; жёсткий, пружинистый удар от соприкосновения с водой; туча брызг и провал. Погружение в толщу воды, где размывались очертания предметов, а мир, теряя свою прозрачность, перекрашивался в зеленовато-бирюзовые тона.
  Из комнаты донёсся бой часов — два наполненных металлическим перезвоном удара, разрывающих пленившую нас тишину и встряхивающих мозги, так что где-то на грани инстинкта и рассудка затрепыхалась внезапно рождённая мысль: а ведь я только что пережила нечто похожее на прыжок с семиметровой высоты. Начиная от «Папа, ты в своём уме?» и «Мама убьет нас обоих!»; до шага со скалы, падения в бездну и почти бессознательного постижения того факта, что между дьяволом и морской пучиной закон Всемирного тяготения действует нагляднее, на уровне чувств и эмоций.
  И, кажется, впервые в жизни обошлось без внутреннего осаждающего окрика, без боязни... нет, не утонуть (море вытолкнет), но заплыть за буйки, оказаться на неподвластной разуму акватории. Быть может, потому, что увлеклась, утратила ориентиры, и незаметно для себя перешагнула грань дозволенного. Или проще: там, у привычного, вдоль и поперёк исхоженного берега уже нечего было обретать.
  А может, не стоит приписывать Грейнджер сверх меры? Да её, наивную, просто вытолкнули с мелководья на глубину и погрузили в воду с головой — напористо и безжалостно, не больно-то беспокоясь о приличиях и запросах на разрешение. Скажешь, не так?
  Истинно так! И не надо перекладывать с больной головы Поттера на свою, здоровую. Сам кашу заварил, сам пусть и выкручивается. Ему, вообще, думать полезно — чай не распрекрасная леди! Парню давно за двадцать, а в черепке ветер один. Последние извилины, того и гляди, сдует!
  Мысль пришла откуда-то извне, и в первый момент показалась не только нелогичной, а попросту абсурдной. Но минула секунда, другая, возражать и произносить «слово для защиты» расхотелось, а расслабляющее действие возымело эффект: выровнялось дыхание, и давящее нервное напряжение начало понемногу уходить. Мозг, неожиданно для себя освободившись от излишних, вбитых кем-то догм и колебаний, на минуту обмер. А потом, осмотревшись и убедившись, что опасности нет, перешёл в «спящий», без малого, режим, и ничто постороннее уже не волновало.
  Хотелось молчать, смотреть на Гарри, окунуться в его глаза и видеть мир сквозь зелёное. И где-то там, не то в тумане его радужки, не то в морской глуби и пузырьках выдыхаемого воздуха, вдруг выявились давние, до неприличия сокровенные желания, и, едва задев друг друга, лопнули, как мыльные пузыри, бесстыдно обнажая свою невыразимую вслух суть.
  — А поцеловать?
  — А по головке погладить?
  — В смысле... причесать?
  — В смысле, по макушке.
  — Дельное уточнение...
  — ...Боже, какой я гадкий!
  — Бывает... Тяжёлый случай, знаешь ли: лингам в йони был, секса не было.
  — Не логично, да?
  — Есть немного. Но как говорит Рон: «Свихнулся сам — сверни мозги другому...»
  Сработал закон Архимеда. Тот самый, выталкивающий, который действует на погружённое в жидкость или газ тело. Или, как в нашем случае, на мозговое вещество — моё и Гарри — каким-то чудом сведённое друг с другом. Сработал от упоминания привычного для губ имени из трёх букв, на чём Грейнджер — «Тролля» ей в аттестат! — однажды уже обожглась.
  Ощущения... Словно тебя, подтолкнув, силой выпихнули на берег, а ты, возвратившись в привычную вроде бы среду, вдруг обнаружил, что пару минут назад объелся жаброслей, и теперь, в связи с утратой лёгких, вынужден хватать воздух ртом. В воде-то дышалось легче: проще и естественнее.
  Гарри прижал меня к себе — сильнее, чем в начале нашего падения. Смыкая наши тела, поднимая руки выше, к плечам, и переплетая их за моей спиной, слегка касаясь моего лица своей щекой — на удивление чистой, без малейших признаков растительности — и постепенно соскальзывая вниз: к шее, затылку, ключице, словно проверяя, не стоит ли кто-то между нами? А потом я почувствовала, как его нос, моля о помиловании, трётся о кончик моего, и, похоже, лишь только это мягкое стеснённое касание вернуло нам обоим способность мыслить.
  Он первым заговорил, вернее, зашептал, склонившись к моему уху.
  — Гермиона... прости!
  — За что, Гарри?
  — Позволил себе лишнего, — он улыбнулся кончиками губ, робко и виновато. — Не специально, нет! Просто смотрел в твои глаза, и как-то оно... затянуло. Неожиданно легко! Я мог бы сразу прервать это, но... такой вот хулиган!
  — Легилименция, да?
  — Нет-нет, Гермиона! — запротестовал так, точно его хотели уличить в чём-то постыдном. — Просто медитация. Легилименция — она... в одну сторону, и с этим мне ещё... пыхтеть и пыхтеть!
  — И как же ты так?.. — спросила, но вряд ли отдавала себе отчет в существе вопроса.
  Впрочем, Гарри понял меня по-своему, ответив одним коротким словом.
  — Испугался.
  — Испугался? Чего?
  — Жалости! — с силой выдохнул он, и я вынуждена была признать, что его способность выдавать односложные ответы и вгонять ими в ступор, сравнима, пожалуй, лишь с некоторыми «талантами» Рона.
  Прикрыться недоумением было проще всего.
  — Жалеть? Тебя? Чего вдруг? Кто тут первый начал? И не по твоей ли милости мою кухню поливало дождём?
  — Всего лишь кропило, — слово было сказано с той же интонацией, что и «укроп», звучавшее ранее. — Потому как не дождь и был.
  — Хорошо, Атмосферные чары, но...
  — ...весьма примитивные и откровенно хлипкие!
  — Ну, это как сказать... — заметила я, поглядывая на его босые ступни, мокнущие в накрапанной «дождиком» лужице.
  Переступив ногами и небрежно пожав плечами, Гарри начал объяснять мне, как любил выражаться в своих посланиях, «магию по существу».
  — Скоро всё высохнет и возвратится туда, откуда пришло — то есть в воздух. Принцип тот же, что и в «Агуаменти»: собрал под потолком молекулы воды, используя их полярность и играя на разности температур. В Индии я сейчас, пожалуй, настоящий ливень устроил бы, только кому он там, в июле, нужен? — с его губ слетел иронический смешок. — А так, чтоб дождь зарядил на целый день, как в кабинете одного знакомого нам кретина — это я пас! Если помнишь, Яксли пришлось искать человека из Отдела магического хозяйства, а подвернулся Рон...
  — Как на грех! — вставила я, чувствуя неловкость и, как ни прискорбно, некоторое облегчение: о третьем лишнем жизнь напоминала не только мне.
  Знать не знаю, что у Гарри с легилименцией, но, клянусь своим малиновым дипломом, то, что творилось в моей голове, не осталось для него секретом. Подавшись назад и присмотревшись ко мне внимательнее (не выпуская, однако, из объятий), он вдруг произнёс с хозяйской интонацией, словно планируя поход в магазин и посещение отдела бытовой химии.
  — Думаю, нам нужен «Роно-нейтрализатор».
  — И только-то? — удержаться от шпильки не смогла.
  — Ну... всему своё время, — ответил он с неожиданной и, как показалось, с нехарактерной для него деловитостью.
  Хотя, чего там? Грейнджер ещё три часа назад следовало бы заречься судить о Поттере по своим меркам — давно, как выяснилось, устаревшим.
  — Упомянутый «нейтрализатор» где будем брать? — ну, спросить-то можно.
  — А это, Гермиона, исключительно моя забота, — Гарри, казалось, не замечал иронии в моем голосе. Ослабив объятия, он переместил ладони на талию и, выждав мимолётную паузу, заговорил тоном человека, переполненного серьёзными намерениями. — Сделаем так: ты шлёпаешь наверх, приводишь себя в порядок и ждёшь меня там.
  — А ты? — вопросов было куда больше, но выдавилось только это.
  — Устраняю последствия непогоды, делаю пару звонков и... далее по обстоятельствам.
  Виной всему были сквозившие в его голосе командирские нотки, а может и последнее замечание. «По обстоятельствам», — повторила я про себя, кажется, только теперь осознав, что слово уже дано — Грейнджер уговорилась на безумное предложение Гарри Поттера. По крайней мере, сам Гарри, как пишут в газетах, «мою бурную реакцию» именно так и воспринял. А я сама? Ну... как всегда. О, Господи, что ж со мной такое? Тоже мне, адмирал Нельсон! Сорвалась, устроила тут Трафальгарскую битву...
  Не то, чтобы мне хотелось пойти на попятную, и не то, чтобы я не чувствовала доверия к Гарри, но сомнения роились в голове, точно пчёлы в улье.
  С чего я вдруг решила, что со мной у него всё получится? С другими... Падмой, Парвати, Радхой, Индирой — мысленно перебирала в памяти знакомые индийские имена — не срабатывало, а со мной вдруг «раз» и «в дамки»? Поверила ему? А может он ошибается, принимает желаемое за действительное?
  Нет, я так не могу. Мне нужно знать наверняка.
  — Гарри... А ты уверен, что со мной у тебя... Ну, что помочь тебе — в моих силах?
  Он нахмурился. Вопрос явно пришёлся не по нутру.
  — Помочь? — переспросил он, невольно выказывая удивление. И словно испугавшись собственной интонации, добавил более спокойно, но с явным подтекстом «хоть горшком назови...»: — ну, хорошо, пусть будет... так. Пока.
  — Пока?
  Очевидно, расслышав в моём вопросе нечто большее, чем простое уточнение, Гарри решился высказаться более конкретно.
  — Я же не на отработку тебя приглашаю, Гермиона, — начал он, вздыхая. — На время выкини из головы такие слова, как «помощь» или «долг». И «дружба» — ...туда же. Ну, пожалуйста! Майтхуна — это любовная игра. И можно без секса, — добавил он поспешно.
  — Без секса? — вырвалось у меня. — Ну... если только — ...пока.
  Наши взгляды встретились, зацепились, и, обдав друг за друга чем-то головокружительным, восхитительно-пьянящим, мгновенно потупились, и, устыдившись непонятно чего, метнулись к полу. Но губы, как по команде, дружно расползлись в улыбке.
  — Гермиона, ты прелесть! — воскликнул Гарри, рывком прижимая меня к себе, и с жаром шепча мне на ухо: — С тобой, да не получится? Что за чушь! Да рядом с тобой все беды сжимаются до размеров грозовой тучки.
  — А потом она как рванет-рванет...
  Возможно, что-то и могло сейчас его смутить, но мои жалобы в этом списке явно не значились.
  — А ей положено, — выговорил Гарри, посерьёзнев, и слегка от меня отстраняясь, — на то и тучка. Ещё вопросы есть?
  — Есть. Два.
  — Хорошо, три, — весь его вид прямо-таки кричал о великодушии.
  — Я читала кое-что про ваш ритуал. Там нужно представлять себя богиней... В общем, не уверена, что смогу. Моё воображение, знаешь ли...
  — Господи, Гермиона! Нашла, о чем беспокоиться! Это — моя забота, целиком и полностью, — добавил Гарри, выделяя последние слова и пресекая возможные возражения.
  — А если у меня всё равно не получится?
  — Значит, грош мне цена.
  Сказал вроде бы мягко, но как отрезал. На миг показалось, что даже его тренированному терпению есть предел, и это заставило прикусить язычок.
  — Ладно, — пробормотала я, сдаваясь. — Видимо, придется поверить тебе на слово. Но... что мне делать сейчас?
  — На минутку можно под душ. Потом — переодеваться.
  — А-ааа... со мной что-то не так? — просто не видела ничего непоправимого в слегка подмоченном платье.
  — С тобой, Гермиона, всё прекрасно! — он протянул руку к моему лицу и отвел за ухо выпутавшийся локон волос. — Но вот платье... Хотелось бы чего-нибудь более... легкомысленного.
  — Легкомысленного? — переспросила я. — Даже не знаю, что из моего гардероба может подойти под это определение?
  Не то, чтобы мне хотелось его смутить, но хотя бы озадачить. Но, как выяснилось, этот герой-любовник хорошо подготовился к визиту.
  — Не волнуйся, всё предусмотрено, — с этими словами Гарри сунул в карман руку, достал заветный мешочек и, развязав тесемки, выудил оттуда трепещущий крылышками снитч.
  — Что это? — спросила я, когда мои пальцы сомкнулись на золотистом шарике, а его усталые крылышки застыли в воздухе.
  Мне ответили тихим заговорщическим шепотом:
  — Орешек для Золушки.
  Я улыбнулась, но промолчала. Всё было как-то чересчур и слишком. Держала в руке его подарок, а мысли вертелись хороводом, трепыхаясь куда сильнее, чем истомленные крылышки старого снитча.
  Гарри напомнил о себе довольно скоро, видимо, устав ждать.
  — Есть ещё вопросы? — произнёс он деловито, покосившись на часы.
  — Как он открывается? — спросила я, кивнув на снитч.
  — Просто. Прижмёшь его к губам, и... увидишь, что будет.
  Его глаза прищурились, в их густой, насыщенной зеленью глубине что-то блеснуло — по-весеннему ярко и многообещающе хитро. Это смутило, слов опять не нашлось, а пауза, выделенная мне на обдумывание, быстро подошла к концу.
  — Ну как, договорились?
  Не помню, кивнула ли я в ответ, но моё молчание, несомненно, было воспринято как знак согласия. Оставив меня (как-то чересчур резко, лишь на миг прижав к себе напоследок...), Гарри подошёл к двери и отомкнул замок, приложив к нему ладонь и повернув её разок по часовой стрелке.
  — Путь свободен! — объявил он, отходя в сторону и явно желая пропустить меня вперед.
  — А ты? — вновь выдавила я, помимо воли начиная чувствовать беспокойство — непонятное и вроде бы беспричинное.
  Не шевельнулась. Даже не попыталась сбросить охватившее меня оцепенение.
  Слегка качнув головой — вероятно, выражая озабоченность — Гарри подошёл ко мне, нащупал мои похолодевшие ладони, соединил их вместе и, накрыв их своими — горячими — поднял наши, согнутые в локтях руки до уровня груди.
  — Я не оставлю тебя, Гермиона! — произнёс он с придыханием, точно клятву. — Если только сама не прогонишь.
  Зачем он так сказал? Думает, я ещё сержусь? Или сомневаюсь в его планах? Далеко идущих — ну, судя по «...ждёшь меня там».
  Только почему вдруг там? Почему не здесь и не сейчас? Почему у нас — чёрт бы нас!.. — опять всё не так, как у людей?!
  — Гарри... — начала я, собравшись духом — и, Боже! — каких усилий стоил мне этот вопрос, — а как ваши... девушки дают согласие на поцелуй?
  Он улыбнулся. Шаловливо так, проказливо, с полнейшим — фестрал его! — пониманием щекотливости момента, но ответил как-то отстраненно, незамутненным прозаическим тоном.
  — По-разному. Зависит от неприступности богини и изобретательности юноши.
  — А просто так попросить нельзя?
  Гарри стёр с лица улыбку, заменив её туго-озабоченной, несколько рассеянной миной. Его рука потянулась к затылку, пальцы скрылись в нечесаных вихрах.
  — Можно. Теоретически.
  — А практически?
  Сквозивший в его голосе сарказм наталкивал на вполне определенные выводы, так что справилась я чисто для порядка, чтобы иметь представление о нравах, царящих в той странной школе.
  — Пошлют в джунгли. Или в поля. Или на кухню, корнеплоды чистить — но это для особо запущенных товарищей, — к коим Избранного, судя по его сумрачной ухмылке, никак нельзя было причислить. — А в целом, зависит от коварства богини и скудоумия юноши.
  — Ясно... — не то, чтобы эта ясность была осмысленной, но слово с языка сорвалось.
  — Что ясно?
  — Мало всыпала, вот что! Не учла скудоумия юноши!
  Я рванулась в открытую дверь. Непозволительно весёлый, по-мальчишески дерзкий смех настиг меня уже в гостиной. С лестницы метнула в Гарри лютый, много чего обещающий взгляд, который, впрочем, отскочил от него, как мячик, не причинив особого вреда, и не убрав с лица вызывающе довольной улыбки.
  Нет, он пожалеет... Этот корнеплод, этот шестидесяти семи дюймовый «жираф», этот глиняный горшок и... вечный тормоз!
  Будет ему богиня... Грейнджер в сад, но богиню сотворить — одной левой!
  Как любит шутить мой папа, хорошо смеётся тот, у кого есть зубы.
  И, в конце-то концов, может, стоит попробовать? Почувствовать себя богиней. Ну, хотя бы теоретически...
  И стоило мне так подумать, как в голове что-то щёлкнуло.
  Это игра, мисс Грейнджер! Любовная игра. Она уже началась, и отнюдь не по твоим правилам.
  Так что... расслабься!

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
27. Водные процедуры   
В сей мир едва ли снова попадем,
  Своих друзей вторично не найдем.
  Лови же миг! Ведь он не повторится,
  Как ты и сам не повторишься в нем.
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Снитч трепыхался где-то под потолком. Стоило на миг замешкаться, разжать пальцы, и всё — упорхнул мой золотой шарик.
  Ловить не пыталась. Смысл? «Ассио», во-первых, не действует (снитчи изначально несут на себе ограждающие чары), а, во-вторых, знала я его нехитрую тайну. Задачка-то на один зуб. Крылатый мячик наверняка тот самый, помнящий прикосновение Гарри. Точнее, его губ. Мне откроется лишь после того, как разрешу себя поцеловать. Ну, так устроен квест...
  И что ему сказать, чтоб не обидеть?
  «Знаешь, Гарри, всё это так романтично, и всякое такое... — с риском сделаться похожей на одного известного придурка из «Коллекционера», — но я, видишь ли, мечтала об этом лет семь...»
  Нет, не скажу. Не так скоро, чуточку позднее. Не потому, что вредная, а потому, что нужно дать ему почувствовать вкус победы. Читала где-то, что мужчинам это важно.
  Так что, Гарри, не волнуйся. Грейнджер, как Эшли Уилкс, «больше всех в Атланте» будет удивлена сюрпризом. Даже виду не подаст, что раскусила твою задумку, едва прикрыв за собой дверь ванной комнаты. Понимаю же: правила такие.
  ...игра у него! Да у него, как у Шекспира, «Вся наша жизнь — игра...»
  Или как у Маргарет Митчелл.
  «Он научил её играть, а она почти забыла, как это делается. Жизнь для неё была такой серьёзной, такой горькой. А он умел играть и втягивал её в игру».
  В каком-то смысле, конечно, перебор. На детство грех было жаловаться, пусть и не доставало мне простых ребяческих игр. Мама водила меня на разные развивающие занятия, на фортепиано, в танцевальную студию, но всё это было как-то по-взрослому, точно вторая школа. Гарри и Рону о своём «разностороннем жизненном опыте» не рассказывала: и без того считалось, что меня заносит временами. Но кто-то же должен был оставаться серьёзным в нашей закадычной компании?
  Никогда не сравнивала Гарри с Роном. Не поддавались они сопоставлению, они были слишком разными для этого. И, пожалуй, главное различие состояло в том, что я, как и Скарлетт на Ретта, не могла смотреть на Гарри сверху вниз — с высоты своей якобы взрослости, посмеиваясь в душе над его мальчишеством.
  На Рона могла махнуть рукой, не без презрения подумав: «Как маленький!», но с Гарри этот номер не проходил. Он мог быть невыносимо шумным и непредсказуемым, но не позволял помыкать собой. Гарри мог попросить о помощи, даже «дать списать», но никогда я не слышала от него ничего похожего на «Жалко тебе, что ли?». Он всегда оставался за главного, и что бы он не делал, Скарлетт, то есть Грейнджер, всегда об этом помнила.
  Он отучил меня занудствовать. Книги, перестав быть целью, превратились в средство, да и сама я становилась другой, пусть и медленнее, чем хотелось бы.
  На шестом курсе, когда суровая реальность, словно танк, уже подминала под себя мир, я умоляла Гарри оставить в покое Малфоя, плотнее заняться заданием Дамблдора и вообще, «взяться за ум». Тогда он, картинно закатив глаза к потолку, заявил, что мой призыв не по адресу. Поттер не «Homo sapiens», а «Homo ludens*», и — спроси у Трелони! — лишь счастливая принадлежность к этой людской породе помогает ему выживать раз за разом.
  Согласилась. Куда деваться?
  В тот страшный дождливый вечер — прежде чем сбежать от нас — Рон облегчил себе душу. Подложил нам плод своих еженощных раздумий: жутко «благоразумную» мысль о том, что партия Поттера безнадёжно проиграна. На что Гарри, сцепив кулаки, выпалил: «Пусть так! Но я намерен продолжать, хотя бы для того, чтобы подпортить чужую игру. На это — можешь быть спокоен — моих сил хватит!»
  Фразу: «Всё. Доигрался», — я слышала от него лишь однажды — когда он стоял над телами погибших в битве товарищей. Сказано было таким убитым голосом, что сдавалось, какая-то часть его души умерла вместе с крестражем...
  Флиббертигиббет! Хорошо, что вспомнила. И — подумать только! — Гарри снова в игре. Потрясающе! Лучшее, что могло с ним случиться. А то, что Грейнджер битый час не могла поверить, что его предложение — не розыгрыш?.. Ну, сам виноват. Репутация, знаешь ли...
  Нет, до неугомонных близнецов Гарри было далековато, но сотворив что-нибудь «этакое» он неизменно, якобы в оправдание, заявлял: «А может я давно мечтал?»
  С радостью плюсую. Мечты должны сбываться! Даже мои, такие казалось бы, несбыточные.
  Просто представлялось иначе. Думала: однажды он подойдёт ко мне, накроет мою руку свой, пригласит на рождественский вечер... Пусть бы просто, по-дружески. И неизменно оставалась в пролёте: Гарри всегда вёл свою партию. Что раньше, что теперь, а слово женщины (которое, якобы, закон) всего-навсего слово.
  ...матриархат у них! Кхе-кхе...
  Миссис Артур Уизли на них нет. Она б им объяснила, что к чему, и где проходит «тонкая красная линия» между патриархальным сараем (героическими усилиями её мужа худо-бедно сохраняющим свою независимость) и всем остальным, матриархальным укладом дома.
  Мои мозги тоже пытались вправить. И надо заметить, матушка Рона относится к той породе людей, с которыми не хочется вступать, в какие бы то ни было, пререкания. Если только мысленно, чисто для себя.
  «Ты, голубушка, не знаешь мужчин!» — откуда, мэм? Из тех двоих, с которыми я дружила со школы, мужчиной, в моём понимании, стал лишь один.
  «За ними нужен особый пригляд!» — неужели сбежит? Dream, dream, откройся!
  «Нет, нет, мой сын не из таких!» — тому, кто сейчас в Индии, сейчас, должно быть, икнулось...
  «Но я рада, что он в надёжных руках!» — да-да, когда у меня появятся свои дети, я пойму и возрадуюсь. Пока же... Простите, мэм, но никто не должен лгать.
  Нет-нет, Рон... ничего так. Можно сказать, нормальный — как человек, как... сосед. О, я была бы рада встречаться с ним как с другом, на праздничных вечеринках и на воскресных пикниках, а не выуживать из-под кровати его грязные носки, и не ломать голову над тем, что вкусненького предложить на десерт. Вечно открытый тюбик с зубной пастой — это, разумеется, мелочь, но вот жалость: с него начинается утро, да и вечер заканчивается им же.
  ...этот конкретный тюбик можно выбрасывать. Высох уже. Крышечку я так и не нашла — верно, Глотик куда-то умыкнул. Бритвенный станок — как обычно: непромытый, весь в присохших волосках — туда же! И... чем меньше Рона, тем лучше. Слишком много его что-то?.. Или это досадная особенность ванной комнаты?
  Бритвенный станок кое о чём напомнил. Что делать с так называемой зоной бикини? Я записана на восковую депиляцию, но это завтра, в салоне. А волосы на лобке давно достигли пяти, рекомендуемых для качественной процедуры миллиметров. Придётся удалять. Кто знает, как далеко у нас с Гарри зайдёт?..
  O, mycunt! WhatamIdoing?..
  А всего-то — быть собой. Любить. Позволяю себе мечтать о близости с тем, от кого давно без ума. Считаю эту близость не только возможной, но и желанной. И — О, Господи! — думаю об этом почти без стыда, лишь с толикой робости, и даже реакция Рона волнует как-то отстранённо, постольку поскольку. Не хочется делать ему больно, как же не хочется! Но иначе-то как?..
  Только бы он не выкатил свой крайний аргумент... Чёрт, от покинутого взбешённого жениха ожидать можно всего.
  ...усталость внезапно накрыла. И платье, определенно, впитало в себя некоторое количество пота. Стоит заползти в душ, стоит. Сейчас... Ох, что-то и впрямь не по себе стало...
  Ладонь Гарри легла на мою руку неожиданно, заставив меня вздрогнуть. Обернувшись, я встретилась с ним взглядом, и внутренне передернулась. Такие обмершие, наполненные ожиданием худшего, глаза видела на его лице лишь однажды, в палатке, через пару дней после ухода... тьфу, Рона. Ну, никак без него, никак!
  Что-то сказать надо, молчание сейчас — зло.
  — Ты... как сюда попал?
  — Как обычно.
  Зачем спросила? Дверь осталась распахнутой.
  — Пока здесь вставлен ключ, — жестом указала на дверную ручку, — с той стороны замок не открыть.
  — Ну... меня же не предупредили.
  Ох уж эта его непосредственность! Ладно, после... Не о том говорим.
  — Гарри... что-то случилось?
  — Ничего. У меня — ничего, — поправился он, но всего мгновенье спустя выдавил то, о чём его глаза кричали криком: — Гермиона... ты ведь не передумала?
  Кляня свою девичью, так некстати напавшую на меня, задумчивость, я поспешила с ответом.
  — Нет, конечно. С чего ты взял?
  Виновато пожав плечами, Гарри перевёл взгляд на зажатый в моём кулаке бритвенный станок. Прятать прибор было поздно, пришлось оправдываться.
  — Мне просто нужно немного... привести себя в порядок.
  Он отвёл глаза от моей руки. Похоже, всё понял. Только зачем-то счёл нужным уточнить.
  — Стесняешься, да?
  — Ну-ууу... — тянула, как двоечница, не выучившая урок, думая лишь о том, что — хвала своему замешательству — не успела раздеться.
  Вот бы застали меня за интересным занятием! Даром, что ли, менялся дверной замок в ванной комнате?
  — Если это, — начал вдруг Гарри, сумрачно покосившись на станок, — предназначено для интимного треугольничка, то не стоит делать этого сейчас и, тем более, самой.
  — П-почему? — ещё немного, и сделаюсь заикой.
  Только моего йога, похоже, ничто не могло смутить. Он начал объяснять, как ни в чём, ни бывало, будто речь о какой-нибудь, связанной с обычаями индусов, экзотике.
  — Там, — иэтослово, и все последующие, выделенные голосом словечки, были произнесены крайне занятным тоном — этаким тоном знатока, — у девушек кожа очень-очень нежная. К тому же, место неудобное, можно и пораниться ненароком. И вообще, такое бритьё — прошлый век.
  Клянусь, именно так Ретт Батлер объяснял дамам, что не видел панталон на улицах Парижа.
  — Хорошо, не буду, — промямлила я, чувствуя, как к лицу подступает жар, отворачиваясь и — благо, нашёлся повод — слепо запихивая бритвенный станок за дверцу шкафчика.
  — Тогда... договорились?
  — Да... ДА, — повторила я с силой, оборачиваясь и с облегчением наблюдая, как Гарри, пятясь задом, исчезает в дверном проёме.
  Клацнула защёлка. Повернув торчащий в дверях ключ, я поймала своё отражение в зеркале. Красная, как рак... То-то чувствовала, что щёки огнём горят.
  Нет, я не фригидна, но есть во мне что-то от викторианской эпохи — неизменённое даже двумя годами почти супружеской жизни. Первое время Рону приходилось уговаривать меня снимать перед сном ночную сорочку. Я соглашалась, но только в темноте, с потушенной люстрой. Несколько позже в моей спальне появился ночник, потом ещё один. «Понятно теперь... — шутливо тянул Рон, щёлкая выключателями, — для чего простецам электричество. Свою же голубушку не могу толком разглядеть».
  Джинни посмеивалась над моими не в меру целомудренными платьями, а я лишь угрюмо ухмылялась в ответ. С её братцем иначе нельзя. Короткую юбку Рон воспринимает, как сигнал к наступлению, вне зависимости от времени суток, моих на вечер планов и — увы — моего самочувствия. Так что всё фривольное, всё, что выше колена, ещё в марте пришлось сгрузить на антресоли. «С'est la vie», — что ещё скажешь?
  Это даже не стеснение. Это, пожалуй, условный рефлекс. Осторожно, самец!
  Кто-то носит дома пеньюары, платья с глубоким декольте, лёгкие восточные халатики, накинутые поверх тоненькой батистовой сорочки? Счастливые — SevenUp! — люди! Мне же несколько последних месяцев приходилось осторожничать даже с облегающими трикотажными кофточками.
  Ладно. Справлюсь. Не девочка...
  Новая порция стыда хлынула к голове вместе с кровью. Торопясь, открыла кран, сложив ладони «лодочкой», набрала воды и плеснула себе в лицо.
  Спокойно, Грейнджер, спокойно... Подключи, наконец, логику! Гарри всё знает: и о тебе, и о Роне. Следовательно, не так уж важно ему... Его — слышала? — состояние твоего «интимного треугольничка» больше волнует. Так что хватит строить из себя «невинность», хватит испытывать чужое терпение, и... живо в душевую! Парень заждался уже.
   
 
   
* * *
   
  Потоки воды, умыв лицо и остудив тело, вобрав в себя проступивший жар и пот, сбегали вниз, к ногам. Мокла под душем. Сколько уже? Минуту, две? Плевать. Справляться с волнением лучше здесь. Самой.
  Немного расслабившись, подняла вверх руки, отдавая себя во власть прохладных щекочущих струй. Они скользили по мне, лаская кожу, с трепетом и нежностью прикасаясь к грудям и облизывая задравшиеся в томительном ожидании соски. Стекали вниз по спине, осторожно, точно обрисовывая контур, огибали талию и, осмелев, прижимались к бёдрам. Шея, подмышки, округлость живота, даже мочки ушей — ничто не оставалось без их внимания.
  Ритм нарастал. В какой-то миг почудилось, что моё тело погрузилось в джакузи, и теперь вокруг меня кружат упругие шаловливые водовороты, беззастенчиво забираясь в самые потаённые места, поглаживая сокровенное — там, где хотелось, и грезилось, и мечталось.
  — Закрой глаза, — шепнул кто-то тихонько: не то снаружи — на ушко, не то откуда-то изнутри моему же внутреннему я.
  Едва не спросила: «Зачем?», но, осмотревшись, поняла, в душевой, кроме меня, никого нет. Для пущей убедительности я даже провела руками вверх-вниз и в стороны, изобразив «мельницу». Ничего, кроме воздуха, не обнаружилось, и это несколько успокоило.
  Глаза послушно закрылись. Почему-то показалось, что иногда стоит прислушиваться к внутреннему голосу.
  В темноте потоки воды заметно осмелели. Они будто ожили и, преисполнившись упругостью, превратились в нечто осмысленное и независимое. От них исходила уже не нежность, а настойчивость и страстность, и я отдавалась им помимо воли и разума, шестым или — каким ещё? — чувством ощущая, что так естественнее, а потому правильнее.
  Инстинктивно заложив руки за голову и слегка прогнувшись, ловила эти набегающие волны всей кожей, каждой её клеточкой. Они накрывали меня, водопадом окатывали с головы до ног, а потом тихо плескались где-то внизу, подбегая к ногам лёгкой морской рябью и щекоча лодыжки. Но постепенно, заново вбирая в себя тепло земли и ещё, наверное, силу ветра и шум прибоя, свет утреннего солнца и краски заката, вновь поднимались вверх, к коленям, бедрам и выше, к наполняющемуся влагой женскому лону.
  И вдруг, позабыв всякий стыд, воплотились в пальцы рук. И эти руки — определенно, мужские — легли на мои груди; слегка сжав их, скользнули вниз, к животу, к влагалищу и разгоряченному клитору, оставляя за собой сладкое томление, неудержимо разливающееся по всему телу.
  Внезапно — справившись с первым испугом — кожей, сердцем, умом осознала, что за спиной стоит он, Гарри. Явственно ощущала на себе его дрожащие от нетерпения ладони, разгорячённые чресла, плотно прижатые к моим ягодицам, напряжённый, слегка пульсирующий член. И, судорожно вздохнув, замерла в ожидании.
  Раскрывать глаза не хотелось. Боялась, что вместе с темнотой уйдет ощущение грёзы, и окажусь выброшенной на берег медузой. Я и сейчас чувствовала себя медузой — безвольной и бесхребетной, плывущей по течению — но всё же обитающей в родной стихии. Просто по-другому всё это представлялось: не так быстро и не столь вероломно. Объяснила же, что снаружи дверь не открывается... Но, с другой-то стороны, какая разница, где и как, если «давно пора»? И, чёрт возьми, кто бы устоял, оказавшись на нашем месте?
  Не понимала только, почему Гарри медлит? Можно прямо сейчас и закончить, и поздравить друг друга с прибыти...
  Поздно. Напряжение в его чреслах уменьшилось, руки расслабились, член ощутимо ослаб и, обмякнув, тихо опустился вниз.
  Уу-ууу... Пропало желание? Тоже мне, йог!
  — Ну что, отдохнула немного? Плывём дальше? — Гарри, судя по задорному шёпоту, печалиться не собирался.
  Ну, Вай-Фай, забыла совсем: у нас же другая, возвышенная цель. Майтхуна, объединение сознания, энергообмен, и прочее, и прочее... Знать бы хоть, как это «прочее» выглядит?
  Я открыла глаза, взгляд соскользнул вниз, к полу. Не знаю, что рассчитывала увидеть: наши сплетённые ноги; его ладони, лежащие на моём животе... Да хотя бы наглую, победную улыбку. Ну, если за спиной кто-то посмеивается, значит, улыбка быть должна? Пусть и без кота... Однако, несколько раз обернувшись вокруг себя и ощупав стенки кабины, заподозрила, что имею дело с чем-то необъяснимым. «Чеширский кот» растворился в воздухе, ничего не оставив на прощанье.
  Ничего не понимала. Мне всё это — прикосновения, ласки, объятия — показалось? Не может быть. Гарри был со мной! Только что слышала его голос, и звучал он чересчур явственно и живо для галлюцинации. А как же ощущение мужских ладоней на животе, талии, бедрах? А пульсирующий, наполненный желанием член? Это можно с чем-то спутать? Казалось, я и сейчас чувствовала его уверенные руки, исходящее от них тепло...
  Или уже не чувствовала? Второе вернее. Вода по-прежнему струилась по телу, сбегала к ногам, но рядом, определенно, никого не было.
  Закрыв краны, я раздвинула створки душевой и выглянула наружу. Пусто, и никакой мужской, сброшенной впопыхах одежды. Стянула с головы шапочку и потёрла пальцами виски. Ерунда какая-то... Если бы не тугие створки кабины и не тесно-ограниченное внутреннее пространство, можно было бы допустить чары невидимости или что-нибудь ещё. Нет, хлопок трансгрессии был бы слышен... Значит, портал? Или... — вот уж действительно ужас! — я просто-напросто сплю?
  Немедленно ущипнула себя за руку. Потом ещё раз — сильнее.
  — Синяк будет... — предупредил обладатель невидимой улыбки — по-философски рассудительно и протяжно, и по-кошачьи вкрадчиво.
  По голосу узнала — Гарри.
  — Ты?! А где ты? — чуть было не добавила: несносный!
  — Рядом с тобой, никуда и не уходил.
  Мои руки взметнулись вперед и вверх.
  — Но... не чувствую тебя, — призналась я, нащупав только воздух.
  — А ты глаза закрой, — посоветовал он ещё раз.
  Я решила быть послушной девочкой. Недавние ощущения постепенно вернулись — не настолько, правда, явственные, как те, первоначальные, но достаточно чувствительные. Если верить собственному телу, Гарри стоял за моей спиной и, бережно охватив меня обеими руками, шаловливо притирался к моим ягодицам.
  — Ой, щекотно! — взмолилась я, когда стало невмоготу.
  — Серьёзно?!
  — Что-то не так? — и впрямь, странная для мужчины реакция: не в меру изумлённая, без малого ликующая.
  — Всё отлично, Гермиона! — прошептал он с тихим, ранее неведомым мне восторгом. — Я боялся, что будет гораздо хуже.
  — Гораздо?
  — Думаешь, это так легко — чувствовать ауру? — удивился он. — Получается далеко не у всех, тем более, с первого раза. Я, конечно, мальчик «плотный», но ты — умница!
  — Ты тоже... ничего так, герой... — договорить «любовник» не смогла.
  — Что я, Гермиона? — его немало смущённый шёпот звучал прямо под ухом. — Тренировки до седьмого пота, вот и всё. И то: фиг бы я себя заставил...
  Он замолчал, видимо, в силу привычки не желая распространяться о своих проблемах, и, возмещая отсутствие звукового сопровождения, начал повторное наступление. Я вмиг почувствовала эту новую, волнующую энергию в его потеплевших «ладонях».
  — Подумать только, — пробормотала я, краснея не то от стыда, не то от отсутствия оного, — обжиматься с призраком...
  — Обижаешь, — он мягко захватил в плен мои руки и начал отводить назад, за спину. — Конечно, этот тип здорово «просвечивает», но обжигает-то отнюдь не холодом.
  — Иногда окатывало, как из бочки, — сказала я, припоминая свои ощущения. — А что ты такое делал?
  — О, это просто: расправляешь крылья, — наши руки медленно поплыли в стороны и вверх, — взлетаешь и... прыгаешь.
  — Ой! — он вдруг резко присел, потянув меня за собой.
  Мы камешками полетели вниз. Мгновенье спустя я обнаружила себя сидящей на корточках. Если бы меня не поддерживали, наверняка бы шлёпнулась на задницу.
  — Ну и шутки у тебя!
  — Показываю преимущества эфирного тела над физическим, — со смехом выдал Гарри в ответ на моё возмущение. — С ним можно делать, что угодно: увеличивать до размеров комнаты, сжимать в маленькую плотную горошину и ещё много чего... Покажу потом, — многообещающе закончил он, но таким тоном, будто только-только начал.
  ________________
  Homo ludens* — человек играющий

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
28. Маленькие мужские шалости   
Кто битым жизнью был, тот большего добьётся.
  Пуд соли съевший, выше ценит мёд.
  Кто слёзы лил, тот искренней смеётся.
  Кто умирал, тот знает, что живёт.
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Лёгким шлепком по попке Гарри вытолкнул меня из душевой. Не успев высказаться покрепче (заслуживало, заслуживало!), я застыла посреди ванной комнаты с открытым ртом, потому как всё дальнейшее напоминало кадры из фильма про человека-невидимку.
  Любимое, с васильками, полотенце сползло с вешалки, слегка встряхнулось и, расправившись, легло мне на плечи, но точно решив устроиться поудобнее, соскользнуло вниз по спине и, протащившись через подмышки, запахнулось спереди. Загнувшийся внутрь уголочек закрепил это импровизированное, кое-как прикрывшее мою наготу одеяние, да так и замер, очевидно, считая, что спешка нужна лишь для ловли блох.
  Для нас двоих время будто остановилось.
  Но взгляд, и отнюдь не целомудренный, чувствовался. Готова была поклясться, что рука Гарри так и осталась лежать на моей груди, и хорошо, если поверх полотенца. Впрочем, может ли какая-то ткань служить препятствием для того, кто с лёгкостью просачивается сквозь стены?
  Мысль о том, что надо привыкать — хотя бы к тому, что видят глаза и сознаёт разум — зародилась в моей голове ещё на кухне. Но воображение (опирающееся, между прочим, на логику) добавляло такие пикантные подробности, что хотелось зажмуриться и потрясти головой, отогнать от себя будоражащее рассудок наваждение. А что будет, когда ознакомят с полным списком «ненормальностей»?
  Устав от навязчивых картинок, неподвижности, молчания и порожденного им напряжения, я переступила с ноги на ногу. Полотенце, за что-то зацепившись, сползло вниз, оголив один из сосков.
  ...который — зараза! — тут же вздёрнулся вверх и успел отвердеть. Ощутила, взметнув вверх руку, пытаясь как-нибудь прикрыть это несвоевременное хулиганство.
  — Фа!.. — тихо пробормотал Гарри, без излишней суетливости (и без какой бы то, ни было, стыдливости...) отводя мою ладонь, и мягко удерживая её внизу, как можно дальше от верхнего края полотенца.
  — Ну вот, междометия пошли... — проскрипела я, на себе почувствовав, что силы в этом эфирном теле ничуть не меньше, чем в обычном.
  — Это нота, Гермиона. «Фа» — фантастика, — быстро пояснил Гарри, и видимо не желая тратить время на отвлеченные темы, забормотал счастливо и сладко, будто разговаривая с самим собой: — А ведь он чувствует меня, и, кажется, в восторге... Мы, определенно, поладим...
  Никогда не думала, что простые местоимения могут звучать столь выразительно. Голос Гарри вдруг сделался не то, чтобы возбуждённее, но, определенно, мягче и взволнованнее, а взгляд, утратив остатки целомудрия и преисполнившись бесстыдством, сфокусировался на моей обнажённой груди. Всё это повергло меня в ступор, лишив на время дара речи.
  Тихо взвыла про себя. Как-то забылось, что всего несколько минут назад ничто не скрывало мою наготу, да и сама нагота вдруг показалась не такой вызывающей, как этот восставший, покрытый «гусиной кожей» сосок с золотисто-коричневой ареолой и вздёрнутым вверх венчиком.
  О чём-то просить, напоминать о приличиях было бессмысленно. Как и ссылаться на прохладу ванной комнаты, недавно принятый охлаждающий душ и на прочие, приводящие к схожему эффекту причины (и между нами, девочками, не было у меня в том особой уверенности). Оторвать Гарри от созерцания моей «ягодки» способно было, разве что землетрясение,и он, вне сомнений, считал, что ему уже всё дозволено.
  Худшие опасения ждать не заставили.
  — Да... — мечтательно протянул он, — на ощупь — оно не то...
  Полотенце поползло вниз, но мне удалось удержать его на себе, ухватившись за край свободной рукой.
  — В чём дело? — немедля справился Гарри.
  Вопрос требовал ответа, но этот его будничный непринуждённый тон, лишь с нотками лёгкого недоумения (будто так и надо?) вверг меня в привычное состояние «сама виновата». Расслабилась, чёрт...
  — Гарри! — взмолилась я, сжимаясь в комок под его откровенно мужским, поглощающим взглядом. — Не смотри на меня так! Пожалуйста!
  — Мы же только-только познакомились, Гермиона?
  — Вот именно! — нервно отозвалась я на этот недовольный скрип.
  Вопреки ожиданиям, Гарри повиновался. Полотенце вернулось на прежнее место, прикрыв собой возбуждённый сосок. Правда, в воздухе раздалось и протяжное «у-ууу...», и многозначительное «хм-ммм...», но это было ожидаемо. В чём-то мужчины удивительно похожи друг на друга, даже мой скромный опыт давал основания для подобного заключения. Озвученный вердикт, само собой, следовало воспринимать как «случай особо тяжёлый», либо приравнивать к известному восклицанию «Боже, как всё запущено!».
  Прикрывшись полотенцем и почувствовав себя в относительной целости и защищённости, я рискнула воззвать к справедливости.
  — Не честно так! Ты меня видишь, а я тебя — нет. И где, кстати, твоё... тело?
  — Там, в кресле, — ответил Гарри с лёгкой, но ощутимой небрежностью. — Лежит, отдыхает.
  — Лежит? — переспросила я, представляя почему-то его взъерошенную, неестественно откинутую назад голову.
  Неожиданно стало не по себе. Даже страшно. Что увижу, заглянув в его глаза? Пустой, бессмысленный взгляд, как у лишённого души человека? А Гарри, вернее его эфирный двойник, подтверждал самые худшие опасения.
  — Конечно, лежит. Что ему ещё делать? Думаешь, «очкарик» способен на что-то без меня?
  — А ему твоё отсутствие не повредит?
  — Не-еее... — протяжный отклик раздался откуда-то из-под потолка. — Всё под контролем. Пульс есть, дыхание ровное, а большего ему сейчас и не нужно.
  Последние слова прозвучали совсем близко: Гарри, судя по всему, спустился на пол. Блудной снитч, стараниями своего владельца призванный к порядку, завис передо мной, лениво помахивая крылышками. А сам владелец продолжал трепать языком, не пытаясь себя сдерживать и предаваясь этому занятию со странной для постороннего глаза смесью развязности и деловитости.
  — Я предлагал пойти на дело вместе. Но разве его уговоришь? Жуткий зануда, знаешь ли... Заладил, как грампластинка: «Замок снаружи не открывается...» И дался же ему этот замок! Будто просто так, сквозь двери нельзя?
  — А он умеет сквозь двери?
  — Кто? «Очкарик»? Ну... с моей помощью. Дерево же, плотность меньше, чем у воды. Сможет, если, как следует, сосредоточится. Вот и объясняю ему: «Там тебя девушка ждёт. Хорошенькая, наверняка голенькая. Всего-то осталось — дать команду каждой клеточке, что нет ничего более важного, чем оказаться по ту сторону двери». Нет, куда там! Я, говорит, не способен на такое «двероломство». И потом, Гермиона непременно скажет: «Сочись обратно!», и как, по-твоему, мне сосредотачиваться? Вряд ли ты уговоришь её прогуляться в неглиже по коридору.
  — Здесь, между прочим, замок есть, — напомнила я, чувствуя, однако, что лёгкая, ни к чему не обязывающая болтовня Гарри, действует на меня благотворно, мало-помалу погружая в изрядно подзабытое состояние беспечности.
  — Замок, Гермиона — это жутко грустная штука, — заметил он с ощутимым сожалением. — Особенно тот, который нельзя открыть снаружи. Ни разу таких не встречал, ни в одной ванной комнате.
  — Проверял, что ли? На предмет обнаружения хорошеньких голеньких девушек?
  — Э-ээээ... — моё шутливое замечание, как ни странно, задело Гарри за живое. — К твоему сведению, нас, парней, к вам... то есть, на женскую половину, вообще не допускают.
  — А где же вы общаетесь? — поинтересовалась я, но мой, казалось бы, простой вопрос, привел Гарри в ещё большее замешательство.
  — Ну... — затянул он с очевидным намерением увильнуть от ответа. — Долго рассказывать, чуточку позже. Завтра, — пообещал Гарри, видимо уловив нарисовавшееся на моем лице сомнение.
  И, явно желая уйти от щекотливой темы, обратил моё внимание на снитч, тряхнув его пару раз. Трудно сказать, какие меры воздействия были предприняты, но его золотистые крылышки на мгновенье замерли и, словно крылья птицы, аккуратно уложились по бокам.
  — Это его, «очкарика», идея, — сообщил Гарри, переходя на доверительный шёпот. — Оно бы подействовало, но снитчи обладают исключительно телесной памятью. Душа для них — пустое место, без настоящего тела с ними не договориться и Мерлину. А ведь предупреждал этого обормота, что, тому, кто останется по ту сторону двери, целоваться придётся разве что с мячиком. Но разве его проймёшь? У него эти... правила, принципы, кодекс чести... Да что тут говорить? «Очкарик», он очкарик и есть.
  Соглашаясь — в общем и целом — с услышанным, я тихонько хохотнула. Хотела, было, поинтересоваться, когда же сбудутся мои девичьи мечты, но раздумала. В непредсказуемости, как известно, есть свои плюсы.
  А мой йог тем временем направился к двери (что без труда отслеживалось по снитчу, плывущему в том же направлении). Подобравшись к выходу, золотой мячик приостановился, прицелился и, решившись, потёрся о поверхность дерева (почему-то напрашивалось — потёрся «лбом»). Пару секунд спустя, скорее всего, попросту растолкав волокна, погрузился в древесину, как в масло. Обратно возвратился неожиданно скоро, с тем же, едва уловимым «чпоком», использовав прежнюю, собой же проделанную дырочку.
  — Yes! — доложили мне, победно демонстрируя раскрывшиеся половинки металлической оболочки.
  Спрятанный внутри тёмно-красный комочек покинул своё убежище, и прямо на моих глазах начал округляться, увеличиваться, обрастать складочками, пока вконец не растрепался и не развернулся, превратившись в лёгкий шёлковый сарафанчик. С хаотично раскиданным по гранатово-красному полю белым «горошком», с двумя парами тонюсеньких бретелек, с множеством, вшитых в корсаж резиночек — своим появлением лишний раз доказав, что не о том печалюсь.
  А перспектива влезать в бюстгальтер прямо на глазах у Гарри напрягала уже минуты полторы, стоило вспомнить о наличии этого, чисто дамского предмета одежды. Что-что, а заметить мою маленькую женскую тайну опытным, а порой и неопытным глазом не составляло труда. Собственно, никакой груди у меня не было. Нет, соски имелись, и под ними что-то прощупывалось, но... «довольно абстрактно и сугубо теоретически» (иногда, в порыве откровенности, Рон выражается более конкретно, без скидок на голубушку).
  Нет, «кто ищет, тот, безусловно, найдёт...»
  (А чья-то эфирная рука, ха-ха, судя по удивлённо-восхищённому тону её хозяина, не обнаружила под полотенцем ничего существенного)
  Вот и спрашивается: что может позволить себе девушка, не обладающая формами Памелы Андерсон? Вечером, при верхнем свете — только ночную сорочку или натянутое до ключиц одеяло. Днём проще. Днём, благодаря накладным (скорее, подкладным — под чашечки) силиконовым ухищрениям удавалось создавать некоторую иллюзию присутствия. Но все эти накладки, однозначно, не для мужского глаза, и снятый бюстгальтер никогда не оставался на виду, почти инстинктивно прячась под платьем, блузкой или другой скинутой одеждой.
  К счастью, просить Гарри отвернуться не пришлось, тем более что сомнения в эффективности этой меры усиливались с каждой минутой. Пока я предавалась грусти о силиконе, сарафанчик успел окончательно разгладиться, повернуться ко мне и задом, и передом, а, покрасовавшись, взлетел вверх и сам собой сошёл на меня через голову. Сделавшееся лишним полотенце лениво соскользнуло вниз, мягко сложившись к ногам.
  — Тебе безумно идёт красное, Гермиона, — сказал Гарри, поправляя корсаж и осаживая юбку, и, вполне возможно, подгоняя одежку по фигуре. Лиф, по крайней мере, после его манипуляций стал прилегать плотнее, а юбка заметно укоротилась.
  — Богини носят «мини»? — поинтересовалась я, бросив взгляд на едва прикрытые бедра.
  — А тебе не говорили, что прятать такие ножки под «миди» — это настоящий «форменный кошмар»?
  — Какой, говоришь, кошмар? Форменный?
  — Так точно. Потому что у девочек форма одежды — какая? — Гарри выдержал паузу. — Максимально подчеркивающая их прелести.
  — И потому платья подшиваются до уровня аппендикса? — съязвила я, хотя, учитывая длину моего сарафана, сравнение было, пожалуй, чересчур смелым.
  — Х-ммм... — а ведь он, похоже, задумался. — Честно говоря, не замечал. Как говорят наши ребята, сквозь женскую логику на халяву не продерёшься, но... неужели кто-то стал бы прятать такую красоту и попку? Не верю!
  Наверное, мои щёки окрасились под цвет наряда — зарделась от комплимента. А пока приходила в себя, в воздухе материализовался ещё один предмет — такие же, цвета спелого граната и в мелкий горошек, трусики. Всё бы ничего, в первый момент, растрогавшись их невинным, по-детски наивным видом, я, кажется, готова была прослезиться. Но, приглядевшись внимательнее (можно сказать, случайно задержав взгляд) обнаружила, что часть классических «горошин» продублирована речным жемчугом и снабжена извилистыми «хвостиками». Весьма характерными для тех «хвостатых», которые тоже белые.
  Модифицированные «горошины» располагались достаточно хаотично, но догадаться, куда направляет их инстинкт, не составляло труда. Деловито задранные вверх «хвостики» говорили сами за себя. О, эти целеустремлённые «семечки», определённо, ведали свою твёрдую дорогу к счастью, и если бы не острая необходимость узнать точное их количество, моя челюсть сейчас лежала бы на полу, рядом с полотенцем. И если не от изумления, так от последующего признания Гарри.
  — Вот, — гордо доложил он. — Точно такие же, под цвет. Жемчугом и прочими... детальками украшал сам.
  — Да их тут целая дюжина! — воскликнула я, закончив подсчёт.
  — Много разве?
  — Да, как тебе сказать... Смотря, что под этим понимать?
  На ум невольно приходило одно щедрое «пророчество» Трелони. А ну как все «детальки» достигнут цели? Белые, они ведь... начинают и выигрывают.
  Но у Гарри, хвала Мерлину, оказался свой вариант.
  — Просто счастливое число. Хотя бы потому, что двенадцать лет назад мы познакомились.
  — Ошибаешься. В отличие от меня, ты знаешь обо мне одиннадцать лет и одиннадцать месяцев. А вот у меня точно круглая дата. Впервые о Мальчике-Со-Шра...
  — Не произноси это слово! — вскрикнул Гарри, перебивая и, кажется, прикрывая мне рот рукой.
  Несколько секунд спустя, почувствовав, что могу шевелить губами, я напомнила о прерванном телефонном разговоре.
  — Между прочим, ты так и не рассказал ничего толком... А теперь вот сердишься!
  — Расскажу, — пообещали мне. — Только не здесь. Отсюда пора выбираться, так что давай, одевайся! Я бы помог, но йоги, знаешь ли, тоже мужчины, и куда больше любят освобождать женщин от трусиков. И с бретельками помочь не смогу. Бретельки придётся завязывать самой, потому что у меня тонкая моторика хромает.
  — В смысле, эфирная? — уточнила я, завязывая первый узелок.
  — Угу, — ответил Гарри, и вдруг, словно о вспомнив о чём-то важном, попросил: — Сделай ей «Репаро», Гермиона.
  — Кому? — не поняла я. — Ты же говорил, что обычные заклинания на тонкие тела не действуют.
  — Двери, — признался он виноватым голосом. — Дырка что-то не затягивается.
  — От «очкарика» такой же «след» остаётся? — спросила я, развернувшись и узрев оставленный в дереве дефект.
  — Нет-нет, от него гораздо больше! Особенно в длину.
  — И только? — в животе, где-то на уровне пупка, начало слегка потягивать, подстрекая на колкости.
  — По ширине ему, худо-бедно, удаётся уложиться в два дюйма, что, конечно, тоже «не зачёт», но всё-таки!
  — Всего два дюйма?! — возмутилась я.
  — Не «всего», а...
  — А, по-моему, ты плохо его кормишь, — перебила я.
  — Не знаю, мне не жаловался, — уклончиво ответил Гарри, а я, глядя на зияющую в двери дырочку, вдруг подумала, что просачивающийся сквозь неё дневной свет должен обладать некоторыми необычными свойствами. Например, разлагаться на спектр, или даже...
  Чёрт, нужно всего лишь выключить светильник. Но моя, потянувшаяся к выключателю рука, была остановлена.
  — Предупреждаю: я голый, — остерегающе буркнул Гарри. — На мне нет даже набедренной повязки!
  — А я, знаешь ли, догадываюсь.
  — Скорее всего, ты увидишь лишь неясное серо-голубое свечение.
  — Так ты обо мне беспокоишься? — не без ехидства поинтересовалась я.
  — А может у меня есть маленькие мужские тайны?
  — Правда? — его не в меру обеспокоенный голос прямо-таки подбивал заняться расследованием. — Обожаю тайны, особенно мужские!
  Но пока я это озвучивала, в воздухе, взявшись словно бы ниоткуда, развернулся белый кисейный халатик.
  — Хорошо, я предусмотрительный, — проскрипело совсем рядом со мной. — Сейчас сверкал бы тут голой задницей.
  — Обычно говорят «сверкать чреслами», — поправила я.
  — Ну, это... у кого что сверкает, — отозвался Гарри с видимой неохотой, проталкивая руки в рукава.
  — Эффектно выглядишь... — со вздохом проговорила я, когда «эфирное тело» облачилось в белую кисею.
  — А что со мной не так? — спросил он, очевидно, почувствовав подвох.
  — Да как тебе сказать, Шива дорогой?.. — меня распирало от сарказма, но всеми силами старалась выглядеть озабоченной. — Вроде оно неплохо, но чего-то не хватает. Твоя лохматая шевелюра и наглая рожа, конечно, не то, чтобы «очень», но без них как-то совсем пусто. Я начинаю сомневаться в том, что чья-то эфемерная задница впечатлила бы меня больше, нежели отсутствие головы.
  — О, глупая моя башка! Не удивительно, что она потерялась.
  От хохота «белый халат» слегка затрясло. Я тоже не выдержала — рассмеялась.
  — Поясок завяжешь? — попросил Гарри, когда смех немного отпустил.
  — А что мне за это будет? — осведомилась я, порассудив, что отсутствие волшебного слова даёт право на некоторую компенсацию.
  — У меня больше нет ничего, — повинился «халат», почесывая макушку — судя по задранному рукаву. — Если только... поцелуй!
  Кажется, я опешила от его ликующего, несоразмерно наглого возгласа. Но лишь на миг, ибо в следующую секунду мой же голос начал торговаться.
  — Только один?
  — Хорошо, два.
  — Три!
  — Продано! — «халат», торжествуя, вознёс рукава к потолку, явно не сразу сообразив, что поспешил стукнуть молоточком. — Что-то не так? — спросил он, подходя ко мне вплотную. — Уже жалеешь о сделке?
  — Думаю, не продешевила ли? — призналась я, и мы оба рассмеялись.
  — Закрой глаза и постарайся расслабиться, — прошептал Гарри, и видимо не желая больше сдерживаться, притянул меня к себе обеими руками.
  Пол тихо закачался под ногами.
  Наш первый поцелуй оказался чувственным и тёплым. Не сразу, но постепенно, по мере того, как ослабевало моё глупое сопротивление, вызванное, скорее, волнением, нежели в кожу въевшимся опасением выглядеть слабой, мною овладевали странные, слегка щекотливые ощущения. И, кажется, в конце я чувствовала на своих губах не только живое тепло, но и необычное упруго-пульсирующее напряжение, впервые осознавая, что эфирное тело — это, скорее, наполненный энергией и беспрестанным движением водопад, нежели море или озеро.
  Нас отвлёк звонок: кто-то стоял у парадной. Я невольно вздрогнула — только гостей сейчас и не хватало.
  — Похоже, прибыл наш заказ, — спокойно доложил Гарри, отрываясь от поцелуя. — Беги, открывай! Мы с «очкариком» сейчас подгребём.
  Отстранившись от меня, «халат» подошёл к двери и, повернув торчащий в замке ключ, открыл путь на свободу.
  — А ведь мне так и не удалось посмотреть на тебя, — посетовала я, игнорируя повторный звонок.
  — Насмотришься ещё, — «халат» тряхнул рукавом, будто отмахиваясь от моей жалобы. — Пояс ведь так никто и не завязал.
  Это решительно возмутило.
  — Какой ещё пояс? С тебя ещё два поцелуя!
  — А «очкарику» можно? — спросил Гарри и, видимо желая выгородить того, второго, затянул с прискорбием. — Он так мечтал об этом, так надеялся...
  — На что наде... — не договорив, выдала то, что думала, слово в слово: — Мечтать не вредно, вредно быть жирафом и тугодумом!
  Не знаю, что, услышав мои откровения, подумал Гарри, но «халат» склонился в глубоком поклоне, смиренно сложив на груди руки.
  Третий, раздавшийся снизу, звонок, не оставил времени на то, чтобы обуться. Кинув прощальный взгляд на босоножки и всепрощающий — на Гарри, я пулей выскочила на лестницу.
  Как правило, расстояние между гостиной и входной дверью преодолевалось за секунды. О чём, казалось бы, можно успеть задуматься? Но почему-то вспомнилось, как вчера ночью, мучаясь бессонницей и тупо пялясь в темноту, я в который раз пыталась найти ответ на свой личный гамлетовский вопрос.
  «Быть или не быть?», а если всё-таки «не быть», то насколько дорого обойдется мне такой отказ? Выдержу ли? Или вновь уговорят?
  Знать бы тогда, что в это время один лохматый юноша с палочкой, с кисточкой, с измазанным белилами пальцем (да чем угодно!) вдохновенно работал над тем, что другие лишь стаскивают, не глядя, и закидывают в никуда.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
29. Тет-а-тет   
"Ад и рай — в небесах", — утверждают ханжи.
  Я, в себя заглянув, убедился во лжи:
  Ад и рай — не круги во дворе мирозданья,
  Ад и рай — это две половинки души.
  /Омар Хайам/
   
 
   
* * *
   
  Едва взглянув на бутылку (изрядно пропыленную, с «крутыми плечиками» — характерную для дорогих вин) я забыла, кажется, обо всем. Даже о том, что стою перед курьером в коротковатом для леди сарафане и весёленьких трусиках. Уставилась на этикетку, пытаясь разобраться в малознакомом французском, но тщетно: буквы не хотели складываться в слова.
  — Шатонеф дю пап шато... — подсказал доставщик, но, так и не озвучив до конца название, начал говорить о свойствах: — Эксклюзивное красное вино из долины Роны, тона красных фруктов, состаренной кожи, трюфелей и мускуса. Прекрасный выбор, леди!
  — Да-да, — ответила я машинально, глядя на то, с какой осторожностью бутылка возвращается в тару.
  — И роллы, — мне протянули мне ещё несколько коробок, аккуратно перевязанных бечёвкой.
  Ничего не имела против японской кухни, но всё же выбор показался странным.
  — Давайте сюда, сэр, — Гарри, вполне материальный, одетый как джентльмен, появился внезапно.
  Отдав курьеру несколько крупных купюр и расписавшись в получении заказа, он выпроводил, как было замечено, «посторонних», и мы вдвоём вновь устроились на кухне.
  — По идее, следовало бы доставить это на площадь Гриммо, но дом, сама понимаешь, засекречен, — говорил Гарри якобы в оправдание, разрезая бечёвку.
  Я сидела за столом, изображая из себя «miss Idleness»* и наблюдая, как из упаковки выуживаются розетки со специями, соусник и специальные палочки.
  — Почему роллы? — спросила я, когда Гарри водрузил на край стола вторую упаковку.
  — Дай подумать, — он застыл над коробкой с ножом в руках. — Креветки и прочие морепродукты могут считаться за мясо, лосось за рыбу, а рис — за зерно. Проблема первых трёх «ма» из пяти положенных решена.
  — Почему «ма»?
  — Потому что на санскрите все пять слов начинаются с буквы «ма»: вино, мясо, рыба, зерно и майтхуна, то есть соитие, — Гарри закончил серьёзно, и уточняя, и, словно бы ставя точку. Надо полагать, с целью напомнить о сути дела, и хорошо, если только мне одной.
  Час назад, до незабываемых, пережитых в ванной комнате мгновений меня бы смутило. Сейчас всего лишь улыбнуло. Впрочем, о предстоящем ритуале почти не думалось, но то и дело ловила себя на мысли, что чувствовать себя гостьей на собственной кухне чертовски приятно.
  Кто-то суетится вокруг тебя, расставляет на столе специальные дощечки, вооружившись щипцами, заполняет их скрученным в аппетитные колёсики кушаньем. Заправляет какой-то хитрый японский чайник заранее припасёнными травами и заливает их кипятком — чуток поостывшим, как заметил Гарри, дабы максимально сохранить запахи. Все эти милые премудрости завораживали и, щекоча ноздри, давали простор воображению, потому как утопить в кружке пакетик с заваркой и сама могу.
  — А что, можно заменять одно другим? — спросила я, разглядывая содержимое стоящей передо мной дощечки. — Ведь креветки, строго говоря, не совсем мясо.
  — Ну, если мы не догматики, а люди творческие, то почему бы и нет? Давно хотел попробовать, и потом... — Гарри, похоже, сомневался, стоит ли говорить дальше, но видимо решив, что от правды не уйти, признался, — не смог представить, как выложу перед тобой крошечный кусочек отварного мяса. И кто бы принял такой странный заказ? Кричер и тот за уши схватился. Заявил, что лучше накажет себя, чем позволит хозяину кормить гостей благородного дома Блэков чем ни попадя.
  — Шантажист твой Кричер!
  — Так ты на моей стороне? — от изумления Гарри едва не разжал щипцы, рискуя выронить подцепленный ролл.
  — На твоей, конечно. Пока, — уточнила я, чувствуя, что мой скоропалительный возглас попахивает изменой «нашему правому делу». — А с Кричером, думаю, ещё успею сговориться, — подметила я рассудительно, не без удовольствия наблюдая, как удивление на лице его хозяина уступает место растерянности, а после и то, и другое прячется за мягкой улыбкой.
  Это его нежданное замешательство, точно впервые распробованное блюдо, и спровоцировало меня на чертово «слово для защиты».
  — Кричера понять можно. Мясо, небось, без соли готовиться? — уточнила я, чтобы немедленно об этом пожалеть.
  Гарри в ответ хмыкнул — неразборчиво, не разжимая плотно сжатых губ и отводя глаза. Зато мне память подсказала, что вместо соли японцы зачастую используют соевый соус, который добавляется по вкусу в уже готовое блюдо. Этим фактом, по всей видимости, так называемый «творческий» выбор и объяснялся.
  Немедленно дала себе зарок впредь быть аккуратнее. И в выражениях, и просто в словах.
  — А какой смысл в кусочке мяса, да и вообще, во всей этой трапезе?
  — Сложно объяснить. Там и своя символика, и, пожалуй, целый церемониал, который нам сейчас ни к чему, — Гарри на секунду задумался. — Но, если в двух словах, то считается, что, вкушая запретное, ты переходишь некую черту, за которой должен почувствовать себя другим человеком.Так сказать, на подъёме, — кисть его правой руки, сделав пару вращательных движений, взметнулась вверх, а по лицу скользнула неясная, с хитрецой, улыбка.
  — Неужто действует?
  На ум почему-то напрашивалось философское, древним мужем сказанное: «Parvo contentus» — довольствуйся малым, и будет тебе счастье.
  — Говорят, что да... — ответил Гарри, но по тону чувствовалось, что черта, призванная служить неким «Рубиконом», так и осталась для него малопонятной условностью, что и подтвердило его же угрюмое признание: — На всех действует, кроме меня.
  — Что ж ты так, Гарри! — не удержалась я от восклицания.
  — Менталитет не тот, — выдавил он со вздохом. — Европеец — это почти диагноз. Но женщины более одухотворённые существа, так что, будем надеяться, что для тебя не всё потеряно, и когда-нибудь...
  Его голос заглох, словно бы усомнившись в сказанном или чего-то вдруг устыдившись. Неужели думает, что Грейнджер сильно отличается от прочих британцев?
  — А если я, как и ты, ничего не почувствую, то значит, мы нашли друг друга.
  Взяв в руки полотенце, Гарри начал протирать бутылку, а я удовлетворением отметила слабую улыбку, тронувшую его губы.
  — Зато вот это работает безотказно, — сказал он, рассматривая свою физиономию в тёмном, освобожденном от пыли стекле. — Четвертое «ма», — он усмехнулся, и, обратив взор ко мне, таинственно, словно по секрету, прошептал: — Разжигает огонь любви.
  — Выходит, у нас будет не просто разврат, а пьяный разврат, — заметила я в тон ему, добавив лишь толику мрачности.
  — С эксклюзивного французского вина? — Гарри сделал оскорблённое лицо. — Это безосновательно, Гермиона! И потом, всё чисто символично, не больше пары глотков.
  — Тебе хватает пары глотков? — кажется, настал мой черёд удивляться.
  Он пожал плечами, но лёгкая беззлобная усмешка, притаившаяся в уголках его губ, сказала много больше, чем непроизвольное движение тела.
  — А пятый элемент? — память подсказывала, что звучит, как название известного кинофильма.
  — Это ты, Гермиона, — ответил Гарри, опуская на стол бутылку и одаривая меня улыбкой. — И тебя точно никем не заменишь.
  — Так уж и никем? — вставила я с мелкой шпилькой, в отместку за долгое своё ожидание.
  Когда-нибудь, возможно, что и скоро, у меня это пройдёт, но пока — увы — накатывало.
  Гарри заметил. И потому, бросив на меня тревожный взгляд, скомкал зажатое в руке полотенце и, отправив его подальше, подвинул свободный стул вплотную к моему.
  — Иди сюда, — позвал он, одновременно подхватывая меня за талию обеими руками, так что я, не успев ни опомниться, ни что-либо возразить, оказалась у него на коленях.
  И весь недобрый мир, с его бесконечными, почему-то требующими именно моего участия проблемами остался где-то там, за пределами наших объятий.
  Известный всей школе «очкарик» всегда был худощав, но никогда не казался мне мелким, хрупким или, того хуже, заморенным или тщедушным. Возможно потому, что и у самой, по шутливым, но метким откровениям папы, «всё ушло в зубы».
  Сравнение с Роном, если чисто со стороны, Гарри проигрывал. Но стоило убрать расстояние, сомкнуть ладони, переплести пальцы, и всё разом вставало на свои места. В руках Рона была сила, в руках Гарри — крепость и надёжность, и уже не вспомнить, когда я впервые почувствовала разницу. Наверное, с самого начала, в тот день, когда он нашёл меня, зарёванную, в заброшенном туалете, утёр слёзы и со словами: «Пошли на урок, а то МакГонагалл рассердится» повёл в класс.
  Сейчас его руки охватывали мои плечи, спину, талию, но как-то по-отцовски заботливо, без излишней тесноты и горячности, даря уют, но сохраняя ощущение свободы. Даже когда ладонь Гарри легла на моё колено, она не показалась мне ни тяжёлой, ни липкой, но, безусловно, мужской и лишь за это заслуживающей награды.
  — Сердишься на меня, да? — шепнул он мне на ухо.
  — Немножко, — потому как отчасти это было правдой.
  — Я просто не мог оставаться в неизвестности, — повинился Гарри. — Думал, ты обиделась или рассерчала, или что похуже... Клял себя последними словами, и, в конце концов, решился сходить, разведать, что к чему? А там увидел тебя, и всё — пустился во все тяжкие.
  — Так это всё-таки был ты?
  — А мог быть кто-то ещё? — справился он с несколько наигранной, но вполне ощутимой ноткой ревности.
  — Твой фантом. Развязный такой тип, — добавила я с лёгким пренебрежением, пользуясь безнаказанностью и незаметно для себя входя во вкус. Игра же.
  — Ну, он... — Гарри замялся, верно, не зная, как выразить словами свою вторую сущность, — отрывается иногда. Ворчит, что я, де, отягощаю его условностями, но, в принципе, его можно понять...
  — ...и даже простить! — ввернула я, кажется, заставив кое-кого на миг усомниться в своём слухе.
  Развернув меня к себе, лицом к лицу, сосредоточив на мне взгляд и поймав моё отражение своими тёмными, слабо пульсирующими зрачками, он вдруг выдал неожиданный, несколько провокационный вопрос.
  — Целовались?
  — Да! — призналась я, поддразнивая новоявленного ревнивца высунутым кончиком языка.
  — А подробнее?
  — Ну... сложно объяснить. Особенно, когда об этом расспрашивают таким вот, непомерно взыскательным тоном.
  Моё замечание прошло мимо. Гарри и ухом не повёл, не улыбнулся, некоторое время смотрел на меня, не мигая, точно гипнотизируя, а потом потянулся губами к моей щеке, но оторвал их, едва её коснувшись. Оставив на моей коже горящий след, и об него же будто бы обжёгшись.
  — Так? — он уставился на меня в ожидании ответа, и его демонстративная суровость (в сочетании с объятиями) раззадоривала не хуже выпивки, толкая на новые вольности.
  — Нет, не так, — для большей убедительности я мотнула головой.
  Вторая попытка потребовала от него некоторой подготовки. Ему зачем-то понадобилось сделать выдох, затем глубокий вдох, и меня уже подмывало поддеть его йоговские штучки на свой острый язычок, но он вдруг прижался к моей, неостывшей ещё щеке и носом, и губами, и ласково об неё потёрся, постепенно выпуская из себя воздух.
  — Щекотно... — призналась я, счастливо ёжась от разбегающихся по коже мурашек, которые заставили не только подумать о том, что лёгкий пушок на лице есть даже у женщин, но и почувствовать эту тонкую, ни с чем несравнимую вибрацию, исходящую от моей же, вроде бы незаметной глазу растительности. — Но всё равно не так, — добавила, наткнувшись на его плутоватую улыбку и вопрошающий взгляд.
  — Он целовал тебя в губы?! — сердито возгласил Гарри.
  — А что, нельзя? — негодование, сквозившее в его голосе — вроде бы вполне искреннее — порядком смешило.
  — Мы с ним так не договаривались!
  — А я думала, моего согласия более чем достаточно, — ответила я, «стыдливо» опуская глаза и стараясь не замечать срывающегося с его губ возмущения.
  — Так-то оно так... — Гарри отзывался с нескрываемым скрипом. — Но всё равно, Гермиона, свобода плохо на него действует. Придётся провести с ним воспитательную беседу и некоторое время никуда не выпускать.
  Он говорил, как владелец пса, вынужденный надевать намордник на своего нашкодившего питомца.
  — А кто же из вас двоих главный? — поинтересовалась я, немало уже развеселившись, но якобы делая зарубку на будущее.
  — Я, разумеется, — прямолинейный тон и соответствующий взгляд говорили сами за себя. — Да этому типу, между прочим, от роду немногим больше трёх месяцев!
  — Тогда боюсь, у него всё впереди... — протянула я не без опаски, в качестве утешения легонько погладив своего йога по кончику носа.
  Уже и своего? Да ты, Грейнджер, однако, собственница!
  Гарри усмехнулся (счастье, если не моим, сугубо мысленным откровениям), но промолчал, а новый звонок в дверь не дал раскрыть рта мне.
  — Это подарок, Гермиона, — сообщил Гарри, бросив взгляд на часы.
  — Но... зачем? — отчего-то смутилась.
  — Просто так, Гермиона, просто так.
  Неловко пожав плечами, он спустил меня с колен, открыл дверь и, проводив меня взглядом, прижался спиной к косяку.
  Подарком оказался роскошный букет. Хрупкие белые розы с нежными, почти полупрозрачными лепестками в пышном облаке мелких беленьких цветочков, которыми обычно дополняют композиции.
  — Гарри, да ты... волшебник! — тонкий аромат цветов так затуманил голову, что на ум приходили одни лишь банальности.
  — Через несколько часов, в полночь, будет ровно двенадцать лет, как я узнал об этом.
  Его тихий голос и несмелая улыбка подействовали на меня не лучшим образом.
  — Ой, Гарри, прости! — зачем-то начала извиняться. — Тебя тоже ждёт подарок...
  И ведь не сразу, дура, сообразила, что про почтовый ящик лучше помалкивать, а ничего другого у меня не припасено. Счастье, что Гарри пресёк мой ретивый порыв.
  — Отложим до завтра, — три слова, и почти умоляюще: — Хорошо?
  Я поспешно кивнула.
  — Тогда... устроим цветы?
  Не дождавшись ответа, положила букет на рабочий стол и перерезала стягивающую стебли ленту. Решив, что для белых роз хрусталь подойдёт более всего, достала вазу из шкафа и, залюбовавшись сверкающими на солнце гранями, продемонстрировала её Гарри. Невольно краем глаза отметив, как сжимаются его кулаки.
  Нервничает, что ли? Странно...
  И вдруг, стянув оберточную плёнку, разглядела затерявшуюся среди стеблей и листьев карточку, а на ней выведенные красными чернилами слова: «Гермионе от Гарри с любовью».
  А ведь о любви до сих пор не было сказано ни слова!.. В том, единственно важном для меня смысле.
  Что это? Просто вежливая форма (сама ставила в письмах «С любовью, Гермиона) или нечто большее? Но... почему таким образом, а не в словах? Не потому ли, что бумага всё стерпит?
  Сердце заколотилось учащённо и по-предательски неровно.
  Не оборачивалась, страшась увидеть его лицо — не выдержала бы ни спокойствия, ни снисходительной улыбки. Не торопясь, набрала воды, взяв нож, подрезала стебли и опустила цветы в вазу. Медлить далее было уже не прилично, но — чёрт! — щеки пылали, как пара раскалённых углей.
  Ладно, была, не была... — резкий разворот, и наши взгляды встретились.
  Он нервничал. Заметно. Побледнел и напрягся так, что, кажется, забыл дышать. Смотрел на меня, почти не моргая. Ждал.
  Боже, что сказать?
  — Гарри, тут записка...
  — Я знаю.
  — Это ведь не... — подступившая к горлу сухость мешала говорить, — просто так... или?
  К чему там это вопросительное «или»? Как будто — лягни меня фестрал! — нужны мне какие-то прочие варианты? Но слово уже сорвалось с языка и теперь висело в воздухе подобно натянутой струне, нелепым своим звоном предупреждая о том, насколько всё хрупко, и как пугающе тонки связывающие нас ниточки.
  Короткий ответ Гарри только добавил неопределенности.
  — Тебе решать.
  — Мне? — опешила от такой щедрости. — Писал ты, а решать мне?
  Гарри промолчал, позволив себе лишь лёгкий кивок.
  Ничего не понимала. Стояла, схватившись за край столешницы, силясь согнать в кучу расползающиеся мысли. Чего он ждёт от меня? Я должна определить, всерьёз это его «с любовью» или так, дань вежливости и старой дружбе? Но со мной такого... — никогда. Так ведь не принято, чёрт возьми!
  Голова шла кругом. Опустив глаза, разглядела свои босые ступни, колени, бёдра, едва прикрытые короткой легкомысленной юбкой.
  Господи, я уже, наверное, целый час так хожу! Видел бы меня... О, нет, только не Рон!
  От его «Гермиона, я тебя люблю!» — выдаваемых по поводу и без — всё чаще накатывало желание сплюнуть. Поражалась порой, как всё это проходит мимо Рона? Понятно, что толстокожий, но всё-таки...
  Какая же я, Господи, глупая! Ведь Гарри видит больше, чем обычный человек. Он-то точно не мог не заметить моей неадекватной реакции, и потому оставил выбор за мной.
  Да будь выведенные его рукой слова обычной вежливостью, разве стал бы он так переживать?
  Я подняла глаза. Гарри по-прежнему смотрел на меня. Но стоило нашим взглядам соприкоснуться, как тишина, сковавшая собой воздух, покрылась трещинами и мелкими осколками рассыпалась по полу.
  Не знаю, откуда взялись слова. В таких случаях говорят: из сердца.
  — Без любви, Гарри, мне было бы грустно принять твой подарок...
  — Без любви, Гермиона, здесь не было бы ни меня, ни моего запоздалого признания!
  Мы обменялись улыбками. Чуточку повинными, точно это было нашим долгом — извиниться друг перед другом за долгое непонимание.
  А потом Гарри шагнул ко мне, а я — к нему.
  С моей головой творилось что-то странное (то ли есть, то ли нет?..), но всё остальное, к счастью, оказалось на месте. Наши губы встретились, соприкоснулись, слегка приоткрывшись, дали свободу чувствам, и пол вдруг поплыл из-под ног.
  Вместе с остатками сомнений, взаимных подозрений, глупых обид и угрызений совести, никому сейчас не нужных.
  До завтра.
  Если новый день когда-нибудь наступит.
  _______________________
  miss Idleness* — мисс Праздность
  *ШАТОНЕФ ДЮ ПАП ШАТО ДЕ БОКАСТЕЛЬ (CHATEAUNEUF DU PAPE CHATEAU DE BEAUCASTEL) — полное название вина из долины Роны.
  Глубокий рубиновый цвет. Богатый аромат, тона красных фруктов, состаренной кожи, трюфелей и мускуса. Сбалансированный, щедрый вкус насыщен специями, перцем и лакричником. Великолепно интегрированная кислотность, тонкие танины и долгое послевкусие.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
30. Норикакатта фунэ   
Дни — волны рек в минутном серебре,
  Песка пустыни в тающей игре.
  Живи Сегодня. А Вчера и Завтра
  Не так нужны в земном календаре.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  — Страшный я, да?
  — Почему страшный?
  — А глаза, зачем закрыла?
  — Зачем, что?.. — я захлопала ресницами, как глупая пустоголовая кукла. — Да ну тебя, Гарри!
  Боже, он улыбался... Проказливая самодовольная улыбочка растянулась через всю его физиономию, от уха до уха, а в глазах собралось этакое невинно-недоуменное: мол, не настаиваю, не хочешь — не смотри... Страусёнок ты мой...
  Про птичку — может и бред, но всё остальное точно присутствовало. В сердцах, в надежде встряхнуть сбивающиеся мысли крутанула головой.
  Да ему сейчас, что ни скажи... У него этих острот, как «подвигов», а у меня первый настоящий... трепетный... долгожданный... Поцелуй, снёсший крышу и давший почувствовать себя любимой. Не во сне, а по-настоящему, без каких-либо «я сама придумала».
  И в самом деле: ну его, йога этого!
  Только он, подлый мой насмешник, никуда не делся. Зато разделяющая наши тела воздушная прослойка как-то подозрительно быстро истончилась и улетучилась, оставив после себя непривычную, волнующую тесноту и тепло, обильно растекающееся от солнечного сплетения по груди и шее, по рукам и ладоням; по животу и ниже.
  И неподражаемый такой голос: одновременно строгий и снисходительный, якобы дающий шанс на исправление.
  — Придётся повторить. Давай, закрывай глаза!
  — Зачем?
  — Что, не страшно уже?
  — Ой, Гарри... Какой же ты...
  — ...гадки-и-й, гадки-и-й! — вывел он, шаловливо растягивая гласные, непреложным своим тоном «да, я такой!», и, не дав мне раскрыть рта, приблизил свои губы к моим.
  Лёгкое их прикосновение — лишенное какой бы то ни было жадности или агрессивности, и даже вполне понятного мужского нетерпения — вновь отогнало прочь все измышления разума. Осталось лишь ощущение близости, но и оно не напрягало больше, казалось естественным: будто кто-то, приставленный свыше, пресытившись нашими пытками, ослабил, наконец, постромки, предоставив нас двоих самим себе.
  Я чувствовала его губы — мягкие и тёплые, чуть влажные — а больше, кажется, ничего. Ни его торс, плотно прижатый к моему телу, ни охватившие меня мужские руки уже не волновали так, как наши слившиеся в поцелуе уста. Неужто такое возможно? Без властного захвата, без смачного обсасывания, а просто так — прильнуть и, не отрываясь, впитывать в себя вкус и запах любимого человека.
  Меня пошатывало — очень медленно, почти неощутимо. Или это Гарри исподволь, тихо-тихо водил головой из стороны в сторону, увлекая за собой мои дрожащие губы и творя тем самым нечто неописуемое, заставляющее затаить дыхание и, поймав свою волну, довериться ей без остатка.
  Как лошади в загоне... Видела, как стоят они, прислонившись друг к другу продолговатыми мордами, и плавно покачивая гривастыми длинными шеями.
  — Всё хорошо, Гермиона?
  Похоже, предавшись грезам, я проворонила тот момент, когда Гарри отвёл свои губы и отстранился.
  Почему-то, открывая глаза, подумала, что эти волшебные минуты не повторятся уже никогда. Нет, будущее виделось вполне приемлемым, но другим. Хочу я этого, или не хочу, но всё в нём будет чувствоваться иначе, и с этим ничего не поделать.
  — Она задумалась глубоко и печально... О чём, интересно?
  Преисполненный иронии голос вторгся в мои размышления как-то вдруг, напоминая, что тем, кто позволяет себе лишнее, придётся подыскивать объяснения.
  — О том, какой у нас поцелуй? Чисто по счёту: второй или пятый?
  — Боже, как я мог забыть?! — прошептал Гарри, прикрывая рот рукой, будто в испуге. — Поцелуи — они, дело такое... Счёт любят.
  — Ну, не то, чтобы тупо подсчёт... Но, говорят, мужчины быстро к ним привыкают, — как всегда некстати дала знать о себе закостенелая с детства привычка, и — кровь из носу — захотелось выдать что-нибудь нетривиальное.
  — И кто ж такое говорит?
  — Одна американская писательница, ещё в начале прошлого века. Если дословно, то: «Первый поцелуй мужчина срывает украдкой. О втором умоляет. Третьего требует. Четвертый берет без спросу. Пятый снисходительно принимает. Все остальные — терпит», — и, справедливости ради, имелась в словах Хелен Роуленд своя доля правды. И не к мужчинам одним лишь применительно.
  — Хм-ммм... — Гарри почесал затылок в раздумье. — Надо же, не знал. Но чую: что-то в этом есть...
  Хмыкнув ещё разок, он убрал руку с моей талии и даже подался назад на полшага. А после, демонстративно расположив обе руки по швам и вытянувшись в струнку, замер передо мной в стойке «смирно», никак не вязавшейся с играющей на его губах каверзной улыбочкой.
  — Что это значит, Гарри?
  — Как что? — тон его вопроса соответствовал не раз опробованному доводу «сама напросилась». — Целуй же! Твоя очередь. Я всё стерплю! — и впился в меня взглядом.
  Мгновенье спустя, вероятно, проникшись моей растерянностью, он немного наклонил голову, с рыцарским великодушием подставляя щёку. Мне оставалось лишь подняться на цыпочки и приложиться к ней губами, а следом помянуть одного симпатичного плюшевого мишку, которого немало расстраивали длинные слова. По крайней мере, вид у Гарри был соответствующий — этакий тоскливо-удивлённый.
  — У-уууу... — тянул он, почесывая скулу, хотя его кислая мина и без того достаточно красноречиво намекала, что простить подобное измывательство над камасутрой можно лишь законченному «синему чулку».
  — Скверно получилось, да? — шутки шутками, но даже это показное уныние взывало к некоторому покаянию.
  — Да, как тебе сказать?.. — его ладонь легла на «потерпевшую» щёку, отчего улыбка сделалась совсем уж вымученной, как у страдающего зубной болью человека. — Обижать не хочу, но и терпеть такое...
  Гарри рассмеялся, едва договорив последнее слово, и, не дав мне опомниться, схватил в охапку, обрушивая на меня целый град лёгких беглых поцелуев.
  Щекам досталось более всего. Они разгорелись от такой дерзкой атаки, жар разлился по всему лицу, и когда его донельзя довольная физиономия, явно любуясь содеянным, застыла напротив моей, я, не выдержав, осторожно потрясла головой. Как собака, только что вылезшая на берег и стряхивающая с себя воду.
  — Ну что, жива? — его голос, вроде бы участливый, был, однако, полон издёвки.
  — Ты специально, да? Чтобы заслать подальше чёртову нумерологию?
  — А то! — воскликнул Гарри, явно обрадованный моей «прозорливостью».
  — Так в щёчку ж не считается! — и хотя мысль пришла в голову секунду назад, именно она вдруг показалась единственно верной.
  — Да? Не подумал, — он опять почесал затылок. — Впрочем... Классная, слушай, идея!
  — Быстро же ты согласился, — посетовала я, шестым чувством сознавая, что яма моя уже вырыта. Сама постаралась.
  Вот надо было мне «умничать»! Какого, спрашивается, Дамблдора?
  — Третий поцелуй, значит? — процедил Гарри сквозь зубы, деловито покачивая головой. — Которого мужчина, благодаря некой просвещенной мадам, волен требовать.
  Выговорив последнее слово с ощутимым нажимом, он ухмыльнулся, смерил меня этаким «сочувствующим», заставившим подобраться взглядом, и, не особо церемонясь, положил свои ладони мне на уши. Но вдруг отпустил. Не то, осознав моё смятение, не то, благородства ради, решив проявить милость к осуждённому. Но хваткие мужские пальцы, быстро добравшиеся до моих слабых кулачков, и насмешливый его шёпот недвусмысленно давали понять, что никакое это не помилование, а всего лишь малая отсрочка казни.
  — И почему наши ребята до сих пор не в курсе? Всего-то третий поцелуй, а какие возможности!.. И не тупо тёртый хрен, а настоящее какао*!
  — По-моему, им лучше оставаться в неведении, — осадила я. — Дабы в какао не измазаться.
  — Ну... согласен, — выдавил Гарри с неохотой, и тут же, обнажая свою хулиганскую сущность, многообещающе причмокнул языком, по моей, надо полагать, вине оставшимся не у дел: — Но с тебя этот... штрафной! Ибо не фиг портить хороших мальчиков! Их, знаешь ли, воспитывали, воспитывали...
  Довольно ухмыльнувшись, он подхватил меня на руки и, разок прокружив, опустился вместе со мной на стул.
  — Щас, — вот так: коротко, но многообещающе.
  — Угу, — выдавила я, устраиваясь у Гарри на коленях и внутренне готовясь к неизбежному.
  Но он почему-то медлил. Обхватил меня обеими руками, прижал к себе, словно маленькую девочку и, слегка покачивая, осторожно коснулся губами моей щеки. Убрав за ухо выбившуюся прядь, подушечками пальцев пробежался по шее. Я поёжилась, и он тотчас убрал руку.
  — Передумал, да? — не без удивления уловила в своём голосе тоненькие нотки надежды.
  — Не-а, — ответил Гарри, покачивая головой — не то в задумчивости, не то просто так, отрицая мою версию. — Решил оставить на сладкое.
  — Чего вдруг? — справилась я, ощущая, однако, в себе некоторое послабление.
  — Есть хочу, — прагматично заявил он. — Йоги, знаешь ли, тоже хотят кушать. Не ты ли жаловалась, что меня, де, плохо кормят? Так вот: есть шанс поправить положение, — прибавил Гарри со всей серьёзностью, игнорируя мои несмелые смешки.
  Слегка приподнявшись, но, не спуская меня с колен, он придвинул стул поближе к столу. Вернее, стул сам последовал за ним, но это уже не удивляло.
  — Видишь ту японскую «плоскодонку» с толстой креветкой на борту? — осведомился Гарри, облюбовывая первую жертву и, дождавшись моего кивка, попросил: — Будь добра, направь-ка её ко мне в рот.
  — А сам-сам-сам?
  — Руки заняты, — выдал он в ответ и, набравшись не то дерзости, не то откровенной наглости, пристроил обе свои ладони к моим бёдрам. Одну фактически к пятой точке.
  — А две другие?
  — Тоже, — отвесил он, тёплым ветерком пройдясь по моим босым ступням и лодыжкам.
  — Ну, коли так... — не то, чтобы я ломалась или набивала себе цену, но стоило, стоило выслушать измышленные им «оправдания».
  — "Норикакатта фунэ", — как говорят японцы. Что означает — "Если сел в лодку, надо отчаливать".
  — Ты, вроде, в Индии жил? — спросила я, усмехаясь.
  — И что? Думаешь, в нашей школе нет японцев? Скоро сама убедишься, что... «фуне» — это лодка.
  Пауза после «что» показалась мне неоправданно долгой, но я сочла за лучшее не заострять на этом внимания. Впрочем, как и на японских порядках. Расщепив бамбуковые палочки, и быстро усомнившись в их надёжности, решилась действовать наверняка, то есть руками.
  — Какое, говоришь, тебе «фуне»? — запросила я, прихватывая с дощечки приглянувшийся ролл. — Ну же, будь хорошим мальчиком!
  Язык, однако, не подставили. Почти не раскрывая рта, действуя исключительно губами, Гарри захватил креветку и утянул её за щёку. Начал жевать.
  — Ну как, съедобно? — поинтересовалась я, когда стало невмоготу смотреть на его уморительно-сосредоточенную физиономию.
  — Вполне, — ответил Гарри, зачем-то сохраняя серьёзность. — Выживу. И готов рисковать дальше.
  Он опять потянулся к моей руке, но, вопреки уже всяким правилам, едва нащупав губами ролл, призвал на помощь зубы и откусил половину. Опасаясь, что оставшийся в моей руке кусочек вот-вот развалится, я отправила его в рот себе, заслужив тем самым полное одобрение своего сотрапезника.
  — Между прочим, — начала я, наблюдая, как одна из двух чашек наполняется чаем, — эти японские штучки кладутся на язык целиком.
  — Да? Не знал. А между тем, невежество — это грех, — добавил Гарри нравоучительным тоном, отчасти компенсировавшим нарисовавшееся на его лице удивление. — Жуткий, но, к счастью, поправимый. Так что, потягиваем чаёк и начинаем всё сначала.
  Он поднёс к моим губам наполненную до половины чашку, дал отхлебнуть несколько глотков, остальное допил сам. Потом, облюбовав «фуне», нарочито вежливо попросил меня «открыть клювик», а когда японский рисовый рулетик — хитро закрученный, начинённый всяческими вкусностями — устроился на моём языке и начал понемногу таять, сказал, что «кое-кто здесь похож на хомячка». В отместку я, не говоря ни слова, выбрала самый большой ролл и с удовольствием сплавила его Гарри. И когда наши щёки, освободившись от еды, вернулись к исходному состоянию, мы, не выдержав, обменялись смешками.
  А потом повторили процесс ещё раз, и ещё раз, мало-помалу опустошая чайник и ближайшую к нам дощечку. Гарри то и дело шутил, нахваливал японскую кухню и, как казалось, совершенно не был склонен к чему-то обстоятельному, так что его предложение «поговорить по существу» застало врасплох.
  — Стойкое такое подозрение, что слишком многое мною пропущено, — сказал Гарри, встретившись с моим удивлением. — Расскажи о себе, Гермиона. Как жила эти годы и...
  — ...как дошла до жизни такой? — закончила я с грустью.
  — И это тоже. Если, конечно, считаешь нужным, — быстро уточнил он.
  — Тебе не понравится.
  — Не понравится, — повторил Гарри, соглашаясь, но как-то благосклонно, мол, жизнь есть жизнь, и нечего тут стесняться. — Тем не менее, я готов выслушать всё, что ты скажешь. И даже постараюсь обойтись без добавочных вопросов.
  С колен он меня так и не спустил, ещё немногим раньше заметив, что «он такой, как все мужчины», и «свою женщину намерен держать как можно ближе к телу». Развернул меня так, чтобы видеть моё лицо, устроил поудобнее и, демонстративно убрав с ушей свои непокорные лохмы, обратился в слух. Но я, не зная с чего начать, молчала.
  — Почему ты считаешь себя не свободной, Гермиона? — спросил Гарри, выждав несколько минут. — Ведь ты не связана Непреложным Обетом, и даже не беременна.
  Я тихо хмыкнула.
  — Про беременность я бы сразу сказала.
  — Верю. Только первые недели женщина может и не знать об этом, а Поттер, какой-никакой специалист, — его ладонь накрыла мою руку, как бы давая понять, что информация проверенная.
  — Ну, здесь явно не тот случай... — начала, было, я и вновь замялась, волей-неволей признаваясь себе в том, что раскрутить Грейнджер на откровенность — та ещё проблема.
  — Та-ак... — протянул Гарри, одним коротким словом выказывая и понимание, и удивление, и спокойное желание разобраться в ситуации. — Ой, Гермиона... Поверь, я видел такую «чепуху», по сравнению с которой вся прочая чепуха... Как там дальше?
  — Толковый словарь, — подсказала я.
  — Вот-вот! — обрадовался Гарри. — Люблю старину Кэрролла. Кстати, он смог бы помочь нам своими цитатами. Я даже готов подать пример.
  — Валяй! — я согласно махнула рукой.
  Гарри начал неторопливо, вкрадчиво и, само собой, несерьёзно.
  — Давным-давно, кажется, в прошлую пятницу...
  — Что-то не помню у Кэрролла такого?
  — И не надо, — пресёк Гарри. — О ком тут речь? О том, давно почившем математике или о тебе? И вообще, Поттер только начал, а ты уже на него с ножом!
  — Ладно-ладно, — проворковала я, сдаваясь и включаясь в игру. — Продолжай, пока не дойдёшь до конца. Как дойдёшь — кончай!
  Не знаю, что я такого сказала, только Гарри поморщился — слегка, будто бы от перцу — но, влив в себя остатки чая из нашей общей кружки, довольно быстро оправился и, улыбнувшись, приступил к задуманному.
  — По-моему, Гермиона, всё достаточно просто. Однажды, посмотрев вокруг, ты сказала себе: «Если в мире всё бессмысленно, что мешает выдумать какой-нибудь смысл?»
  — А ещё зачем-то решила для себя, что серьёзное отношение, к чему бы то ни было, в этом мире является роковой ошибкой.
  — План, что и говорить, был превосходный: простой и ясный, лучше не придумать.
  — Да нет, пожалуй. Скорее другое. В этом — апчхи! — супе, то есть плане было слишком много... а-а-а-пчхерцу!
  — Но, несмотря ни на что, ты всё же решилась сунуть голову в кроличью нору?
  — Видишь ли, Гарри... Бывают такие минуты, когда тебе абсолютно всё равно. А если тебе всё равно, куда попасть, то тебе все равно, в какую сторону идти.
  — Но есть же элементарные правила безопасности, Гермиона. Скажем, если разом осушить пузырёк с пометкой «Яд!», рано или поздно почти наверняка почувствуешь недомогание.
  — Рассудила, что положение у меня безвыходное, а так я хоть брыкаться могу.
  — И при всём при этом, надо заметить, она всегда давала себе хорошие советы, хоть следовала им нечасто.
  — Зато смогла на собственной шкуре убедиться, что во всём есть своя мораль. И была очень довольная тем, что сама обнаружила вроде как новый закон природы.
  — Ну, прелесть прямо... — свою реплику Гарри произнес довольно хмуро, с этаким мученическим выдохом, а последующие слова зазвучали и вовсе предостерегающе: — Только больше так не делай! Чудеса, как и положено, случаются... Но это не каждому дано!..
  — Лично проследишь?
  — Не то слово! — сердито отвесил Гарри. — Глаз не спущу.
  Словно бы в противовес всему, заявленному ранее, последнее, начисто лишённое иронии обещание вышло весьма суровым. Но и утешительным.
  _________________________
  Какао настоящее = Theobroma cacao L. — дерево из семейства стеркулиевых. Родина — тропики Америки. Культивируется как пищевое растение в тропиках Африки и Азии ради семян, из которых получают шоколад и порошок какао.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
31. Непостижимая суть магии   
Свою слепить бы жизнь из самых умных дел —
  Там не додумался, тут вовсе не сумел.
  Но Время — вот у нас учитель расторопный!
  Как подзатыльник даст, так малость поумнел.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  Вероятно посчитав, что слов одних недостаточно, и решив продемонстрировать мне своё всевидящее око, Гарри приподнял правую бровь указательным пальцем, от чего в его лице обрисовалось что-то инквизиторское.
  — Теперь и вправду страшно, — дабы немного остудить этого завзятого поборника здорового образа жизни, я не поскупилась на драматические нотки. — Но у меня есть смягчающие вину обстоятельства. Дело-то не в яде как таковом, а в особенностях организма.
  — И что же с ним не так? — спросил Гарри, отводя руку от глаза. В его вопросе, помимо любопытства, чувствовался профессиональный интерес.
  — Хилый оказался, — ответила я, озвучивая вынесенный целителями вердикт. — И никто не может назвать настоящую причину. Впрочем, ознакомившись с моей школьной медицинской картой, специалисты из «Мунго» были, мягко говоря, поражены. Отравление Оборотным зельем, а потом, практически следом, Заклятие Оцепенения, и всё это в тринадцать лет, когда идёт половое созревание, и, как утверждают твои индусы, формируется эфирное тело. Этим, по словам эскулапов, и объясняется моя неустойчивость к подобным зельям.
  — Вполне возможно. Помнится, Дамблдор, едва увидев кошку Филча, сказал, что «мы имеем дело с искуснейшей чёрной магией», а с ней, как известно, шутки плохи, — судя по рассудительному, без тени наигранности тону, Гарри вознамерился взять тайм-аут. — А Рон как к этому отнёсся?
  — Негативно. Но он, как ты, надеюсь, догадываешься, изначально был против каких-либо «шнапсов», препятствующих естественному процессу размножения. Только вот беда: интересы наши в корне не совпадали.
  Мрачно ухмыльнувшись, я в который раз подумала о том, что, если бы не ретивое желание Рона заделать мне младенца, не было бы этой скоропалительной свадьбы, и наш «гражданский брак» (он произносил эти слова с неизменным сарказмом) продлился бы ещё пару лет. А там — кто знает? Возможно, Грейнджер дозрела бы до того, чтобы узаконить отношения — так сказать, естественным путём. Ведь нам с Роном удалось неплохо продвинуться по части интима, и через год совместной жизни всё выглядело уже далеко не так грустно, как вначале.
  А первые недели, избегая не особо желанного секса, я допоздна засиживалась у компьютера, и, чтобы привлечь моё внимание, Рональду Уизли приходилось устраивать стриптизы. Он включал музыку и дефилировал взад-вперёд перед столом, постепенно освобождаясь от одежды. Позже это безобидное время вспоминалось со смехом.
  Но как же округлялись его голубые глаза, когда я пыталась втолковать, что обнажённый мужской торс и ярко выраженный «стояк» сами по себе не впечатляют меня от слова «совсем». А если и впечатляют, то, скорее, с обратным эффектом: не взывают к немедленному совокуплению, а заставляют внутренне сжиматься, и приходится делать над собой усилие, чтобы хоть как-то снять это непроизвольное напряжение.
  Однако мало-помалу наши постельные дела наладились. То ли Рон стал сдержаннее, то ли мои собственные гениталии, приобретя некоторый опыт, очнулись от спячки. То ли ласки, лишённые «хватательного» и «сминающего» приёмов (непонятных моему разуму) уже не казались чем-то пещерным. Так или иначе, но желание защитить своё тело, облачившись в шкуру мамонта, понемногу отошло, и однажды я обнаружила, что вставленный в меня «поршень» уже не натирает, не ощущается как нечто чужеродное, а доставляет вполне ощутимое удовольствие.
  Возможно, помогло и то, что я никогда не пыталась имитировать оргазм. К чему вводить быка в заблуждение, если ты не корова? Пусть учится. Хоть чему-нибудь! В гробу я видала его задетое мужское самолюбие. Если, орудуя пятернёй, головку твоего клитора затирают так, что, того и гляди, свихнут, почему я должна молчать? И не надо долбиться в меня со всей силой, путая влагалище со ступкой, член с пестиком, а шейку матки с варёной картофелиной.
  Рон сам всё испортил. Именно благодаря его «великой мечте» и неуёмному желанию «пришпорить обстоятельства» мне пришлось сменить зелье, и результат дал знать о себе всего через пару месяцев. После Хэллоуина я почувствовала первые признаки дискомфорта, а вскоре — собственно, уже к Рождеству — ощущение дурноты сделалось настолько стойким, что продолжать дальше в том же ключе было бы безумием. И это несмотря на резкое ограничение половой жизни как таковой.
  Последний раз мы с Роном занимались сексом первого марта, отметив тем самым нашу вторую годовщину и, как оказалось, поставив жирную точку. Закономерную, на мой взгляд.
  Плюнуть надо было, конечно, на именины «суженого» и отказать, но... Эх, потоптал бы кто-нибудь Грейнджер с её несносным «но». Леди захотелось настоящего кайфа, леди не находила ничего утешительного в прочих альтернативных способах, подсказанных Рону не то сестричкой, не то сердобольными братьями, не то кем похуже.
  Думала: сойдёт. К зелью не прикасалась больше двух месяцев и вроде бы неплохо себя чувствовала. Но затравленный организм сказал своё резкое «фе», и меня стошнило прямо на простыни. Рон был так впечатлён, что какое-то время не подступал к моей кровати.
  Как и когда люди понимают, что они друг другу чужие? Когда им нечего сказать, или когда перестают слышать свою вторую половинку? И то и другое, наверное. Нет чего-то главного, объединяющего, сглаживающего всяческие недоразумения, и обычные житейские мелочи, ещё вчера вроде бы неприметные, вдруг начинают являть себя с самой уродливой стороны.
  Нас с Роном связывал секс, как мужчина он был интересен мне преимущественно в постели. Стоило разойтись по разным спальням, и я перестала находить смысл в нашем совместном существовании под одной крышей. Разговоры о магазине, точнее бесконечные сетования на высокую аренду и падающую выручку, наводили тоску, а «клёвые» придумки Джорджа я предпочитала обсуждать с автором изобретений. Моя же работа интересовала Рона не больше, чем меню «Трёх мётел».
  Однажды вечером, вызвав своего благоверного на чистосердечный разговор, я предложила расстаться, да хотя бы разъехаться на время, чтобы отдохнуть друг от друга. И себе же хуже сделала.
  Рон ничего не хотел слышать. По его словам, у нас были «временные сложности, кната ломаного не стоящие», и достаточно «перестать маяться фигнёй»... Возразить ему по существу было трудно. Да, мы разные, но разве это мешало мне стонать под ним от удовольствия? И если не в деньгах счастье, то почему меня беспокоит его бизнес?
  Разговор едва не закончился сексом. Рон горел желанием во что бы то ни стало доказать, что я в корне не права, что дети — цветы жизни, а он, Рональд Уизли, готов стать образцовым отцом, и вообще — какие такие «разные характеры», когда всем известно, что противоположности притягиваются? Словом, дорогая, «раздвигай ножки», и всё встанет на свои места.
  В тот вечер меня спасла волшебная палочка. Благоразумие оказалось сильнее возбуждения. Вырвалась из его рук (якобы в туалет), потом «Отключись!», и следом лёгкая модификация памяти с внедрением сцены «большого траха» (только вот чем я думала, выбирая этот вариант?). А ведь пять лет назад поклялась, что «больше никогда»! Использование подобных методов преступно, на близких людях — тем более.
  Да просто не выход это, а лишь усугубление ситуации.
  Утром Рон проснулся в прекраснейшем настроении, в полнейшей уверенности, что «вопрос решён положительно», и, естественно, с надеждой повторить столь успешно начатый процесс. Еле отговорилась, сославшись на бурную бессонную ночь. Потом подоспели критические дни, и, в конце концов, «я передумала, дорогой...» Изумруды из Индии прибыли в разгар конфликта и, разумеется, улучшению климата не способствовали.
  «Да помню я, что он монах! Сам скоро... туда же. Пасторский ошейник под горло, и... постели мне у камина, дорогая!»
  — Вот это да! — подумала Алиса. — Это я прямо не знаю, что такое!
  Цитата донеслась откуда-то извне, и звук этот (или движение мысли?) заставил меня вздрогнуть.
  — Гарри? — пискнула я, насилу оправляясь от захлестнувших моё сознание воспоминаний. — Что ты делаешь в моей голове?
  — Подслушиваю.
  — Приятно иметь дело с честным человеком! — пожурила я, впрочем, незлобиво.
  — Не виноватый я, ты думаешь громко. Я терпел, терпел... — Гарри отвечал с завидной, почти детской непосредственностью. — Я объясню потом, почему на меня нельзя сердиться.
  — А я сержусь?
  — Ну... мало ли?
  — Добавить могу, кому мало, — ответила я с усмешкой, покосившись на помятую бутылку, зачем-то оставленную под окном у батареи. — А сердиться... Спасибо, но сегодня мне, право, не хочется.
  — Правильно! — воскликнул Гарри, в порыве благодарности чмокнув меня в щёку. — Лучше продолжать отчаиваться. Думаешь, в чайнике что-то осталось, или стоит заварить ещё?
  Он усмехнулся — несколько натянуто и как-то коряво, словно и впрямь намереваясь отстрадать положенное по распорядку время.
  — Я бы не настаивал, Гермиона, — начал Гарри, не дождавшись ответной реплики. — Ты сама всё расскажешь... когда-нибудь. Но сейчас вижу: тебя что-то тревожит, беспрерывно и не на шутку. Переживаешь из-за Рона, да? Быть может, нам стоит сказать ему обо всём? Ну, прежде чем продолжать дальше. Вообще-то, это было бы честнее.
  — Но вряд ли разумнее, — заметила я.
  — Гермиона, — моё имя он выдохнул из себя вместе с воздухом, истомлено и пронзительно, — я не хочу быть ни честнее, ни разумнее. Я хочу избавить тебя от тяжёлых мыслей и прочих отвлекающих моментов. Хочу, наконец, понять, что за свадьбу вы затеяли? Точнее, услышать твою версию.
  — А с Роном всё ясно?
  — Да не совсем. Но его мнение волнует меня... — Гарри испустил нечленораздельный, похожий на хмыканье звук, — ...как мюмзики в мове.
  — Значит, он тебе ничего не говорил?
  — Вроде ничего. А должен был сообщить что-то существенное?
  — Ну... мало ли? По старой дружбе.
  — Ох, Гермиона... — Гарри вновь произнёс моё имя на полном выдохе, качая головой и словно бы оправдываясь за невысказанное «Где та дружба?», но вслух проговорил лишь: — Мы не ссорились, Гермиона, мы просто-напросто выросли, и наши дороги разошлись.
  — А я, говоря по правде, полагала, что Рон попытается перетащить тебя на свою сторону. К счастью, ошиблась.
  — Или к несчастью, — мягко поправил Гарри. — Поскольку я пребываю в полном неведении, и тебе придется отдуваться за двоих. Так что давай, начинай! Не стесняйся только, здесь все свои.
  Он призвал на помощь улыбку, чтобы немного меня подбодрить. А пока я собиралась с духом, тоном знатока выдал своё, йоговское:
  — Есть асаны, помогающие избавиться от застоявшегося воздуха. В нижних отделах лёгких, бывает, скапливаются отработанные, насыщенные углекислотой газы. Постарайся выдохнуть это из себя. Просто, на раз-два. Станет легче. А я... Я — весь внимание.
  — Ты сочтёшь меня помешанной и вообще разочаруешься, — предупредила я.
  — После полудюжины раздавленных на брудершафт «фуне»? — его брови взметнулись вверх. — Навряд ли. Разве я не говорил, что в тантре нет греха? Пользу можно извлечь из всего, кроме невежества. Так что давай, раз-раз... очаровывай!
  — А ты откуда начал подслушивать? — как ни крути, а задавать вопросы было легче, чем признаваться в содеянных грехах.
  — С работы палочкой, — ответил Гарри, очевидно имея в виду имитацию «ночи любви». — Кстати, Рон до сих пор пребывает в неведении, или как?
  — Или как, — буркнула я. — Позже сама призналась. Думала, это заставит его заглянуть правде в глаза.
  — И что? Помогло?
  — Не-а. Рон меня простил.
  Повисла пауза. Гарри таращился на меня как на ненормальную, переваривая услышанное и явно силясь отделить зёрна от плевел.
  — М-да... — выдавил наконец он, не отводя застывших в изумлении глаз. — Всё страньше и страньше... Кажется, начинаю понимать Рона. Хотя, готов признаться: ваши взаимоотношения — это что-то с чем-то! Может, скажешь уже, что держит вас вместе?
  — Долг жизни, Гарри.
  К чёрту колебания! Как бы ни было тяжело, прямой разговор необходим нам обоим, и глупо тянуть резину дальше.
  — Долг жизни? Ну... это я вряд ли смог бы почувствовать.
  И вроде бы не услышала я ничего определённого, но голос Гарри был преисполнен таким граничащим с хладнокровием спокойствием, что вздох облегчения вырвался из меня сам собой. По крайней мере, сомнения в моём здравом уме и твёрдой памяти не были высказаны, а это что-то да значило, и боязнь быть непонятой уступила место любопытству.
  — А этот долг как-то проявляется?
  — Магия, — просто ответил Гарри, но, скоро сообразив, что слово само по себе ни о чём не говорит, начал пояснять: — У постороннего человека, то есть волшебника, нащупывается относительно легко. Но поскольку некто Поттер задолжал тебе как минимум одну жизнь, то всё упирается в этот персональный барьер. По-настоящему я ощущаю только его, на остальное меня, увы, не хватает.
  — Значит, понятие «долга жизни» применимо не только к врагам? — уточнила я, чувствуя, как рассасывается собравшийся в груди комок.
  — Нет, конечно. С чего ты взяла?
  — Понимаешь, Гарри...
  Острое желание двигаться нахлынуло как-то вдруг, вместе с подоспевшими эмоциями, и я, недолго думая, вскочила на ноги и прошлась по кухне.
  — Понимаешь, Гарри, — повторила я, вновь приблизившись к столу и упёршись взглядом в непочатую бутылку с соевым соусом, своей формой чем-то напоминающую шахматную фигуру, — Рон мне не верит! Говорит, что у меня этот...
  — ...жар, — подхватил Гарри, — от умственного напряжения.
  Я кивнула.
  — Вроде того. Только более прозаично. И это... — в сердцах я постучала кулаком о край столешницы, — совершенно не прошибаемо.
  — А конкретнее?
  — Он признаёт, что когда один волшебник спасает жизнь другому, между ними создаётся-таки некая связь — ну, раз уж об этом пишут в умных книжках. Но связь эта ни на кого особо не влияет. Ни на спасенного, ни на спасателя. Живут себе и живут, пока всё тихо-мирно, и пока гром не грянет. А там как «упырь вопрётся»: случится «оказия» — долг вернуть не возбраняется. Но можно и не возвращать, спокойно коптить небо дальше, поскольку винить себя в том, что кто-то там, вдали от тебя, пошёл ко дну — «дело плёвое».
  — Ну, в чём-то Рон прав.
  — А в чём не прав? — быстро справилась я, уловив в словах Гарри некий посыл на развитие темы.
  — Не думаю, что Хвост кинулся бы за мной в прорубь, даже оказавшись рядом. По собственной воле точно не полез бы. И вообще, если бы я не напомнил Петтигрю о долге, придушил бы он меня своей... нет, хозяйской серебряной рукой, не дрогнул. Тем более что рука оказалась с норовом и своё дело знала, — презрительно фыркнув, Гарри вцепился пальцами в собственное горло. — Мы втроём — я, Рон и покойный её владелец — не смогли с ней справиться.
  — Но ведь минуту назад та же конечность ослабила хватку, повинуясь твоему голосу! — воскликнула я. — И ладно бы это была рука самого Петтигрю! Тогда можно было бы поверить в совесть, жалость или мимолётное колебание. Но Вольдеморту такое однозначно не по статусу. Или я не права?
  — О, девочка моя... Это самые сокровенные глубины магии, её непостижимая суть... — подражая Дамблдору, Гарри прищурился и потёр пальцем переносицу.
  — А конкретнее нельзя?
  — На самом деле всё много проще, — почувствовав, что мне не до шуток, Гарри перешёл на деловой тон, — напоминание о долге жизни в чём-то сродни «Империо». Достаточно мощному, кстати. В первый момент ему практически невозможно противиться.
  — И как долго это подобие «Империо» действует?
  — По-разному, — он поставил ладони перед грудью, соединив средние пальцы и сделав «полочку», но тотчас же, демонстрируя всеобщее неравенство, развёл руки вверх-вниз. — Вообще-то, зависит не от могущества волшебника, а от количества взращенной в нём совести. Петтигрю, помнится, хватило от силы на минуту.
  — То есть, при повторном напоминании магия действовать не должна? — спросила я с холодеющим сердцем.
  — И тут по-разному, — Гарри отвечал по-прежнему спокойно, но в голосе появилась настороженность. — От многого зависит. От величины долга, от того, в каких отношениях состоят волшебники, от совестливости «должника». Если, в довесок ко всему, его душу тяготит какая-то вина... Непосредственно перед «кредитором», — уточнил Гарри, — то, боюсь, дело плохо. Из таких нравственных тисков действительно тяжело вырваться.
  Какое-то время я переминалась с ноги на ногу, уставившись в потолок и чувствуя, как на голове, у корней волос, проступает пот. Всё подтверждалось! Всё, о чём я силилась втолковать Рону, а он, козёл, демонстративно затыкал уши.
  — Так, Гермиона, — голос Гарри — изрядно посуровевший — вывел меня из оцепенения. — Если я правильно понял, в оплату долга жизни Рон попросил тебя стать его женой, и ты согласилась?
  — Не совсем, — ответила я, кое-как сглотнув подступивший к горлу комок. — Из меня вырвали это согласие, фактически под «Империо». Но это я сейчас понимаю, а три месяца назад думала, что схожу с ума.
  — Но потом, придя в себя, ты пыталась как-то объясниться?
  — Пыталась. Но это всё равно что пытаться прошибить лбом стену. Да дело даже не в нём, Гарри! — вскрикнула я, вскидывая вперёд руки и постукивая тыльной стороной одной ладони по внутренней стороне другой. — Хуже всего то, что, выслушивая его речи, я теряю себя. Начинаю находить его доводы разумными, вполне приемлемыми, начинаю кивать, соглашаться... Словом, ерунда какая-то. На меня так медальон действовал. Снимешь крестраж с шеи, то есть отойдёшь от Рона подальше, и в голове проясняется. Войдёшь в контакт — и пошло, и поехало!
  — И какие же доводы он приводит? — спросил Гарри, всё больше хмурясь.
  — Говорит, что его жизнь тоже спасали, но никакого дискомфорта он не испытывал. «Не колбасило» его, видишь ли.
  — А с чего бы человеку колбаситься, если его ни к чему не принуждают? — и в самом вопросе, и в сопровождающей его ухмылке сквозил неприкрытый сарказм. — В поход за крестражами никто Рона не тянул, сам вызвался. Сам свалил, сам вернулся, и меня спасать тоже сам бросился... Ладно, что ещё?
  — Вот скажи, — начала я, осмелев. — Рон хоть раз поблагодарил тебя за безоар, столь вовремя сунутый в его глотку? Только конкретно — вслух и с полным осознанием того, что, если бы не расторопность лучшего друга, лежать бы ему хладным трупом.
  — Х-ммм... — задумавшись, Гарри обвёл глазами кухню, но через несколько минут выдал твёрдое: — Нет. Точно — нет. Родители чуть ли не плакали, Джордж, а может Фред, что-то такое говорил... Но Рон считал себя пострадавшей стороной и, придя в себя, никак не мог успокоиться. Мол, благодаря Сама-Знаешь-Кому, чуть не «попал под раздачу». Помнится, тогда я, понемногу начиная чувствовать себя виновником всех несчастий, сбежал из больничного крыла, да и впоследствии старался избегать мрачной темы. Так сказать, во избежание.
  — ВОТ! — я потёрла ладони друг о дружку, радуясь ещё одному доказательству своей теории. — Снейп утверждает примерно то же.
  При упоминании фамилии профессора Гарри вновь сдвинул брови, но промолчал.
  — Да-да, не удивляйся, — пробурчала я, пододвигая стул и присаживаясь к столу. — Знаю, что «агент ноль-ноль-семь» далеко не подарок, но — вот тебе крест! — три месяца назад я готова была обратиться к дьяволу напрямую.
  — И как? Помогло? — скупо поинтересовался Гарри.
  — Немного, — предельно сдержанный тон вопроса не располагал к пространному ответу, да и затронутая тема была неординарной, так что, собираясь с мыслями, пришлось потянуть время. — Я расспрашивала его о твоём отце. Помнишь, ты рассказывал, что как-то раз Джеймс бросился в тоннель, чтобы спасти жизнь своему, по сути, сопернику?
  Гарри молча кивнул.
  — Так вот, — продолжала я. — Снейп сказал, что никогда не признавал этого долга, и, соответственно, никогда не считал себя должником перед Поттером. Тот, мол, спасал свою шкуру, и говорить за это «спасибо» — увольте!
  — То есть, благодарность — это, по сути, признание долга? — уточнил Гарри.
  — Только не абы какая, а высказанная от души и вслух, — поправила я. — Но, если честно, не знаю, могут ли простые незамысловатые слова каким-то образом закрепить образовавшуюся связь?
  Я уставилась на Гарри, он заговорил после минутного раздумья.
  — Не исключено. По сути, любая магия — это направленная энергия, а звук связан с ней очень тесно. К примеру, наши учителя частенько подменяют термины «энергия» и «речь», то есть под словом «речь» подразумевается вся внутренняя энергия человека. Да это, в общем-то, понятно. Не зря же первокурсников учат тянуть гласные. Этим, кстати, объясняется эффект «Империо» при напоминании о долге жизни. Просто мощный поток энергии целенаправленного воздействия, на время парализующий волю человека.
  — Снейп сказал, что ему это не помогло.
  — В смысле?
  — Ни «чёрная неблагодарность», ни «слизеринское благоразумие». Как, мол, хотите, так и называйте, — сослалась на слова профессора. — Никогда он не распинался перед этим «патлатым парвеню»* в благодарностях, и, тем не менее, когда припекло, пополз к Дамблдору просить о защите всей семьи Поттеров. О чём, кстати, до сих пор жалеет. Считает, что «Фиделиус» оказался ловушкой, что Поттерам нужно было не прятаться, а валить из страны... Ладно, все мы умные задним числом, — закончила я, махнув рукой, больше думая о себе, нежели о делах минувших.
  — Вряд ли Снейп намылился к Дамблдору исключительно из-за моего отца, — возразил Гарри.
  — Да, я тоже так считаю. Однако профессор признался: мысль о том, что для спасения оленьей шкуры он сделал всё, что мог, была как бальзам на душу. Сам-де не ожидал такого невероятного эффекта.
  — Значит, просил искренне, из лучших побуждений, — задумчиво проговорил Гарри и тут же развил мысль: — Потому как от исполнения долга жизни «колбасит» далеко не всех и не всегда. Когда от человека требуют невозможного, чего-то такого, что противно его воле и разуму, вот тогда-то и начинается настоящая ломка.
  — Как у меня, наверное... — нехотя промямлила я.
  — Давай-ка всё сначала и с подробностями, Гермиона, — Гарри более не пытался скрывать свою озабоченность.
  Пристав со стула, он заглянул в чайник и, убедившись, что в нём ещё что-то плещется, наполнил кружку и поставил её передо мной. А когда порядком подостывший чай был выпит, а пустая кружка возвращена на стол, подвинул стул поближе и взял мою руку в свою.
  ___________________
  Патлатый парвеню* — лохматый выскочка

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
32. Как зачаровать Деву?   
Отзывчивых людей сравню я с зеркалами.
  Как жаль, что зеркала себя не видят сами!..
  Чтоб ясно разглядеть себя в своих друзьях,
  Вначале зеркалом предстань перед друзьями.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  Рука Гарри давала странное, давно, казалось бы, забытое ощущение из далёкого-далёкого детства. Когда Грейнджер была всего лишь зубастой любопытной девчонкой, а её внутренняя самостоятельность, столь терпеливо взращиваемая семьёй и школой, ещё сидела глубоко внутри.
  В его руке была твёрдость, которой так не хватало моим подрагивающим пальцам. Его крепкая ладонь, бережно охватившая мою, без слов и медитации доносила до моего сознания единственно здравую мысль о том, что — хвала небесам! — есть в моей жизни человек сильнее и разумнее меня. А сама я — дура, прочно набитая заумью. Потому что три месяца назад, почувствовав себя ни много ни мало — в западне, я должна была садиться в самолёт и лететь в Индию, а не искать «консультантов» и не шерстить в поте лица книжные полки.
  Но тёртая жизнью гриффиндорка пошла проторенной дорожкой: через библиотеку. Потому что с первым шоком помогла справиться работа и, в общем-то, плановая, но как нельзя более своевременная командировка в Лихтенштейн, а после, когда обстоятельства более-менее прояснились, означенная ими проблема виделась как сугубо внутренняя, можно сказать, семейная. Моя и Рональда Биллиуса Уизли.
  Только, как уже было замечено, все мы умны задним числом.
  Даже сейчас говорить с Гарри о долге жизни было неловко. Несмотря на то, что всё, о чём я могла бы его попросить, часом раньше он сам же мне и предложил. Впрочем, могла ли? Над человеческими чувствами долг жизни не властен. Кроме, быть может, чувства вины, но это особая категория. Не для меня.
  — В общем, так... — начала я, вспоминая ту роковую апрельскую пятницу, когда Грейнджер пришлось убедиться на собственной шкуре, что магия — это «не палочкой махать». — Помнишь тех двух типов, которые застукали нас на Тотнем-Корт-роуд? В курсе, наверное, что этой весной шло апелляционное рассмотрение их дела?
  Дождавшись от Гарри ответного кивка, я продолжила:
  — Тогда, в кафе, Рон с нашего одобрения прикарманил их волшебные палочки. В том числе и палочку Роули, который, подкравшись, пальнул сзади, и, если бы Рон не исхитрился толкнуть меня под стол, кто знает, Ватсон, кто знает?.. Тогда задумываться об этом было некогда, но после победы министерство потребовало сдать трофейное оружие, и Рональд Уизли, как законопослушный гражданин, наведался в аврорат.
  — Он же вроде забыл их на площади Гриммо, — напомнил Гарри.
  — Разыскал, — ответила я. — Дом-то после твоего отъезда остался практически бесхозным.
  — Просто думал, что Пожиратели всё там обшарили до нас, — пояснил Гарри. — Ладно, давай дальше.
  — Так вот, на заседании суда были обнародованы результаты экспертизы волшебной палочки Роули, и выяснилось доподлинно, что он долбанул по мне какой-то темномагической дрянью, от которой... сам понимаешь. Где бы мы тогда искали доктора?
  — И ты поблагодарила Рона за спасение своей жизни?
  — Да, — я тяжело вздохнула. — Второе по счёту. Первое — это Малфой-мэнор.
  — И он, не мешкая, сделал тебе предложение? — Гарри сжал мою ладонь.
  — Ну, не то чтобы... — я опять вздохнула. — Прямо после суда мы заглянули в «Нору», и там, естественно, зашёл разговор о наших свидетельских показаниях. Мистер Уизли пошутил насчет нас с Роном. Он, мол, всегда подозревал, что ради этой кареглазки его младший сын готов разбиться в лепёшку. А миссис Уизли тут же соизволила заметить, что кареглазка эта, — я положила руку себе на грудь, — не ценит...
  Но Рон, как обычно, стал меня защищать, несколько раз повторил, что я для него — «самая-самая», и что он жить без меня не может... Ну, он часто так говорит. А потом прибавил, что под одним одеялом готов терпеть и мой «чудесный» характер, и мою стряпню, и даже мой ненормированный рабочий день. Словом, быть моим мужем со всеми вытекающими, «и если бы можно было заполучить всё это за долг жизни, он бы из штанов выпрыгнул от счастья». И вдруг, в завершение пламенной речи: «Будь моей женой, Гермиона! Скажи мне „да“!» И я, сама не знаю как, выдавила из себя то, что просили. Собственный голос как будто со стороны слышала. Я потом просматривала эту сцену в Омуте памяти. Кошмар! Сидела, как ватная кукла, с неподвижным бессмысленным взглядом и отрешённым лицом.
  — Когда ты пришла в себя? — справился Гарри предельно деловитым тоном, ранее не отмечавшимся.
  — Довольно скоро, может через минуту-другую. Посмотрела на собравшихся за столом и... улыбка мистера Уизли показалась вдруг натянутой, а его жены — притворной и самодовольной. Рон тоже улыбался, но сидел какой-то весь... пришибленный. Бывает у него такой щенячий выпрашивающий взгляд, что так и хочется сунуть косточку ему в зубы. В моей голове будто что-то... щёлкнуло, — прижав друг к другу подушечки среднего и большого пальцев, резко потянув один из них вверх, а другой — вниз, я издала тот самый, прояснивший мой разум щелчок. — Но тотчас же охватила паника. В первый момент заподозрила, что меня чем-то опоили или околдовали, или и то и другое вместе, а моя способность осознавать происходящее объясняется лишь плохо рассчитанной дозой, вполне возможно из-за принимаемых мною лекарств. Минут через десять, сославшись на усталость, я поспешила домой. Спать легла в обнимку с палочкой, а утром, едва оказавшись на ногах, сбежала на континент.
  — Ни с кем не объяснившись?
  — Я испугалась, Гарри! — крик вырвался из моей груди помимо воли — как можно не понимать этого?! — Остаток того званого ужина просидела с намертво приклеенной улыбкой, лишь бы никто ничего не заподозрил. В магомире столько помрачающих разум заклятий и зелий, что пресловутая Амортенция даже на статью не тянет. А всё испробовавший, отчаявшийся человек бывает способен на такое, что сам же потом за голову хватается. Да что там на кого-то пальцем тыкать, когда сама... ничем не лучше! Если ты, чуть что, хватаешься за палочку, то почему бы и остальным не позволить себе решать проблемы с помощью магии?
  Последние слова испустились надрывно и устало, шершавым наждаком пройдясь по незаживающей шестой год ране. Родители. Главная утрата. Теперь, когда мои нервные пальцы прятались от мира в крепкой мужской ладони, — точно главная.
  — Последнее время в Лихтенштейне приходится бывать регулярно, — продолжила я. — Общеевропейская программа ликвидации ликантропии предполагает и отчет о проделанной работе, и обмен опытом, и то — сё...
  — Надеюсь, и прогулки по горам тоже, — осторожно вставил Гарри.
  — Естественно, — я улыбнулась. — Там многие стараются прихватить выходные, дабы совместить приятное с полезным. Впрочем, тогда я рванула не в Альпы, а в местную клинику, обследоваться на приворот, Амортенцию и прочие магические штучки. Только ничего не выявилось. Все пробы дали отрицательный результат, и поначалу это, как ни глупо звучит, успокоило.
  — «Как ни глупо»? — переспросил Гарри.
  Я сердито фыркнула. Стала бы я разводить с Роном тары-бары, обнаружив «химию» в собственной крови! С вещами на выход — вот и весь разговор! Впрочем, сейчас следует выбирать выражения помягче.
  — Получив результаты анализов, я действительно посчитала, что страхи мои напрасны, а ещё через пару дней, отдохнув и развеявшись, готова была поверить, что всё случившееся — лишь плод моего нездорового воображения.
  Сказала — и поняла, что соврала. Не то чтобы сказанное мною являлось ложью, но душой покривила. Мне хотелось верить, что со стороны Рона всё чисто, но сомнения оставались. Говоря по правде, я никогда бы не поручилась под присягой за его родителей, особенно за матушку. Стремления миссис Уизли подмять под себя окружающих всегда казались мне чересчур выпирающими и, скажем прямо, навязчивыми, а мистер Уизли слишком часто сидел с опущенной головой, пряча глаза. Разрыв с Гарри, к примеру, Джинни переживала молча, но её мать могла мусолить эту тему часами.
  Подозреваю, что в душе она так и не смирилась с тем, что завидный по всем меркам жених упорхнул из-под её крылышка. По её же словам, если бы Гарри был в пределах досягаемости, то «она постаралась бы принять меры и не позволила охмурить её мальчика всяким там...» Но я внимала этим откровениям в пол-уха. Несмотря на крутой характер, миссис Уизли никогда не казалась мне опасной. Не Вольдеморт же, в конце концов, и даже не Рита Скитер. Просто курица-наседка, привыкшая помыкать своим выводком.
  Одно время, ещё до того, как мы с Роном начали жить вместе, миссис Уизли частенько расспрашивала о нашей с Гарри переписке. По-моему, с одной лишь целью: узнать, не собираемся ли мы, чего доброго, порушить её матримониальные планы на свою дочь? Как будто, сговорившись с Гарри, я стала бы испрашивать чьего-то совета или, того смешнее, разрешения.
  И всё же, по моим понятиям, козни миссис Уизли ограничивались вздохами и пересудами, так что после недельной отлучки я действительно была готова забыть о том внезапном охватившем мой разум наваждении. Но в первый же вечер по возвращении домой речь вновь зашла о замужестве, и всё повторилось.
  Гарри сжал мою руку, напоминая, что пауза затянулась. Я виновато кивнула.
  — Рон напомнил о своём предложении и произнесенном мною «да», я же попыталась отшутиться, потом отмолчаться, а затем, почувствовав, что «нареченный» намерен и дальше отжимать кошку над рюмкой, посоветовала ему заткнуться. Вот так надоело, — вскинув руку, я резанула себя по горлу ребром кисти. — Тогда на языке вертелось только одно: «Собирай манатки, дорогой, и шлёпай к мамочке!», но пока я собиралась духом...
  Я, морщась, махнула рукой. Не знаю, можно ли назвать Рона упористым человеком, но когда ему надо, он точно способен протиснуться в любую задницу.
  — В тот момент, Гарри, я испугалась по-настоящему. Потому что после его слов: «А что такого, Гермиона? Я и вправду тебя люблю, почему я должен молчать? Я не хочу тебя терять, не для того я тебя спасал!» — у меня на какое-то время вообще язык отнялся, и накатила такая дикая слабость, что колени подкосились. А через пару дней разговор снова зашёл о моём неоплатном долге, и мне опять сделалось дурно.
  — Думаешь, он специально? — осторожно спросил Гарри.
  — Не знаю, — я пожала плечами. — Не хотелось бы так думать. Скорее всего, пытался напомнить мне о былых временах, о нашей дружбе, о себе... Да чувствовал, наверное, что всё катится в тартарары, и, как утопающий, хватался за соломинку. Но мне-то однозначно нельзя было позволить себе впадать в невменяемое состояние. Ведь когда тебя охватывает столбняк и руки-ноги не слушаются, с тобой, по идее, можно делать что хочешь! — воскликнула я, и, опережая вопрос Гарри, добавила: — Попросить Рона покинуть дом тоже не могла. Грубость исключалась — начала ощущать себя жуткой неблагодарной сволочью, а «тонких» намёков он не понимал. Но вёл себя образцово. Словом, и гнать вроде не за что, и «попросить» язык не поворачивался. Кроме того, первое время мне страшно было открыть свои карты, признаться Рону, что есть моменты, когда я теряю контроль над собой. Потому что больше всего на свете мне не хотелось очнуться под ним! Понимаешь, Гарри?
  — Неужели Рон больше не лез к тебе в спальню? — слегка иронический тон вопроса, выдававший отнюдь не дружескую озабоченность, заставил меня ухмыльнуться.
  — Нет, не лез. Мне повезло. У волшебников, оказывается, полно предрассудков, и по части деторождения в том числе. Типа магический союз защищает плод, а ребёнок, рождённый вне брака, может оказаться неполноценным. Не знаю, кто прочистил Рону мозги, но он успокоился и твердо решил терпеть до свадьбы. Тем более день был назначен.
  — Сделала вид, что сдалась?
  — Да, но... — я осеклась, почувствовав в прямом, как кол, вопросе нечто похожее на упрёк.
  Конечно, у них, йогов свои принципы! Но мне-то проще было соврать, чем — не приведи Господи! — разбираться с нежелательной беременностью. Потому что ложь — это всего лишь ложь, а аборт, как ни крути, — убийство.
  И как ни уныло звучит, но именно в те дни, когда «Ежедневный пророк» печатал объявление о нашей помолвке, я признавалась себе, что последние крохи симпатии, привязывавшие меня к Рону, превратились в «пшик» и улетучились. Мне не хотелось иметь с ним ничего общего, и ребёнка тем более.
  Почему-то казалось, что сын непременно унаследуют худшие черты своего папочки, и, повзрослев, сделается таким же ленивым раздолбаем. Сидя за столом, он станет размахивать вилкой и говорить с набитым ртом, напяливать на ноги носки разных цветов, а заставлять его приводить в порядок свою комнату придётся с ремнём в руках. Он уговорит отца завести в доме карликового пушистика, и по ночам тот будет пробираться к нему в кровать и совать свой липкий язычок в набитый соплями нос... Боже, как же хотелось одно время, чтобы Гарри застал за этим «полезным» делом Джинни и её распрекрасного Арнольда!
  И вот теперь этот честный праведник сидит тут, напротив меня, и, сдаётся, смеет осуждать!
  Я набрала в грудь воздуха:
  — Тогда мне нужна была передышка, Гарри! Я не знала, что делать, что думать и, кажется, совершенно обезумела. Я бы даже не назвала своё фальшивое согласие на брак стопроцентным враньём, потому что понятия не имела, чем чревато неисполнение долга жизни. Да и твёрдой уверенности в том, что меня колотит именно из-за этого долга, тоже не было. Просто ряд совпадений, но ведь это ещё не диагноз?
  Гарри ответил мне мягкой снисходительной улыбкой, и говорить стало легче.
  — Забив на приличия, я рванула в «Мунго» — ещё раз провериться на приворот. Позже Рон, услышав об этом, поднял меня на смех. Сказал, что, хлебнув Амортенции, я не запиралась бы от него в своей спальне, а ломилась бы в дверь к нему. Но, с другой стороны, именно он предоставил мне своё воспоминание о гибели Хвоста.
  — А что ещё удалось нарыть? — голос Гарри заметно смягчился.
  — В том-то и дело, что ничего существенного, — пожаловалась я. — Все описанные в мемуарах случаи действительно касались, мягко говоря, не слишком расположенных друг к другу волшебников, да и «ломка» длилась у них недолго. А так, чтобы как у меня, с потерей дара речи, бессонницей и мигренями... Порой казалось, что всё это — своего рода аллергия. На Рона. Дошло до того, что я просто не могла слышать его голос. Казалось, стоит ему раскрыть рот и что-нибудь ляпнуть, меня опять затрясёт. Чуть с ума не сошла. Если бы не твёрдое желание докопаться до истины... Короче, поначалу проще было помалкивать и делать вид, что всё хорошо.
  — Но потом ты, как я понял, всё же пыталась поговорить с Роном начистоту? — Гарри взял меня за обе руки, и, ощутив его заботу, я почувствовала себя увереннее.
  — Пыталась. Когда ничего другого не осталось, — запоздало сообразив, что слова сложились в неуклюжую рифму, я криво усмехнулась. — Только что толку? Великолепный Рональд Уизли, находясь в двух шагах от мечты, должен вдруг от всего отказаться? Шутишь, да? Не хочет он ничего понимать, считает, что у меня паранойя. Грейнджер сама всё придумала, у неё боггарт под кроватью, и, наконец, железный аргумент: «Рональд Уизли похож на идиота?» К тому же, быстро раскусив, что все эти разговоры плохо на меня действуют... Я ведь думала, что, узнав правду, он отпустит меня, но — увы! — ошиблась.
  — А с кем-то из его семьи пыталась объясниться?
  — Ой, Гарри... — вздохнув, я покачала головой. — Это тяжёлый случай, миссис Уизли особенно. Во-первых, Рон предупредил маменьку, что у меня не все дома, а во-вторых, ощущение такое, что ей лишь бы сбыть с рук проблемного сыночка. Но, с другой стороны, она права: со своим женихом мне следует разбираться самой. К тому же намекнули, что в обществе пойдут разговоры.
  — Какие ещё разговоры? — меня явно не поняли.
  — Живём в одном доме, без взрослых, — ответила я. — У волшебников, знаешь ли, так не принято, и мне следует радоваться тому, что её сын хочет сделать из меня порядочную женщину.
  — И где же те сплетники были раньше? — Гарри, не выдержав, издал едкий смешок.
  — Перемывали кости выскочке Грейнджер у себя на кухне. Втихаря, — добавила я драматическим голосом. — Но, согласись, разрыв помолвки года — хороший повод поговорить вслух о всеобщем падении нравов и тлетворном влиянии нечистокровных.
  — Так... — выдохнул Гарри, на пару секунд обратив свой взор к потолку. — С миссис Уизли всё ясно. А что остальные?
  — Да то же самое примерно. Не хочешь за него замуж — не выходи. Никто не неволит, но помни: тебе же хуже! Доброе имя, репутация, карьера — всё к чертям! Магглорождённой выскочке можно позволить вытаскивать мир из задницы, можно позволить общаться с оборотнями и прочими им подобными, но когда, успешно справившись с грязной работой, она начинает позволять себе колесить по заграницам, да ещё и за казённый счет!.. Ну разве можно терпеть такое? Так что, милочка, делай свой свободный выбор...
  О сказанном, похоже, стоило пожалеть — Гарри явно озадачили мои слова. Его взгляд упёрся в пол, и между нами внезапно повисло молчание, оказавшееся, к счастью, недолгим.
  — А тебе, Гермиона, действительно важна твоя... работа? — клянусь своим малиновым дипломом, на языке у него вертелось слово «карьера».
  — Была важна. Вчера, — добавила я, выждав паузу, чтобы прозвучало весомее. — Когда ничего другого нет, работа придаёт твоему бренному существованию хоть какой-то смысл. Но если по чесноку... вряд ли Грейнджер ещё удастся сделать для страны что-либо существенное, так что... Как там у Кэрролла? И хрюкотали зелюки, как мюмзики в мове.
  Подняв глаза, Гарри взглянул мне в лицо. Его тёплая улыбка давала понять, что дальнейшие подробности моего скандального замужества не так уж интересны, и нам обоим можно вздохнуть спокойно.
  — Может, нам выпить? — предложила я, зацепившись взглядом за стоящую на столе бутылку. — За скорейшее завершение моей славной карьеры.
  Идея явно пришлась Гарри по душе. Со словами «Прекрасный тост!» он поднялся со стула, взял в руки штопор и начал вкручивать его в затыкающую бутылочное горлышко пробку. Я достала из шкафа два пузатых бокала.
  — Честно говоря, — начала я, споласкивая бокалы под струёй воды, — мне было бы плевать даже на любимую работу, если бы не удалось отыскать способ обойти Непреложный Супружеский Обет. Его пожизненность не устраивала меня категорически.
  — Господи, Гермиона! Ты хоть отдаёшь себе отчёт в том, что покусилась на святое?
  Развернувшись, я столкнулась с нарисовавшимся на лице Гарри скептическим выражением. Он явно не верил своим ушам.
  — Случай на работе помог, — доложила я, протирая бокал салфеткой. — В магическом ритуале, связывающем жениха и невесту, нет слов «пока смерть не разлучит вас», а есть нечто более обтекаемое: «до скончания ваших дней». Вот я и подумала: а нельзя ли количество тех дней оговорить заранее?
  — И Рон на это согласился? — от удивления брови Гарри поползли вверх.
  — У него был выбор. Куда более свободный, нежели мой.
  Безмятежность собственной интонации поразила даже меня. Не думала, что смогу настолько спокойно говорить о контракте, которой столько дней и ночей не давал мне покоя. А может, потому и могу, что всё уже в прошлом. И чёртова свадьба, и треклятый брачный контракт, и связанные со всем этим переживания.
  Гарри поставил на стол открытую бутылку, а я — чистые бокалы. Его взгляд задержался на мне.
  — Гермиона... А если бы, стоя перед распорядителем и внимая словам клятвы, Рон думал о «скончании ваших дней», так сказать, в классическом варианте?
  — Тогда бы у него на языке выросли грибы, и он не смог бы сказать своё «да».
  — Гермиона!..
  — Да-да, я такая. Ненавижу, когда на меня давят. Немедленно начинают отрастать зубы, и резко тянет кого-нибудь куснуть.
  Я уселась на стул, гордо выпрямив спину. Аккуратно прижав колени друг к другу, расправила подол сарафана. Гарри засмотрелся.
  — Всё-таки ты поразительна! — выдохнул он несколько секунд спустя, и мне тотчас захотелось его поддеть.
  — Опасаешься моих зубов? Уже готов пойти на попятную?
  — Ни за какие... коврижки. За коврижки — тем более, — поправился Гарри и, склонившись надо мной так, чтобы видеть мои глаза, произнёс: — Поздно мне. И вообще... Я что, похож на идиота?
  — Ну, тогда... за нас? — улыбнувшись своему отражению в глубине его зрачков, я указала жестом на бутылку. — Наливай!
  Когда привезенное из долины Роны вино наполнило бокалы, когда раздался звон стекла и я, сделав первый глоток, прикрыла глаза, чтобы полнее ощутить вкус этого рубинового великолепия, всё пережитое мною за последние месяцы пронеслось в голове, как в калейдоскопе.
  И мне — чёрт возьми! — не было стыдно. Даже за брачный контракт. Перед детьми, быть может, когда-нибудь и стало бы неловко, но не перед Роном и его семьёй. Потому что совесть надо иметь, а они — «все на одного», как у этого... Дюма. Разумеется, ради общего блага. Дружная, флиббертигиббет, семейка!
  Даже Джордж, виновато потупив взор, начал с того, что намерен скоро оставить бизнес и уйти в Отдел Тайн. Там-де больше возможностей, а магазин так и так не сможет содержать две семьи. Ему, Джорджу, будет спокойнее за брата, если я останусь с ним. Будто Грейнджер нанялась тут в няньки!
  Да, конечно, без меня Рон непременно покатится по наклонной. А что помешает ему катиться в том же направлении, находясь рядом со мной? Любовь, возможно, и встала бы поперёк дороги, но как быть, если настоящих чувств нет?
  Иногда накатывало адское желание плюнуть на всё и уехать, но куда? И как? Ведь дом я продать не могла, он принадлежит родителям, а их реакция непредсказуема. Если бы мы с Роном расстались спокойно, сохранив хотя бы видимость дружеских отношений, тогда, возможно, удалось бы избежать излишнего шума. Но поскольку в "Норе" меня "терпели ради младшего сына", глупо было надеяться на мирный исход.
  Нет, я не сделала вид, что сдалась. Я и вправду пала духом.
  А сомнения в искренности будущих родственников возникли ещё зимой, когда, поняв, что моё недомогание бодро-перцовым зельем не исцелить, Рон начал всё настойчивее и настойчивее заводить разговоры о свадьбе. Даже пергамент с фамильным древом притащил — для ознакомления. На котором Уизлей как гномов, с несчётным количеством кузенов и кузин.
  Внезапно выяснилось, что некоторые из моих будущих свойственников состоят в брачном союзе с магглами. Имена их супругов были снабжены удручающе короткой, заключённой в скобки припиской: «простец», и добавить к этому что-либо существенное Рон не смог. Он мялся, отводил глаза и, запинаясь, бубнил, что в его семье редко говорят о них.
  — Странно... — шептала я, переводя взгляд с краснеющего лица Рона на пергамент и обратно. — Мне казалось, твой отец буквально одержим магглами и просто жаждет познакомиться с ними поближе.
  Поскольку ответом явилось глухое молчание, мысль пришлось заканчивать самой:
  — Или это сами магглы не горят желанием общаться с мистером Уизли?
  И тут Рон выдал нечто, заставившее меня призадуматься, и не на шутку.
  — Сильно сомневаюсь, что кому-то из этих простецов, — он покосился на фамильное древо, — вообще что-либо известно о нашей семье. Кроме, быть может, того, что есть один чудаковатый дядюшка, который коллекционирует штепселя и любит возиться с мотоциклами. Мама всегда твердила, что отца нельзя подпускать к магглам, потому что ему немедленно светит статья за нарушение статуса секретности, а ей и её детям — нищета и позор.
  — Прости, Рон, не понимаю. Какой статус секретности, если эти люди состоят с твоими родственниками в законном браке? Хочешь сказать, что обозначенные здесь «простецы», — я ткнула пальцем в разложенный на столе пергамент, — ничего не знают о волшебном мире?
  — Знают. Но далеко не всё и не все.
  Прежде чем выдавить из себя последние слова, Рон страдальчески закатил глаза к потолку, и, пытаясь привлечь его внимание, я громко щёлкнула пальцами.
  — И за что же их, бедных, держат в неведении?
  — Считается, что, пока нажитые в браке дети не подросли и не получили письма из «Хогвартса», рассказывать простецам о магии... э-эээ... не целесообразно.
  — Почему?
  — Потому что брак, заключенный по маггловским законам... Это примерно как у нас с тобой — липа.
  Шевеля языком, Рон продолжал пялиться в потолок, и всё выговоренное им звучало, как старая разбитая шарманка, с характерным писклявым скрежетом. Оправдывая своих родственников, он лепетал, что конкретно их семья — семья чистокровных волшебников, потому что магглом был не то дед его отца, не то прадед. Но меня мало волновали дополнительные подробности.
  Вот значит как... Члены этой семейки считают вполне приемлемым заключение временных (точнее — липовых) союзов с магглами, а Грейнджер хотят закабалить до скончания её дней! Чудесно.
  Не знаю, что можно сказать об Уизлях, создавших смешанные семьи (меня с членами этих семей так и не познакомили), но профессор Мордикус Эгг, автор книги «Мирская философия: почему магглы предпочитают неведение» (красноречивое название, не правда ли?) пишет более чем определённо:
  «Влюбленные магглы, как правило, не предают своих мужей и жен. А те из них, кто уже разлюбил свою вторую половинку, становятся объектом насмешек со стороны своего же сообщества, если начинают утверждать, что их бывшая/бывший была/был волшебницей или волшебником».
  Жаль, что министерство магии не признаёт штамп в паспорте, а то мне и контракт не понадобился бы.
  Своей вины я не отрицала и не отрицаю. Да, два с половиной года назад, вручив Рону ключ от своего дома, я поступила неразумно. Не стоило этого делать, нужно было как-то перетерпеть своё одиночество. Но, Господи, как же мне было хреново тогда! Думала, старый верный друг заполнит образовавшуюся во мне пустоту. Я была нужна ему. Самой себе не нужна, а ему — необходима как воздух. И я, глупая наивная девчонка, поверила, что его любви хватит на двоих...
  Не хватило.
  Недавно, разбирая письменный стол, я нашла блокнот, где два с лишним года назад, в поисках ответа на гамлетовский вопрос, выписывала плохие и хорошие черты Рона. Среди хорошего значилось следующее: «любит меня», «хочет от меня детей», «ведет свой бизнес», «читает полезные для жизни книги», «я хорошо знаю его семью» и, наконец, «он меня смешит».
  Я зашлась нервическим хохотом, глядя на свои труды. Все эти жалкие писульки следовало бы не просто вычеркнуть, а перенести в противоположную колонку со знаком «минус». Даже касательно «он меня смешит».
  Однако самые интересные метаморфозы сотворились с «полезными книжечками».
  Буквально на днях, разгребая спальню Рона, я обнаружила одну из таких милых книжонок. Вместе — пардон за каламбур — с закладкой в нужном месте. Заметка называлась «Как зачаровать Деву», и, признаться, взглянув на себя со стороны, я узнала о себе немало интересного.
  Дева-волшебница критична и наблюдательна. Ухаживая за ней, надо быть совершенством — бриться, ежедневно менять рубашки и носки. Стиль одежды желательно выбрать консервативный, сдержанный, "попугайскими цветами" вы только оттолкнёте её.
  Чаще пользуйтесь волшебной палочкой в её присутствии.
  Было бы неплохо продемонстрировать ей своё фамильное древо и рассказать как о своём исключительном здоровье, так и о здоровье членов своей семьи. А также ненароком упомянуть о стабильном доходе.
  Не чавкайте за едой.
  Не сорите галеонами, Дева очень бережлива.
  Покажите свой интеллект — говорите умно и лаконично, цитируйте Волхвов.
  Не надо надоедать ей и давить на неё.
  Если всего этого окажется недостаточно, можно испробовать крайний вариант. Даже если вы преуспеваете, даже если вы самодостаточны как Исчезательный шкаф, найдите в себе слабое место, и дайте Деве проявить свою заботу. Главное — не торопить события. Дева должна проникнуться и начать жалеть вас за ваши же слабости. А взяв кого-либо под свое крыло, она уже никогда его не выпустит и будет поддерживать до скончания своих дней.
  Последний абзац был обведен жирным фломастером. Судя по всему, именно этот крайний вариант и был взят Роном на вооружение. А иначе как объяснить его заунывные «Ты нужна мне!» и «Кто я без тебя?»
  И всё же, следуя этим советам, надо было как-то соразмерять последний пункт с предпоследним. И не забывать о Волхвах.
  Только где Рональд Уизли, и где его интеллект? О прочем, полагаю, говорить не стоит.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
33. Что у трезвого на уме...   
Ты не верь измышленьям непьющих тихонь,
  Будто пьяниц в аду ожидает огонь.
  Если место в аду для влюбленных и пьяных —
  Рай окажется завтра пустым, как ладонь!
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  Кто-то думает, что от эксклюзивного французского вина нельзя охмелеть? Зря он так думает. Это вам не мерзкое на вкус и обжигающее горло огневиски. Даже лучшая медовуха мадам Розмерты, выдержанная в дубовой бочке, в сравнении с... как оно там? ...с «Шатонеф дю пап шато...» — всего лишь простенький чуть подслащенный сиропчик.
  Гарри был вполне со мной согласен. До второго... даже, пожалуй, до третьего бокала. После сделался подозрительным, а потом всё — йог! Сказал: «Баста!» Ещё «уходим отсюда» сказал. Но Грейнджер, кажется, и не возражала особо.
  Кричер оставил нас посреди большого (сразу подумалось — танцевального) зала с многочисленными, занимающими две стены из четырёх, зеркалами и натёртым до блеска паркетом. Высокие окна были задрапированы лёгкой серебристо-белой вуалью, искусно собранной в бесчисленные складочки, живописно прихваченные магнитами, что невольно рождало ассоциации с водопадом. Не ожидала увидеть ничего подобного в этом мрачном доме. Очевидно, Гарри время зря не терял.
  — А где... это самое... кровать? — спросила я, оглядываясь по сторонам и невольно натыкаясь на наши с ним отражения в зеркалах.
  Было, правда, сомнительно, что та растрёпанная девица — навеселе и в неприлично коротком сарафане — имеет ко мне какое-то отношение, но в реальности её спутника сомневаться не приходилось.
  — Никаких кроватей, — решительно заявил он. — Только коврик!
  — Коврик? — переспросила я в рассеянности, тупо шаря по полу в поисках названного предмета. — Маленький и невидимый?
  — Нет, — возразил Гарри. — Большой и жёлтый.
  — Да?.. И где же он?
  — Кричер принесёт с минуты на минуту.
  — Ложь!
  — Шутка!
  — Шутка? Как интересно... — я заулыбалась: вино кружило голову и будоражило воображение. — А что сейчас будем делать? Ну, это... без коврика?
  — Тебе понравится, — скупо пообещал Гарри, прибавляя чуть тише: — Боже, где были мои мозги, когда девочка наполняла четвёртый бокал?
  — И где? — оживилась я.
  — Ты назвала меня жадиной, Гермиона.
  — Вообще-то скупердяем, — уточнила я, посмеиваясь втихаря над его физиономией. Не то чтобы недовольной, но такой... отрешённо-страдальческой.
  — Вообще-то, — продолжил он мне в тон, — вино употребляют чисто символически.
  Я измерила праведника-трезвенника вопрошающим взглядом.
  — Три глотка, и больше ни-ни? Ну, кому-то хватает...
  — Так ведь должен кто-то оставаться трезвым! — Гарри рассмеялся.
  — Ты не верь измышленьям непьющих тихонь... — пришлось напомнить ему о восточной мудрости — с улыбкой, чтоб не воображал о себе чересчур много. — Омар Хайям, великий персидский поэт.
  — Вообще-то, астроном, математик и целитель, — поправил Гарри. — Рубаи писал удовольствия ради.
  — Да? — переспросила я бездумно, прикладывая ладонь к горящей щеке.
  Гарри вежливо промолчал.
  Пробежавшись глазами от одной стены к другой, встретившись там и там с ненаглядной парочкой, я отметила, что взор у той девицы в подпитии довольно странный. Затуманенный какой-то, изумлённо-блудливый. По чесноку если, глупо она выглядела: крутила головой, переминалась с ноги на ногу. Перетаптывалась, короче. Но ей можно. На пол-то явно не дадут повалиться, а всё остальное... Да хрен с ним, с остальным!
  А парень нормальный. Подтянутый такой, крепкий. Но тоже босой.
  Предоставив отражённую в зеркалах парочку самой себе, я перевела взгляд на Гарри.
  Что он болтал там про Хайяма? Целитель? Какая, однако, осведомленность... Как-то у него всё... м-м-м... непринужденно, даже чересчур. Удивить нечем. И не сообразить так сразу, нравится мне это или нет?
  — Это была не пьянка, а дегустация, — возразила я, раскинув мозгами. — Определяла вкус лакричника.
  — Ты хоть знаешь, что это такое?
  — Знаю. Травка такая. Сладковато-вяжущий вкус, его и определяла.
  И к чему здесь этот снисходительный тон?
  — Весьма занятная травка, Гермиона. Китайцы используют корень растения в сложносоставных рецептах, в основном для того, чтобы сбалансировать свойства всех компонентов. Лакричник, добавляя входящим в зелья травам «равновесия и жизненности», хорошо согласовывает их эффекты.
  — Да? — ничего не понимала. — А как же французы его... в вино?
  — А самому интересно стало, — признался Гарри. — Когда прочитал: «Сбалансированный, щедрый вкус насыщен специями, перцем и лакричником», — решил, что стоит попробовать. Зато теперь готов признать: даже китайскую травяную терапию и французское виноделие можно уравновесить.
  — Ну, знаешь... ты даёшь... — протянула я, будучи не в силах выразиться определённее.
  Гарри тихо усмехнулся.
  — Знаю я не так уж много, а вот давать, — он выделил слово голосом, — намерен по полной. Сколько смогу.
  — Э-э-э... — даже рот приоткрылся. — А кто здесь кому отдаётся?
  — Сегодня, думаю, я — тебе, — безропотно произнес Гарри, бережно убирая с моего лба выбившуюся прядь волос.
  — Мужчина должен брать, — заявила я сурово, благо внезапно созревшая мысль мгновенно оказалась на языке. — А иначе — какой же он мужчина?
  — Весьма полезное умение, Гермиона. Наставник тоже считает, что мне не помешало бы. Но пока, увы, с этим туго.
  Его рассуждения, а главное — затаённая, с привкусом горечи усмешка, поразили настолько, что вдруг почувствовала: трезвею. В смысле, голова начинает варить.
  От Гарри моё состояние не укрылось, потому как он, приглядевшись ко мне, спросил:
  — Стоять можешь самостоятельно?
  — Могу, — заверила я с убежденностью покойника, которого вдруг спросили, не затруднит ли его полежать тихонько в уголке.
  — Уверена? — его глаза сузились.
  — Не-а.
  Чего спрашивать? Не видно, что ли?
  — Рисковать не будем, — сказал Гарри и, на удивление легко подхватив меня на руки, понёс к окну.
  Потянув за какой-то шнур и приподняв повыше штору, он поместил мою «в горошек» задницу на подоконник.
  — А обещал на коврике... — протянула я разочарованно, стараясь не думать о лежащих на моих бедрах мужских ладонях.
  Но от них, помимо чисто мужской твёрдости и желания, исходила такая живительная теплота, что не замечать этого было невозможно. Казалось, сквозь кожу в меня входил луч света — яркий и бодрящий, как утреннее солнце, когда день только-только начинает разгораться: коже уже тепло и приятно, но до обжигающего полдня ещё далеко.
  Я не выдержала.
  — Что ты делаешь, Гарри?
  — Лапаю твои ноги, — его глаза блеснули по-хулигански бесстыдно.
  — И всё?
  — Жду, когда моя Шакти немного протрезвеет и придёт в себя, — добавил он без особого смущения.
  — Кажется, внутри меня бегают солнечные зайчики, — медленно проговорила я, косясь на его ладони.
  Неожиданно смешавшись, Гарри отдёрнул руки и, словно испугавшись чего-то, убрал их себе за спину. Мы оба замерли в неподвижности, и это внезапное, вроде бы ничем не объяснимое замешательство так тряхануло мозги, что, кажется, в мгновенье ока выдуло оттуда весь хмель.
  — Гарри... Что-то не так, да? — боясь упустить любую мелочь, я сфокусировала на его лице всё своё внимание.
  — Нет, нет, ничего такого, — он явно поспешил с ответом, и это встревожило ещё больше.
  — А руки зачем прячешь? — на шестом часу общения уяснила, что допрашивать этого партизана следует, не сходя с места и не отсрочивая на завтра.
  — Уже не прячу.
  Стремясь подтвердить правдивость своих слов, он не только вывел ладони из-за спины, но и счёл нужным поправить подол сарафана, и даже позволил своим пальцам задержаться на моём колене.
  — Тогда... что это было, Гарри?
  — Просто... энергообмен.
  — И это, надо полагать, жесть как паршиво?
  Да, взъерошилась. Потому как такие односложные ответы расстраивали меня куда больше, нежели кого-то — длинные слова. Впрочем, оправдательной речи долго дожидаться не пришлось.
  — Ничуточки это не паршиво, и даже полезно. Так и должно быть. Я просто... привык сдерживать себя, но это как раз неправильно.
  Набрав в грудь воздуха, я решилась на более конкретный вопрос:
  — А напугался тогда чего?
  — Сейчас это случилось само собой, помимо моей воли.
  — И всё? — не поверила, он явно недоговаривал.
  Вместо ответа Гарри аккуратно подвинул мои ноги в сторону, сам приблизился вплотную к подоконнику, обхватил меня обеими руками и, припав ко мне, вновь запустил своих зайчиков. Стало понятно, что на правду он не расколется, по крайней мере, не сейчас. То ли сам не готов ещё, то ли моих знаний маловато, чтобы понять.
  Но, прислушиваясь к новым для себя и — что уж тут лукавить? — чертовски приятным ощущениям, я, сама того не желая, вдруг почувствовала нежданный укол ревности. Скольких он так... и, в отличие от меня, по собственному желанию? Ясно, что не одну. Хотя... может оно и к лучшему, что не одну?
  Не, ерунда всё. Не надо об этом думать! Нехорошо это, стыдно.
  — Гарри... а ты анимагию планируешь осваивать? — кажется, удалось найти нейтральную тему для разговора.
  Он оторвался от меня, выпрямился, даже улыбнулся.
  — Специально — нет. Но здесь тот самый случай, когда «всё остальное приложится». А если честно, то лишь недавно понял, насколько талантливыми волшебниками были мой отец и крестный. Даже с поправкой на то, что в детстве организм гораздо пластичнее, нежели после двадцати.
  — Это настолько сложно?
  — Посуди сама, — Гарри начал загибать пальцы, — чтобы сохранить разум человека, нужно отделить свое сознание от тела — раз. Уже как бы со стороны дать команду каждой клеточке поменять свою структуру — два. Вновь слиться с телом — заметь: уже совершенно чужим для тебя — и заново овладеть им. Почувствовать мускулы, копыта, крылья... Ума не приложу, как буду учиться летать.
  — Летать? — переспросила я. — Так ты всё-таки птица?
  — А тебя это удивляет? — Гарри громко хмыкнул.
  — А какая именно пернатая? — любопытство распирало так, что невольно вытесняло собой остатки хмельного дурмана. — Орёл?
  — О нет! — воскликнул Гарри. — Мне до орла, как до...
  Не договорив, он вновь обхватил мои бедра руками и, хитро подмигнув, предложил:
  — Давай так: ты будешь угадывать, а я — получать удовольствие.
  — Причем двойное, — заметила я, накрывая его шаловливые пальцы своими ладонями. — Нет, нет, оставим как есть! — вскрикнула я, когда его рука дернулась.
  — Ну ладно, — охотно согласился Гарри и, подмигнув, начал выдавать наводки: — Значит так, ваш покорный слуга — создание задорное и драчливое, характер энергичный, вспыльчивый, и эта вспыльчивость частенько заставляет его забывать о безопасности.
  — Воробей, что ли? — предположила я, чувствуя, как к горлу подкатывает смех.
  — Ну, это ты... чересчур! — он явно обиделся. — Хотя, признаться, птичка небольшая. Но деятельная, летает очень высоко и быстро. Врагов почти нет — в воздухе летуна не поймать. Виражи выдаёт умопомрачительные, и рекорд среди птиц по скорости полета, — с гордостью закончил он.
  — Гарри, так ты — стриж! — воскликнула я, припомнив полузабытую детскую книжку о животных и обрадовавшись непонятно чему.
  — Ага! — подтвердил он. — Чёрный башенный, если точнее.
  — Знала-знала, что ты вкусный! — захотелось сказать что-нибудь приятное, но Гарри вдруг обеспокоился.
  — Э-э-э... Ты о чём?
  — В позапрошлом веке в Европе употребляли мясо их птенцов, и оно даже считалось деликатесом, — ответила я, стушевавшись под его осуждающим взором.
  — Кошмар какой... — посетовал Гарри. — Какое счастье, что я уже совершеннолетний. Знаешь, Гермиона, ну её, анимагию эту. Давай лучше... Где, кстати, мой десерт?
  Это он, надо полагать, об отложенном на сладкое поцелуе.
  — Здесь и сейчас? А как же... коврик?
  Глупый никчемный вопрос. Отчего эта глупышка Грейнджер так теряется?
  — Гарри, а мы успеем до завтра? В смысле, с ковриком... — пролепетала я, поскольку его губы приближались, а сознание куда-то уплывало.
  — В полночь наступит комендантский час? — не замедлил подковырнуть он.
  Секунду-другую я всматривалась в его невозмутимую физиономию. Пока наконец не вспомнила, что «завтра», ежели и наступит, то очень и очень не скоро. И уж никак не сегодня — это без вопросов. Жизнь, определённо, становилась проще, нагляднее и... теснее. Мир неумолимо сжимался до чего-то ничтожно малого, интимного, до одной единственной точки касания, в ней и только в ней сосредотачивая и цель, и смысл бытия, да, кажется, и саму вселенную.
  Гарри раздвинул мои губы аккуратным, чувствовалось — выверенным, движением. Надавил чуточку сильнее, и они, проникшись доверием, послушно последовали за его умелыми устами.
  Их вкус я почувствовала мгновенье спустя. Сладковатый, немного пьяный, с легкой, едва ощутимой горчинкой. Нет, сомнений в том, что Гарри трезв как стёклышко, не было ни на йоту, но его губы ещё хранили тонкий вяжущий привкус танинов и невесомый аромат мускуса. Мои веки опустились, а голову медленно повело в сторону...
  Этому поцелую не следовало заканчиваться. Всё, обретающееся за точкой касания, — всё, что бы то ни было, — перестало волновать на первой же секунде, и плоть как по волшебству обратилась в нечто сугубо чувственное, эфемерное, дрожащее.
  Гарри, Гарри...
  Имя затаилось где-то в голосовых связках — до поры, пока кончик его языка тихо скользит по моим губам, от уголка к уголку, очерчивая их контур, и, пробуждая древние инстинкты, берёт первый пьянящий аккорд.
  Боже, зачем?.. Зачем мы заставили себя ждать так долго?
   
 
   
* * *
   
  И всё же моё имя прозвучало первым.
  — Гермиона...
  — Гарри...
  — О чём задумалась?
  — О том, как остановить мгновенье.
  — Думаешь, оно того стоит? — мои слова, как и ожидалось, не были восприняты всерьёз.
  — Ты потрясающе целуешься, Гарри! — сказала я, где-то в глубине души сознаваясь, что, как бы глупо это ни звучало, в страстном желании «сделать что-то и умереть» есть своё целесообразное зерно.
  — Спасибо, буду знать.
  Меня насторожила его снисходительная усмешка.
  — Скажешь, никто не говорил тебе об этом?
  — Может когда-то, в прошлой жизни... — Гарри неопределенно пожал плечами. — К которой уже нет и не будет возврата.
  Он усмехнулся, явно не желая приплетать к разговору Джинни, а я вынуждена была дать себе очередной втык за бестактность.
  — В этой жизни, Гермиона, требования выше, — продолжил Гарри, спасая меня от терзаний. — Я целуюсь вполне прилично, но не более того. Но буду стараться!
  Восклицание, щедро приправленное иронией, отдавало ребячеством. Захотелось продолжить тему. Пурга какая-то, странное какое-то послевкусие: мне впервые в жизни хотелось говорить о поцелуях.
  — А меня научишь?
  Уголки его губ тронула мимолётная улыбка.
  — Существуют какие-то особые... тонкости?
  Типун мне на язык! Чуть-чуть не сказала «приёмы».
  — Правило только одно, — Гарри начал вполне поучительно, выставив вперед указательный палец. — Всё нужно делать не торопясь, но так, чтоб другим ничегошеньки не досталось!
  — Ну тебя! Я же серьёзно.
  — И я серьёзно.
  Он опять приблизил свои губы к моим, и недавнее волшебство повторилось. Потеряв счет поцелуям, вновь и вновь погружаясь в их чувственный водоворот, я переставала ощущать себя как нечто самодостаточное. Куда мне теперь без Гарри? Его забота, его нежность, щедро разливающаяся по телу и наполняющая собой каждую клеточку, — вот и всё, что оставалось во мне настоящего.
   
 
   
* * *
   
  — Ну как ты? Пришла в себя? Голова не кружится больше?
  — Куда уж больше... — начала было я, но играющая на лице Гарри усмешка подсказывала, что говорит он, скорее всего, о моей похмельной шаткости-валкости. — Да я, вообще-то, не пью. Честно-честно!
  — Я видел, — ответил Гарри, смеясь.
  — Тебе следовало бы сказать: «Я верю».
  — О, да ты, похоже, уже вполне трезвая!
  — Это с непривычки, Гарри... — повинилась я. — И потом: у меня вестибулярный аппарат плохо работает. Зря, что ли, мётлы от меня шарахаются?
  — Ладно, ладно, не казнись, — он перешёл на снисходительный тон. — Бывает...
  — Да я просто...
  Осеклась. Не знала, как истолковать это своё «просто». Оторвалась. Нервы сдали. Кровь из носу! — нужно было выпустить из себя скопившееся напряжение, и я, зажмурившись, отпустила вожжи. По ходу раза три уточняла, чем на самом деле является моя «ломка»? Просто реакцией сопротивления или чем похуже? Ведь — чего греха таить? — за последние месяцы столько ужасов напридумывала, что боггарт спятит, пытаясь вытянуть из меня самый жуткий страх.
  В какой-то момент, глядя на меня, Гарри сказал: «Жаль, что не в моих силах трахнуть тебя немедленно, Гермиона...» А когда я округлила глаза, добавил: «Сейчас не помешало бы. Но обещаю, что сегодня уложу свою девочку спать пораньше».
  Он сказал, что с Роном поговорит сам. Что это — чисто мужской разговор, и мне лучше не влезать.
  «И главное, — он так сказал, — попробуй хоть раз в жизни ни о чем не думать, Гермиона!»
  Я обещала, что попробую. После четвертого бокала — без проблем!
  Но ведь он согласился с тем, что ещё немного вина мне не повредит. Хотя сразу было видно, что скрепя сердце.
   
 
   
* * *
   
  — А что будем танцевать? — поинтересовалась я, наблюдая, как Гарри возится с магическим плейером. — Вальс?
  Гарри ответил, не оглядываясь:
  — И вальс, и что-нибудь эротическое.
  — Они такого не держат, — сказала я, распознав в плейере вещицу из «Волшебных вредилок».
  — Какого «такого»?
  — Эротического, — ответила я, переходя на томный доверительный шёпот.
  — Неужели? — обернувшись, Гарри уставился было на меня, но тотчас, ни слова не сказав, отвернулся.
  — Нет-нет, договаривай! — потребовала я, кляня в душе свою извечную мнительность.
  — Гермиона, — он внезапно заговорил этаким успокаивающим тоном, который почему-то не успокаивал, — давай будем считать, что Джордж уступил мне как старому доброму знакомому. Ну, так, по-дружески. Я справился о новинках, он предложил. Тем более здесь, — он кивнул на плейер, — ничего «такого» и нет. Это даже не попадает под статью о незаконном использовании изобретений магглов.
  — А в магазине есть? — уточнила я.
  Гарри усмехнулся в ответ.
  — Ладно-ладно, колюсь, — начал он примирительно, но с иронией. — Стоило Поттеру заикнуться об эротике, как его, якобы «страдальца-отшельника», захотели снабдить полезными для мужчины видеоматериалами. Но меня, ко всеобщему разочарованию, интересовала только музыка.
  — Гарри... — вопреки здравому смыслу, я продолжала испытывать сомнения и, рискуя показаться бестактной занудой, всё же сочла нужным уточнить: — Видеоматериалы — это что-то сугубо маггловское? Или ты о боггарте, которого они держат для любителей острых ощущений? Боггарт в некотором смысле — тоже иллюзия, — пояснила я, вспоминая недавний разговор с Джорджем.
  Суть его сводилась к без малого философской посылке: свои страхи есть у всех, и даже у отчаянных храбрецов.
  — Причём тут боггарт? — Гарри смотрел на меня с откровенным недоумением. Стало понятно, что добрая половина творящегося за спиной «индийского аскета» прошла мимо него.
  — Они... — не хотелось произносить имя Рона, — как-то... дискутировали. О том, может ли «страдалец-отшельник» бояться соблазняющей его женщины.
  — Серьёзно? — судя по голосу, он явно не догадывался ни о чем подобном. — Выходит, и здесь Поттер разочаровал всех по полной.
  — Извини... — зря начала, однозначно — зря. Надо меньше пить!
  — Ничего страшного, — ответил Гарри, лишь слегка нахмурившись. — В магазине речь шла о фильмах известного содержания. А что до того боггарта... Давненько я с ними не встречался, сам не ожидал от себя такой реакции на обычного с виду дементора.
  Он замолчал, очевидно не желая развивать тему, в глазах мелькнула усталость, а губы сжались в тонкую напряжённую линию. Отметив это, я обматерила себя последними словами.
  Жаль, не успел Джордж рассмотреть того дементора, «обычного с виду». А его младший брат после пяти лет работы с «вредилками» на грани добра и зла явно перестал чувствовать эту грань. И всё втихую, под «хи-хи». А краснеть, как всегда, крайнему. Знала бы о «фильмах известного содержания», не заикнулась бы про боггарта. Однако ж, заикнулась...
  Укололо не то, что Рон об эротических новинках ни слова, ни полслова — знать подробности не больно-то и хотелось. Запамятовал всуе и... Да ну его в известное тёмное место! Также как и все его «клёвые» шуточки и прочие «неразрешимые» проблемы.
  Внезапно поймала себя на мысли, что всё связанное с Роном и его семьёй отошло на задний план и перестало волновать. Сколько можно? Сегодня, если разобраться, только об Уизлях и думаю. В то время как Гарри...
  Не всё у него гладко, и далеко не всё. А я, дура набитая, только-только это просекла. Внимательнее надо быть, тем более что сам-то он явно не созрел для исповеди. К тому же собой владеет отменно, уже и напряжение сошло с лица. Герой!.. Делает вид, что нет в его жизни ничего экстраординарного, а так, разве что временные затруднения. Ну да у него и раньше так было. Ничего, раскусим. Зубы заново отрастим, если понадобится.
  — Ламбаду умеешь? — спросил Гарри, осторожно снимая меня с подоконника.
  — Ламбаду? — переспросила я, но первые аккорды мелодии уже начали наполнять воздух, и я всё вспомнила.
  Лазурный берег, небольшой французский городок, открытое кафе у моря. Счастливые родители и я, десятилетняя, в коротенькой белой юбочке — выпросила у мамы. Легковесные воланы беззаботно заворачивались вокруг ног на каждом шагу, не говоря уже о многочисленных поворотах, и это приводило в какой-то странный, почти первобытный восторг. Бедный папа! Ему приходилось, как он выражался, «выгуливать» нас обеих — и меня, и маму.
  — Умею, — смело заверила я. — Ламбада приключилась раньше Хогвартса, и на целых два года.
  — Тогда вперед?
  Я кивнула. Радостно улыбнувшись, Гарри подхватил меня за талию, и мы закружились по залу. Получалось неплохо. То ли тело быстро вспомнило основные движения, то ли хорошо попали в ритм, но танец увлекал за собой и дарил радость.
  — Где ты успел научиться? — спросила я, когда музыка стихла.
  — Там же, в школе. Митхун считает, что танцы — отличный способ научиться чувствовать тело партнёра в движении. К тому же это чертовски приятно.
  — А не много ли там у вас приятного для серьёзного дела?
  — Хватает, — спокойно ответил Гарри.
  — А вот я почему-то всегда переживала за тебя. Думала, трудно тебе там.
  — Да как тебе сказать?.. — он лукаво подмигнул. — Первые сто лет всем тяжело.
  Я улыбнулась, а Гарри, придвинувшись ко мне теснее, вдруг попросил:
  — Ну что, целуй меня крепче!
  — С чего вдруг?
  — С того, что танцуем «Besame mucho», и без поцелуев здесь никак.
  — Думаешь, у меня получится это самое... крепче?
  — Не хочу думать, хочу чувствовать! — воскликнул Гарри, прижимая меня к себе с какой-то безумно вожделенной нежностью.
  И я вдруг снова ощутила солнечных зайчиков. Тех самых, теплых и лучистых, ласкающих кожу и, наверное, что-то глубоко внутри. А потом наши губы соприкоснулись и слились в одно целое, и даже мелодия, покорившая мир более полувека назад, зазвучала как будто тише. Тоже решила подождать, наверное.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
34. Сделай сам   
Развеселись!.. В плен не поймать ручья?
  Зато ласкает беглая струя!
  Нет в женщинах и в жизни постоянства?
  Зато бывает очередь твоя!
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  Признаться, это я подкинула Рону идею с боггартом. Не нарочно, конечно. Просто однажды зашёл разговор об индийском эпосе, и я рассказала о неких «небесных блудницах», главное занятие которых — совращать аскетов. Взбудоражила человеку воображение, но кто ж знал, что он от общих рассуждений перейдёт к «практике»? Не терпелось ему, видишь ли...
  Ладно, Мерлин с ним, с Роном. Сама «хороша» — вот что обидно! Разумеется, я была далека от того, чтобы приписывать Гарри всякие надуманные страхи, но почему-то считала, что обнажённое женское тело должно вгонять его в ступор. Или как минимум озадачивать. Ну... дура была.
  В тот первый проведённый с Гарри день я ничего почти не соображала. Прыгнула в море и размякла, как медуза! Больше думала о любви, обрушившейся на меня как снег на голову, о том, что дождалась, и, как, наверное, всегда в таких случаях, боялась спугнуть хрупкое своё счастье необдуманным вопросом, излишним любопытством, нечаянной ревностью. Поэтому в какой-то момент предпочла довериться своему мужчине, передать всю инициативу ему, а сама... — как уж получится. Нет, «ни о чем не думать» — это не про меня, но на какое-то время отрешилась от обычного своего состояния «логика превыше всего».
  Я многого не замечала тогда. Например того, что, целуясь со мной, Гарри оставался невозмутимым, даже, пожалуй, хладнокровным. По крайней мере, его внутреннее волнение никак не проявлялось внешне. Его ладони нельзя было назвать потными, пальцы не дрожали, не вцеплялись в меня медвежьей хваткой, губы не казались ни жадными, ни нетерпеливыми. Несмотря на пикантность и некоторую абсурдность ситуации, он не заступал за рамки приличий, и даже там, где позволялось немного лишнего, его поведение воспринималось как ребячество — достаточно невинное, в чём-то даже более расслабляющее, нежели просто джентльменство. Если, конечно, забыть о хулиганстве в душе и достопамятное начало.
  А может, причина моей слепоты объяснялась вполне банально: нравилась мне такая ненавязчивая сдержанность. С Роном всегда было напряжённо и беспокойно. Как, скажите, можно отрешиться от забот и погрузиться в свои ощущения, если в голове одна мысль: тебя отнесут в спальню (где спрятан флакончик с зельем) или поставят раком прямо здесь, у камина? Поцелуй после секса, возможно, был бы более сладостным и чувственным, однако «после того» Рон неизменно терял интерес к моим губам.
  Да и «до того» лишь терпел. Как осознанную необходимость вроде мытья рук перед едой. Ну... надо так. Хотя Мерлину одному ведомо, что мы, женщины, в этом находим?
  Кому-то покажется забавным, но это правда: Грейнджер, два года прожившая под одной крышей с мужчиной, впервые в жизни почувствовала вкус поцелуя. Не жгучего и требовательного, с надеждой на скорое продолжение банкета, а нежного и трепетного.
  Поцелуй на сладкое...
  В тот день вдруг осознала, что все прежние — те, что с Роном, — были закуской.
  Не знаю, когда оно случилось, но тогда я, определенно, расслабилась и вдруг ощутила нечто, совершенно новое для себя, то, о чём принято говорить «нет слов, одни эмоции». И далеко не сразу поняла, что от переизбытка эмоций распирало меня одну: Гарри и здесь оставался трезвым как стёклышко.
  А мой мозг отключался. Поначалу робко, с оглядкой и окриком на явно зарвавшуюся Грейнджер, а после вполне осмысленно. Хотя какое там «осмысленно»?! Просто время приостанавливалось, замирало вместе с музыкой, и лишь учащённое биение сердца напоминало о существовании телесной оболочки. Такой же бренной, как и наши зеркальные отражения, сливающиеся в одно целое и расплывающиеся в дымке нереальности.
  Так не бывает, я просто сплю... Та растрёпанная девица с безотчетно блуждающим взглядом — не я!
  Гарри подхватывал меня за талию и кружил по залу в летящей мелодии вальса, нашептывая слова песни:
  Ты мне прости этот детский каприз,
  Ты, как и прежде, прости и вернись...
  А я улыбалась, потому что давно уже простила. Саму себя бы ещё как-нибудь простить...
  Но всё было хорошо. Пока вдруг не обнаружилось, что трусики куда-то исчезли. Жемчужины осыпались на пол, а ткань словно испарилась, лишив мою бедную задницу последнего прикрытия.
  Гарри улыбался. Его ладони, ещё минуту назад казавшиеся воплощением сдержанности и целомудрия, покоились на моих мягких половинках и, похоже, неплохо себя чувствовали. Физиономия же выглядела донельзя довольной, глаза сияли.
  Покосившись в зеркало и невольно поджавшись, я спросила:
  — Уже?
  Он ответил:
  — Ага!
  И качнул головой три раза. Помедлив секунду-другую, добавил:
  — «Эванеско» это, просто растянутое во времени. Нити истончались постепенно, так что от трусиков уже мало что оставалось. Я проверял периодически.
  Проверял?! Ну, за его четвертой рукой мне точно не уследить.
  — Не о чем жалеть, Гермиона! Такая у них судьба... — меня явно пытались успокоить.
  — Хоть бы предупредил! — возмутилась я на всякий случай.
  — Зачем? Ты бы стала переживать, причем задолго до свершившегося безобразия. — И уже с чисто докторской интонацией заметил: — Вредно лишний раз переживать.
  Мне пришлось кивнуть. А что ещё оставалось? Обещала ведь быть послушной девочкой, и даже не столько ему, сколько себе самой. Теперь деваться некуда, час расплаты, судя по всему, пришёл.
  — Тогда жди меня здесь, я скоро, — предупредив, Гарри скрылся за входной дверью.
  Пока я, желая удостовериться, что сарафанчик ещё на мне и судьбу трусиков разделять не собирается, оглядывала себя в зеркало, в комнату просочился Кричер. Вопреки ожиданиям, он притащил не коврик, а странную штуковину, чем-то напоминающую гладильную доску, но более широкую и достаточно устойчивую — смогла в этом убедиться, когда меня на ней разложили.
  В то, что это необходимо для дела, пришлось поверить на слово. Я упиралась, но Гарри был непреклонен. Сказал, что «так надо» и в который уже раз попросил «ни о чём не думать». А ещё заверил, что никаких секс-игрушек у него нет, и не собирается он вставлять в меня всякую дребедень. Только собственный лингам, но не здесь и не сейчас, а лишь тогда, когда я сама этого захочу. Наконец, не выдержав потока моих сомнений, он прибёг к проверенному средству — поцелую. И хорошо, потому как щёки горели огнём — от его же откровений. Или от собственных мыслей, о которых он, интуитивный, либо догадывался, либо попросту считывал.
  Все последующие вопросы пришлось задавать лёжа, ёрзая по покрывалу голой попой.
  — Что ты задумал, Гарри?
  — Собираюсь заняться твоим интимным треугольничком.
  — Как?! — спокойствие его голоса поразило настолько, что я подскочила как ужаленная.
  Гарри стоял в полушаге от меня, разминал в руках таблетку шоколадного воска и выглядел так, словно всю жизнь чем-то подобным занимался.
  — Гарри, ты... — я осеклась. На языке вертелось без малого начальственное, вроде «хорошо подумал?» или «интересное предложение...», но вместо этого спросила коротко и тупо: — Зачем?
  — Затем, чтобы ты не чувствовала никаких неудобств, чтобы тебя ничего не стесняло.
  — А сейчас я что, по-твоему, чувствую?
  Не знаю, что там мнил Гарри, а мои сиюминутные ощущения вряд ли можно было описать такими словами как «неудобство» или «стеснение». Я, конечно же, промолчала, но разве от его всевидящего ока что-то скроешь? Он начал, как и ожидалось, увещевать, не забывая, впрочем, разминать руками воск.
  — Я понимаю, что ты в смятении, Гермиона, но уверяю: это пройдёт. Ничего страшного здесь нет. Представь, что ты где-нибудь в салоне...
  — ...или в клинике, — вставила я, но мой сарказм пронесся мимо его ушей и улетел в стратосферу.
  Кусочек шоколадного воска завис в воздухе. Освободив руки, Гарри возвратил меня назад на спину, аккуратно раздвинул мои ноги, согнул их в коленях и уложил в позу «бабочки». Противиться не получалось. Было что-то в его руках... мягкое, убедительное и в то же время беспрекословное.
  — Вот так и лежи, — сказал он. — Очень полезная асана для отдыха и релаксации.
  — Но, Гарри...
  Ничего я не понимала: ерунда же! В сочетании с «выстраданными» представлениями о небесных блудницах и индийских аскетах — просто абсурд.
  — Но почему, Гарри?.. — ныла я, уставившись в потолок. — Ты же говорил, что мне этого не нужно...
  — Я говорил, что не стоит делать это самой. Но мне вполне можно доверять. Больно не будет.
  — Ты уверен?
  — Конечно. Угадай с трех раз, кто лучший в мире анестезиолог?
  Его тон казался совершенно невозмутимым, а руки, подвернув подол сарафанчика, застыли над моими гениталиями. Всего через несколько секунд туда легла первая восковая лепёшка, и я почувствовала исходящее от неё тепло.
  Меня разбирал смех, и даже не смех, а какое-то глупое бессильное хихиканье. Парень занимается твоей... твоим... самым — флибертиггибет! — сокровенным. Наскоро прикидывала, кому из знакомых я могла бы рассказать об этом, и понимала, что никому. А сама поверила бы? Вряд ли.
  Так вот почему Гарри ничего почти не писал о своей учёбе...
  Занят был вечерами. Ну-ну...
  Неожиданно подумалось, что обычный секс переживался бы гораздо легче. По крайней мере, привычнее. Там ведь только в первые минуты неловко, а после, когда возбуждение берет верх и накрывает с головой, мозги отключаются, и никаких тебе каверзных мыслей. А потом лежали бы вдвоём под одеялом, прижавшись друг к другу, болтали ли бы о всякой чепухе... Обессиленные, счастливые... Нагие оба. А не так, как сейчас: я, считай, голая, а он...
  Ну гадкий же!
  Лобком Гарри не ограничился, обработал всё, включая половые губы. Он действовал аккуратно, выверено и спокойно: раздвигал складочки вульвы, прикладывал к коже слепленные из воска полоски и, выждав положенное время, удалял их вместе с волосками.
  Боли и в самом деле не было, но и характерного для местной анестезии ощущения замороженности не наблюдалось. Чувствовалось лишь приятное тепло и этакая лёгкая наэлектризованность. Последнее, возможно, просто от волнения.
  Когда первый шок немного прошёл, я решилась-таки подать голос.
  — Знаешь, Гарри... Мой папа любит рассказывать одну байку про врача-гинеколога.
  — Давай сюда! Люблю байки.
  — Сидит, значит, гинеколог в стриптиз-баре. Всем весело и интересно, а он скучает: он это уже тысячу раз видел и знает, чем всё закончится...
  Гарри тихо усмехнулся.
  — Не волнуйся, Гермиона. Заскучать мне не грозит: я не собираюсь становиться гинекологом.
  — А кем собираешься? Анестезиологом?
  — Тоже вряд ли. Уметь полезно, но... — он опять усмехнулся. — Снимать боль не так уж сложно, это многим по силам.
  — Ну, тогда... А правда, Гарри, кем ты будешь?
  Вслушиваясь в затянувшееся молчание, я успела заподозрить, что Гарри сам ещё не определился со своей специализацией, и, возможно, потому его ответ, озвученный твёрдо и решительно, ошеломил.
  — Реаниматологом, Гермиона.
  — В смысле?.. Ты... серьёзно? — я опять приподнялась на локтях, но на этот раз Гарри не стал укладывать меня на спину, а, напротив, помог сесть.
  Его глаза были совсем близко, и в них без труда прочитывалось то, без чего настоящий целитель немыслим. Мудрость змеи и сердце льва — так, кажется, говорил кто-то из мудрецов.
  — Серьёзно. Говорят, у меня талант. Адреналин и электрошок помогают далеко не всегда, а кроме того, есть такая бяка как ПВС — персистирующее вегетативное состояние организма. Человек вроде жив, а на самом деле — овощ овощем.
  — И ты... ты смог бы вернуть к нормальной жизни родителей Невилла? — я сама не верила в возможность того, о чём заикнулась.
  — Очень на это надеюсь. Ты ведь поможешь мне?
  Странный он. А для чего, интересно, я тут, с ним?
  — Конечно, Гарри, — произнесла я вслух. — Ты только говори, что нужно делать.
  Он улыбнулся.
  — Для начала — признать себя самой-самой: умной, красивой, просто замечательной! Как, кстати, тебе моя работа? — спросил вдруг он, покосившись на мою лишённую растительности промежность.
  — Потрясающе! — я покачала головой. — Даже не знаю, что сказать...
  — Скажи хоть что-нибудь! Или я зря старался?
  Его полушутливый тон действовал расслабляюще. Глупая вроде бы ситуация: сижу скрестив ноги, таращусь на свою «ракушку» — двустворчатую, гладенькую, как у девочки... А Гарри ведет себя так, будто всё это в порядке вещей.
  — Сколько раз ты этим занимался? — спросила я напрямик.
  — Думаешь, я считал?
  Если бы Гарри смешался, отвёл глаза, я бы промолчала. Но он не выглядел смущённым, а, напротив, смотрел на меня и, казалось, ожидал новых вопросов.
  — Ну, хотя бы... Каждый вечер, да?
  — Два-три раза в месяц, Гермиона. У нас ведь школа, а не салон красоты. Мы работаем только со своими девочками.
  — И много у вас девочек?
  — Меньше, чем мальчиков, — Гарри слабо усмехнулся.
  — Но... зачем? — я правда не понимала. — Или в этом есть какой-то особый смысл?
  — Смысл есть, и немалый. Мы должны знать женское тело как свои пять пальцев. Без каких-либо оторопей и вытаращенных глаз. А кроме того, считается, что любить по-настоящему можно лишь то, над чем поработал собственноручно.
  — То есть?.. — зачем-то начала я, но тут же прикусила язык. — Ну... понятно тогда...
  Что-то настораживало, но я не сразу сообразила, что именно. И только через пару минут, растворившись под его пристальным взглядом, осознала, что из голоса Гарри исчезла наигранность. Напрочь, словно и не было никогда. Вместо этого он стоял передо мной опустив руки и молча просил принять его таким, как есть. Будто в познании потаённых женских мест было что-то вызывающее.
  — Мне, наверное, пора привыкать, да? — спросила я, когда молчание стало напрягать.
  — Думаю, да, — просто ответил Гарри.
  Я сказала, что постараюсь. Ни врать, ни лукавить не хотелось. Требовалось время, чтобы принять новую для себя реальность. Не умом — сердцем.
  Вместо ответа Гарри поцеловал меня в щёку и помог спуститься на пол.
   
 
   
* * *
   
  — Так вот он какой, коврик этот... — пробормотала, стоя в двух шагах от большого толстого ковра, покрытого золотисто-жёлтым атласным одеялом.
  На языке почему-то вертелись слова «Священный квадрат», наверное, по аналогии со знаменитым «Чёрным». Подобно известной картине Малевича эта рукотворная сакральная геометрия притягивала взор и не отпускала. Квадрат, огороженный от нас прозрачными, густо задрапированными занавесями; огромная свеча прямо напротив нас, у стены; два крупных розовых бутона в высоких хрустальных вазах.
  — Настоящие, да? Живые? — спросила я, покосившись на розы.
  Гарри кивнул.
  — Цветы можно было наколдовать... — сказала я, будучи не в силах справиться с внезапно подступившим волнением.
  — Нельзя, — решительно возразил Гарри. — У наколдованного отсутствует собственная аура. Это важно.
  М-м-м... никогда не задумывалась.
  — А почему квадрат жёлтый?
  — Стихия земли, Гермиона. Вспомни Хельгу Хаффлпафф и её факультет.
  Похоже, успела забыть...
  — А звезда зачем? — спросила я, кивнув на два синих треугольника, висящих в воздухе по правую руку от нас.
  Фигуры накладывались друг на друга таким образом, что образовывали правильную шестиконечную звезду.
  — Символика, — ответил Гарри. — Тот, что острием вверх, — мужчина, или земля, вздымающаяся к небу. Другой, который острием вниз, — женщина, или небо, нисходящее к земле.
  — А-а-а... — затянула я в недоумении, — на дверях общественных туалетов почему-то всё наоборот...
  И замолчала, почувствовав, что краснею. Перестала, видимо, соображать, что говорю.
  Гарри, к счастью, не стал комментировать.
  — А колокольчик для чего?
  Серебристый металлический колокольчик болтался на расстоянии вытянутой руки. Странно даже, что я не сразу заметила.
  — Язычок символизирует лингам, сам колокольчик — йони.
  — Знаешь, Гарри! У тебя тут столько всего символического...
  — Ты это с ужасом или восхищением? — поинтересовался он, и не сказать чтобы сугубо иронически.
  — И то, и другое, — выдавила я и тотчас, чувствуя, что настало время «пришпорить обстоятельства», рискнула-таки высказаться: — Обещал какой-то экзотический секс, коврик... Типа, «так надо для дела». Я, наивная, повелась... Вместо этого Грейнджер опаивают божественным вином и тут же зачитывают тягучую нотацию о вреде оного — чтоб бедняжка устыдилась и протрезвела. Танцуют до упаду, потом — не иначе как в благодарность за послушание — оставляют без трусов, укладывают в позу и... Прости, Гарри, но я до сих пор сама не своя. Снова ведут в душ, обряжают в новенький халатик, потому что сарафанчик, видите ли, смыло водой...
  — Очень, кстати, симпатичный, мне будет жутко его не хватать.
  — А теперь вот сплошная символика: красненький шелковый халатик, тотальное отсутствие трусов и... — даже не знала, чем ещё уколоть.
  Моё рациональное до мозга костей сознание возмущалось. Всё казалось слишком надуманным, непомерно навороченным. Коврик еще куда ни шло, но колокольчик! А розовые бутоны, к чему они? И непременно двух цветов: красный и белый?
  — Гарри... — взмолилась я. — Вечер уже!
  — А секса как не было, так и нет!
  Он выглядел до неприличия весёлым, без малого дерзким, и, дабы немного его приструнить, я щёлкнула пальцем по его наручным часам.
  — Седьмой час, Гарри! Время пить чай.
  — Отлично! У меня есть для тебя сладости.
  — Что? — я чуть не поперхнулась от неожиданности. — Какие ещё сладости? Вам же конфеты нельзя!
  — Ягоды и сухофрукты можно.
  — Прости, но леди на ночь не едят. Ночью леди прячутся под одеяло, — проскрипела я с этаким намёком.
  Ещё полчаса назад, вновь оказавшись с Гарри в душе, начала подозревать, что вся эта канитель с водными и прочими процедурами есть не что иное, как известный способ довести женщину до крайней точки возбуждения. Медленный, но верный. Только нечестный. Он ведь знает, что у меня давно ничего не было.
  Несколько секунд мы оба молчали. Подняв руку и посмотрев на бегущие по кругу планеты, Гарри слегка нахмурился, а потом, явно потешаясь над моими стенаниями, снял часы, встряхнул, поднес к уху и вновь встряхнул.
  — Какой сегодня год? — спросил вдруг он, обратившись ко мне.
  — Две тысячи третий.
  — Врут на пять лет, — печально вздохнул Гарри. — Нельзя было соваться с ними в прорубь. А я, дурак, нырнул...
  — Странные у вас часы, сэр, — фыркнула я. — Измерять время годами — это как-то чересчур.
  — Годами? — хитрющие зеленые глаза лукаво блеснули. — Время остановилось, Гермиона. Не веришь? Посмотри сама.
  Он протянул мне часы. Глянула. Планеты, еще недавно бегавшие по циферблату наперегонки, теперь стояли как пришпиленные. Слегка покачивались, колебались, но с места не двигались.
  — Неужели заклинило? — осведомилась я, глядя на его невозможную физиономию.
  — С первого раза, Гермиона!
  — Шива будет тобой гордиться, — прошептала я, устало прикрыв глаза.
  — Ага! — подтвердил он. — Потому что «я знаю то, чего не учу»*.
  — В отличие от той, которая всю жизнь «учит то, чего не знает»*.
  — А это и есть те самые противоположности, которые уравновешивают друг друга, — назидательно закончил Гарри. — Ну что, моя храбрая девочка? Седьмой час, время пить чай?
  — Валяй! — выдохнула я, обреченно махнув на всё рукой.
  — Тогда дёрни вон за тот «лингам»... То есть позвони в колокольчик!
  Разумеется, сомневаться в том, что переживу этот безумный день, не приходилось. Но останусь ли в своем уме?!
  Но колокольчик зазвенел, Алису подхватили на руки, а потом...
  ...потом она, наконец, оказалась в чудесном саду, среди ярких, веселых цветов и прохладных фонтанов*.
  ________
  *цитаты из книги Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес»

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
35. Начистоту   
Тот не мужчина, в ком настолько нрав дурной,
  Что, не польсти ему, избрызжется слюной.
  Вон тот наглец — «Ладонь, Дарующая Благо»?
  Хитрец! И впрямь ладонь... но тыльной стороной.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  То ли звон колокольчика что-то изменил, то ли изнутри всё виделось не таким, как снаружи, но, оглядевшись, я вдруг ощутила себя частью этого мира. Тем пятым элементом, без которого «жёлтый квадрат» превращался в обычное одеяло, а всё остальное — кроме разве что цветочных бутонов — теряло смысл вовсе.
  Это ощущение пропитывало собой воздух и казалось таким же естественным, как источаемый розами аромат. Фонтанов как таковых не наблюдалось, но что-то, определенно, журчало. Тихо, мелодично, ненавязчиво. Спорить и пререкаться расхотелось совершенно. Глупо как-то и не к чему.
  Усадив меня посреди коврика и, не сходя с места, потушив верхний свет, Гарри погрузил комнату в полумрак. Подойдя к свече, стоящей на маленьком приземистом столике, он обхватил пальцами кончик фитиля, и через секунду наше тайное убежище озарил золотисто-красноватый огонёк.
  — Как ты делаешь это, Гарри? Без палочки!
  Могла я позволить себе немного любопытства?
  — Вспомни детство, Гермиона! Кто костры без спичек разводил? Разве не ты?
  — Да, но...
  Моя реплика повисла в воздухе. Установив плоский глиняный подсвечник строго по центру столика, Гарри вернулся ко мне, устроился напротив и лишь тогда начал разъяснять суть дела.
  — Просто увеличил температуру фитиля до точки самовозгорания. За счёт энергии Земли.
  — Не волшебство, а сплошная физика.
  Мой скептический тон Гарри пропустил мимо ушей.
  — Обычное волшебство и есть физика. Все эти «Репаро», «Диффиндо», «Инсендио», — он покосился на мерцающую в полумраке свечу, — используют энергию двух основных потоков — нисходящего и восходящего. Они пронизывают собой любое живое существо от амёбы до человека. За исключением дементоров. Волшебники только тем и отличаются от магглов, что могут использовать эту энергию для своих «хотелок». У них клетки так устроены, хромосомы такие: стоит захотеть чего-то по-настоящему, заявить об этом вслух — и желаемое становится явью. Да я же писал тебе, Гермиона. Не помнишь разве?
  — В письмах выглядело не столь впечатляюще, — сказала я, имея в виду беспалочковую магию.
  Гарри пожал плечами.
  — С палочкой, разумеется, проще, да и возможностей неизмеримо больше. Я вот, прямо как миссис Фигг, тряпки половой не трансфигурировал ни разу.
  — Зато у тебя с заклинаниями хорошо! — похвалила я от души.
  — Но должен же я выдавать на-гора хоть что-то стоящее! — с дутой гордостью проговорил Гарри и, усмехнувшись, добавил: — Только, говоря откровенно, цели у меня не те. Мне не заклинаниями нужно овладеть, а энергетическими потоками. Так что о волшебной палочке пришлось забыть.
  — И тем не менее ты носишь её с собой, — напомнила я. — Или это для отвода глаз?
  — Именно! — воскликнул Гарри, выставив вперед указательные пальцы на обеих руках. — Чтоб вопросов не задавали.
  — Хитрый ты, однако!
  — А что делать? — он отпустил короткий, полный иронии смешок.
  — Мне спокойнее, когда ты при оружии, — смех смехом, но правду сказать стоило.
  Гарри вмиг посерьёзнел и перешёл на более обстоятельный тон.
  — Не волнуйся за меня, Гермиона, я вполне могу постоять за себя. Я ведь очень сильный колдун. Правда, — он резко тряхнул головой. — Как было сказано в пророчестве: «...но не будет знать всей его силы». Это, понятно, про Вольдеморта, но и про меня тоже. Сам только-только начинаю постигать свои возможности, чувствовать в себе это. Незаурядное.
  — В смысле? — не поняла я. — Это чисто возрастное или результат обучения и тренировок?
  — И то и другое, и, пожалуй, третье. Раньше на мне стояло что-то вроде ограничителя.
  Я не поверила.
  — О чём ты, Гарри? Никаких искусственных ограничителей магии не существует, это домыслы обывателей.
  — Мой был естественным. Если, конечно, крестраж может считаться за что-либо натуральное.
  Я промолчала, ожидая пояснений. Гарри ждать не заставил.
  — Дамблдор признался однажды, что я очень необычный волшебник, что якобы во мне обитает некая запредельная магия. Он-де мечтать не смел, что у него на руках окажется чудо-ребёнок, а я слушал и не понимал, о чём это он? Думал, о моей храбрости, никчёмной и безумной, как показала прошедшая ночь. Или про любовь опять. Не смейся, Гермиона, но тогда слово «любовь» до сознания не доходило. Мальчишка был, шестнадцать только через месяц стукнуло.
  Гарри замолчал ненадолго, очевидно вспоминая то далёкое хмурое утро — первое утро без Сириуса, но зато с грузом пророчества. Я не торопила.
  — Сейчас уверен, что старик имел в виду другое. Всё оказалось гораздо... нет, не проще. Материальнее.
  — Не понимаю, — честно призналась я. — Или ты опять к тому, что всё духовное равносильно физическому?
  — Именно, Гермиона! — обрадовался Гарри. — Смотри сюда!
  Он выставил перед собой согнутую в локте левую руку.
  — Представь, что это центральный энергетический канал. Сушумна. На самом деле пролегает вдоль позвоночника. Мужской энергетический поток начинается с нижней чакры — муладхары, расположенной в основании корпуса, — Гарри взялся другой рукой за локоть и, немного помедлив, повёл ладонь вверх, к ногтям. — А выходит через аджну, или третий глаз, — он потянул руку к шраму, но, поколебавшись, опустил.
  — Но ведь это у всех так? — суть его слов не доходила до меня. — Даже у женщин есть свой восходящий мужской поток. Разве нет?
  Гарри улыбнулся. Несколько снисходительно, как показалось, но всё дальнейшее звучало на редкость чистосердечно, без тени бахвальства. Чувствовалось, что он не только смирился со своей избранностью, но и научился с этим жить. И более того, по-другому свою жизнь не представляет.
  — Это так, Гермиона, в этом я мало чем отличаюсь от других. Но в моей ауре жила частица Вольдеморта, и не где-нибудь, а именно здесь, в потоке изливающейся из меня энергии, — его рука взметнулась вверх и застыла напротив шрама. — Болталась там, как трусы в стиральной машине: и в младенца не вселиться, и назад не вырваться. Не по зубам оказался мой восходящий поток, потому что чары моей матери сделали его таким. Уникальным, сказал бы я. Хотя, конечно, тут дело не в потоке как таковом, а в слаженной, можно сказать образцовой, работе трёх нижних чакр: муладхары, свадхистаны и манипуры. Именно они превращали энергию Земли в нечто совершенное. Настолько, что ни сиротство, ни Дурсли, ни их дрянное «воспитание» не сделали из меня злодея. Понятно теперь?
  — Понятно... — промямлила я, осмысливая услышанное. — А что за ограничитель?
  — Ну, тут совсем просто. Поскольку главной задачей было обезвредить частицу Вольдеморта, то в основном всё шло сюда, — Гарри указал на свой лоб. — Остальное, в том числе и кисти рук, снабжалось по остаточному принципу. Разумеется, этого хватало для обычной жизни, но и волшебство получалось самое обычное. А сейчас, по словам наставника, произошло глобальное перераспределение потока, и... вот я здесь, перед тобой...
  — ...весь в белом, — подхватила я, глядя на его халат: такой же, как на мне, только соответствующего мужскому началу цвета.
  — Не нравится наша символика?
  — Смущает немного, — устав краснеть, я старалась не воспринимать близко к сердцу его ироничный тон. — Ничего, привыкну. Скажи лучше... Чары Лили до сих пор живы? До сих пор работают?
  Гарри с силой закивал.
  — Да, Гермиона, — сказал он несколько секунд спустя. — Я не писал. Поначалу сам не больно-то верил, потом боялся сглазить. Но теперь опасаться нечего. Ни в коем случае не хвастаюсь, — добавил он поспешно. — Просто... мне кажется, ты должна об этом знать.
  — Это всё, о чём мне положено знать? — искренне надеялась, что вышло не слишком вызывающе.
  — Помилуй, Гермиона! Мы только-только начали общаться!
  Он усмехнулся, подвинулся поближе ко мне и, поправив полы своего халата, проговорил:
  — Теперь я весь твой. Понемногу расскажу о себе всё.
  По уму нужно было бы поинтересоваться, не достало ли его моё неумеренное любопытство, мои подколки и чертов рационализм, но я струсила. Вместо этого заговорила о Дамблдоре.
  — Гарри... Ты ведь не держишь зла на... старика? — прозвучавшее из его уст слово не то чтобы покоробило, но как-то не вязалось с общим настроем.
  — Нет, конечно. С чего ты взяла? Злиться мне нельзя — себе дороже. Просто я, скажем так... — он поджал на миг губы, — потерял к нему прежнее почтение. Не из-за себя, Гермиона, хотя со мной-то он поигрался от души. Что касается меня лично, так я даже благодарен Дамблдору отчасти. За то, что не сделал из меня настоящего убийцу, позволил победить, сохранив душу неповрежденной. Впрочем, это условие было неотъемлемой частью его чудесного плана, по-другому у меня так и так ничего бы не вышло. Уж Дамблдор-то понимал это как никто другой. И если начистоту, то сам он боялся сделаться убийцей похлеще огненной геенны.
  — Так уж и похлеще?
  Гарри глубоко вздохнул. Возможно, пытаясь обуздать рвущийся наружу сарказм, проскользнувший в словах о некоем «чудесном плане».
  — Дамблдор искал способ победить смерть, — Гарри как будто оправдывался, явно испытывая неловкость за свою причастность к чужим амбициям. — Это правда, Гермиона! Он сам сказал мне об этом. Там, на Кингс-Кросс. И потому, в конечном счете, не так уж сильно отличался от Вольдеморта.
  — Он же не создавал крестражи, — возразила я. — Дары искал, но Дары — это другое.
  Гарри рассмеялся, но как-то неестественно: натянуто и горько.
  — Ты говоришь, как я когда-то, утешая его на Кингс-Кросс. Точно такими же словами! Да, он не убивал собственноручно, но, право, лучше бы убивал. Замочил бы старину Тома или десяток-другой Пожирателей — самых отпетых. И не обязательно «Авадой», миссис Уизли без непростительных справилась. Смерть всяко человечнее Поцелуя, Гермиона. Только Дамблдор никогда не пошёл бы на это, не рискнул бы, если точнее. Потому что убийство раскалывает душу. Не так, как чашку — вдребезги, — но, однозначно, разрушает её целостность. Ведь душа, по сути своей, — единство трёх бессмертных тонких тел: кармического, интуитивного и атмического. Убийство, особенно намеренное, парализует их работу, делает невозможными такие вещи, как, например, восстановление эфирного тела по сокрытой внутри матрице.
  — То, что случилось с тобой?
  — Да, Гермиона. Дамблдор был одержим Дарами, они были его грёзой, отчаянной его мечтой. Начни он убивать, и поиски Даров потеряли бы всякий смысл. Ведь истинным Повелителем Смерти — в его понимании, — уточнил Гарри, — мог стать человек с неосквернённой душой. Дамблдор наверняка думал, что, обладая чудодейственным набором, сможет раз за разом возвращать себе молодость и, соответственно, обрести бессмертие. Разумеется, он ошибался. Но душонку свою берёг как зеницу ока, предпочитая валить всю грязную работу на чужие плечи. Они-де сами пусть оценивают нанесённый себе ущерб! Или мрут как мухи!
  Последнее Гарри точно выплюнул: презрением было пропитано каждое слово.
  — Выходит, Дамблдор не так уж сильно ошибался, — заметила я, прервав образовавшееся молчание. — Ты же смог договориться со своим бессмертным «я».
  — Думаешь, это из-за Даров? — Гарри усмехнулся коротко и сухо. — Ерунда! Дело даже не в том, что при себе у меня была только Мантия-невидимка. Не может смертный человек повелевать своими высшими телами, никакие Дары не дадут ему такой возможности. Случившееся со мной чудо было скорее уроком: жёстким, но действенным. Со мной, наверное, нельзя иначе. Упрямый же, как осёл упрямый! Я ведь только после этого почувствовал настоящий интерес к целительству, только тогда уразумел, что растрачивать наполняющую меня магию на что-то другое по меньшей мере глупо. По большей — безответственно.
  Он остановился на мгновенье и, переведя дух, продолжал уже более спокойно.
  — Было время, когда я винил себя чуть ли не во всех несчастьях. Во всех смертях, во всех ошибках. Там не расспросил, как следовало, где-то не додумал, тут не сообразил, не настоял на своём, промедлил... А потом вспомнилось кое-что, изречённое Дамблдором. Он беседовал со Снейпом, и дословно это звучало так: «Как мы оба знаем, время моё ограничено. Мальчик должен — это крайне важно — получить от меня достаточно информации, чтобы выполнить свою задачу». Чувствуешь, Гермиона, куда гну?
  — Ну... догадываюсь.
  — Вот и я так же. Подумал-подумал и понял, что сделал всё, что мог и как сумел. По способностям. И что могло быть много хуже. И перестал себя казнить. Собственно, на этом всё.
  Гарри закончил резко и неожиданно. Естественно, я не поверила.
  — Так уж и всё?
  — Пока — да, — подтвердил он, прибавив уже с улыбкой: — Или ты хочешь много и сразу?
  — Нет-нет, ни в коем случае, — открестилась я, поспешив признаться: — У меня и без того голова кругом. Где, к примеру, гарантия, что Дамблдор знал о тонких телах?
  — Ох, Гермиона! — Гарри возвёл глаза к потолку. — Не только знал, но и всячески развивал в себе это. Скорее всего, брал частные уроки. Видела бы ты, как он осматривал пещеру, выискивая запечатанный Вольдемортом проход. Кончиками пальцев, на ощупь. На мёртвом камне! Почувствовать такое волшебство на ощупь — это точно не палочкой махать. Я вот не могу пока, и когда смогу — неизвестно.
  — Ста лет, надеюсь, тебе хватит? — осторожно справилась я.
  — Ну... сто лет — это срок. Даже для Поттера!
  Мы обменялись улыбками, и все прочие вопросы вмиг ушли на задний план. Кто мог давать Дамблдору частные уроки? Да мало ли в Британии индусов? Если человек ищет бессмертия, ему трудно пройти мимо тантры. Правда, условия там жёсткие, не для лицемеров. Так что Дамблдор, несомненно, мёртв.
  А Гарри прав. На войне без жертв не обойтись. Кто-то жертвует собой, кто-то — своими близкими. Дамблдор не смог пожертвовать своим бессмертием. Мнимым, надуманным, измышленным, но таким, чёрт возьми, драгоценным!
  Хотел пройти сквозь войну, не испачкав рук. Оптимист. Я вот не смогла. Впрочем, о своих грехах как-нибудь после. Не время сейчас и не место.
  — Что-то мы отвлеклись от главного, — голос Гарри отогнал тишину. — Не находишь, Гермиона?
  — Нахожу, — откликнулась я. — А что делать будем?
  — Приводить в порядок твои волосы.
  — Шутишь?
  На большую деревянную расческу, появившуюся в его руке непонятно откуда, я смотрела с тревогой. Рука взметнулась к непросохшей ещё гриве. Заколки были вынуты ещё в душе, так что представить, что творилось с моей головой, не составляло труда.
  — Да я, вообще-то, сама могу, — пробормотала я, потянувшись к расческе.
  Гарри отвел руку и решительно замотал головой.
  — Мне нужно погрузиться в твои волосы, поговорить с ними. Возможно, удастся убедить их сделаться послушнее.
  Часом раньше я дала себе зарок ничему не удивляться, но отказаться от расспросов было выше моих сил.
  — Неужели всё это — танцы, омовения — настолько непреложно?
  — А если я признаюсь, что мечтал закружить тебя в вальсе с той самой минуты, как увидел?
  — А если я скажу, что танцы могли бы и подождать?
  Мы молчали, наверное, с минуту — всматриваясь друг в друга и невольно обмениваясь понимающими улыбками.
  — Видишь ли, Гермиона, — Гарри начал первым и, как всегда, многообещающе, — я должен чувствовать твоё тело, как своё. Знать, как оно двигается, как откликается на прикосновения, что хочет сейчас и чего захочет через мгновенье. Первый раз без танцев никак.
  — Просто так расчесать мои дебри тоже чревато, да? С ними непременно нужно поговорить?
  — Непременно, — положив себе на ладонь первую прядь, Гарри прошёлся расчёской по кончикам моих кудряшек. — Волосы встретятся с освобожденной кундалини первыми, и она потечёт...
  Я перебила:
  — Не потечёт. Потому как вытекло уже всё!
  Гарри, как и ожидалось, загадочно хмыкнул, а я спешно прихлопнула веки.
  Типун тебе на язык, Грейнджер! Обязательно надо нарываться, да? Не понимаешь будто, что все твои протесты заранее обречены на поражение.
  Гарри не спорил: охотно со мной соглашался и всё равно оставался в дамках. Стоило мне, к примеру, усомниться в необходимости снимать с себя сарафан, и он тотчас заявил, что никакой нужды в этом нет. Омовение-де можно совершать прямо в одежде. Под душ он встал первым, в рубашке и брюках. Но их, в отличие от моего несчастного сарафанчика, водой не смыло.
  Я не удержалась, высказала ему пару возмущённых слов: в основном из-за попранного равноправия. И что получила в ответ?
  — Боюсь смутить тебя, Гермиона.
  — А тебя самого моя нагота не смущает?
  — Нисколечко! Так бы смотрел и смотрел...
  — Кто-то обещал предстать передо мной в одной набедренной повязке, — напомнила я.
  — Сейчас не могу: набедренной повязки нет.
  — Кричера попроси, он принесёт.
  — Вряд ли. Он всё конфисковал, выдал взамен трусы.
  — А приказать нельзя?
  — Не-е-е, — затянул Гарри, увиливая, — у меня с этим проблемы. Может, сама попробуешь?
  — Меня он не послушается.
  — Сегодня, пожалуй, не послушается, а вот завтра...
  Он подмигнул и улыбнулся так мечтательно, что я сдалась.
  Произнесла лишь четыре слова:
  — Значит, варенье на завтра?
  — А тебе уже хочется варенья?
  Мои кулачки взметнулись вверх и упёрлись ему в грудь. Гарри обхватил их своими ладонями и, посмеиваясь, отвёл обе руки мне за спину. Наши тела сомкнулись. Сердце затрепыхалось, заглушая собой шум льющейся воды. Я почувствовала, как исчезают поддерживающие причёску шпильки, как рассыпаются по плечам волосы, а водяные струи обретают несвойственную им наглость.
  ...как внутри меня что-то натягивается тугой струной, а моя бедная йони обливается потом.
  И всё-таки я сказала ему кое-что:
  — Думаешь, ты здесь один такой... сластёна?
  — Не один. Одному мне было бы невыносимо горько, но нас, к счастью, двое.
  Собравшийся в горле комок я сглотнула молча. Слов не нашлось.

 


SMF 2.0 | SMF © 2011, Simple Machines
Manuscript © Blocweb .