Одна дома и Фанфикшн

22 Июля 2017, 21:38:19
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Не получили письмо с кодом активации?
Loginza

Одна дома и Фанфикшн » Фанфикшн » Фанфики по миру Гарри Поттера » Гет (Модератор: naira) » [NC-17] [Макси] Освобождение, ГП/ДУ,РУ/ГГ,ГП/ГГ, AU/POV/Drama/Romance +31-35 гл. 18.10.14

АвторТема: [NC-17] [Макси] Освобождение, ГП/ДУ,РУ/ГГ,ГП/ГГ, AU/POV/Drama/Romance +31-35 гл. 18.10.14  (Прочитано 8238 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
Название: Освобождение
Автор: Бледная Русалка
Бета: Надюха
Пэйринг: Гарри Поттер/Джинни Уизли, Рон Уизли/Гермиона Грейнджер, Гарри Поттер/Гермиона Грейнджер
Рейтинг: NC-17
Жанр: AU/POV/Drama/Romance
Размер: Макси
Статус: В процессе
Саммари: Неожиданно для всех, даже для близких друзей, Гарри отказывается от карьеры мракоборца и уезжает в Индию. На пять лет магомир теряет национального героя из поля зрения. Что стало с Мальчиком-Который-Выжил? Тот ли это человек, которого мы знаем?
Предуп-ние: Возможен некоторый ООС главных героев (Гарри и Гермионы), но он вполне объясним в силу сложившихся обстоятельств.
АУ по отношению к эпилогу.
От автора: Фик писался на "Веселые старты 2012", но не участвовал в конкурсе из-за разногласий с командой.
Благодар-ти: Нашей неутомимой бете Надюхе за кропотливую работу над текстом.
СЮРприз* за поддержку и дельные советы.
Разрешение на размещение: есть

Обсуждение
« Последнее редактирование: 18 Ноября 2014, 17:13:54 от mealmori »

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
1. Рональд

 ...оглянись на себя и подумай о том, кто ты есть, где ты есть и куда же потом? /Омар Хайям/
Сегодня он так на неё смотрел...
Я разозлился не на шутку. Весь вечер пальцы сжимались в кулаки, то и дело приходилось напоминать себе, что рядом — лучший друг.
А друг ли? Кто его знает, пять лет не виделись. А письма — что письма? Жив, здоров, учусь, постигаю восточные премудрости... Ну и дальше — всё больше о премудростях, до которых мне — как до Тибета пешком.
Когда по лесам таскались, проще было. Непосильная для кого угодно задача, куча проблем, старая промерзлая палатка и облупленный чайник с пустым кипятком — один на троих. В тот год нас не просто сблизило, нас почти сроднило.
Но тогда Гермиона его не интересовала. Не выделял он её, не заглядывался, и вряд ли вообще понимал, насколько она замечательная — как волшебница и как девушка. Я-то знаю, что говорю, я следил!
Да они же иногда так цапались друг с другом! В кои-то веки Гермиона отчитывала не меня, а Избранного. Удовольствие, конечно, так себе, но Гарри сам напрашивался: о хоркруксах следовало беспокоиться, а не о Бузинной палочке. А Поттер о чём думал?
Да я не от досады вовсе! Хотя нет: от досады.
Кто, скажите, первым её заметил? Крам не в счёт, он здесь вообще случайно, зашёл и весь вышел. Сейчас речь о нас двоих: обо мне и о Гарри. Друг, называется!
Пока друг.
И что-то непохоже, будто мы с Гарри ещё тогда, увидев Гермиону с кавалером (да ещё с каким!), моментально прозрели, внезапно разглядели то, что три года в упор не замечали, и оба разом двинули пешки вперёд.
Я-то засёк — факт. А наш подневольный чемпион если что и разглядел, то тут же и забыл. Хорошо, не забыл, но уже через минуту выкинул Гермиону из головы. Точно так, Джинни не даст соврать! Её же слова: «А Гарри весь вечер пялился на свою Чжоу...».
А то я сам слепой? Не видел ничего, не слышал, не замечал... Хорош бы я был шахматист, если б не умел оценивать позицию. Да я первым делом убедился, что «наша новая знаменитость» сверлит взглядом в безопасном для меня направлении. И, само собой, в правильном — мне-то до его Чжоу дела не было. Что, кстати, он в ней нашёл? Я ведь так ни разу и не поинтересовался. Нет, я понимаю, от вейлы голову потерять, но чтоб от этой узкоглазой химеры? Ладно, может, он там наверху что-то особенное в ней углядел. Правда, стоило двум ловцам спуститься с небес на землю, так любовь тут же и улетучилась. Впрочем, их проблемы.
Хотя я тоже в тот год больше на Флер пялился. Но эта моя щенячья влюбленность не считается: наверняка вейла на мне свои чары тренировала, прежде чем по Биллу ударить.
Между делом, сестрёнка, смекнув, что к чему во вкусах героя, сразу после пасхальных каникул обзавелась новой метлой. Да не абы какой, а гоночной! Якобы отец премию получил, да Билл расщедрился. Ну, некоторые всегда получают всё и сразу. А вот кому-то... да хоть бы прутик с метлы когда-нибудь обломился за просто так!
Но это я уже того... размечтался.
И тогда, на балу, знатно сглупил — возомнил о себе невесть что, а надо было спокойно, по делу, без шума... Чего, спрашивается, погорячился? Покричали друг на друга отменно, а смысл? Гермиона как-то призналась, что после той сцены, что я-де закатил, некоторое время старалась соблюдать осторожность, пересекаясь со мной. О как!
Да ясно всё: дурак был.
Но шутка ли: ходило по школе чудо в чернилах, с вороньим гнездом на голове да зубастой улыбкой до ушей, и вдруг... здравствуйте, я ваша новая королева! И ладно бы чужая проходная пешка, так ведь нет: своя же, своя!
Перемкнуло меня тогда. Только не надо про эгоизм и собственническое отношение! Станешь тут эгоистом, когда волшебников в стране всего ничего, и с половиной из них твоя семья в близком родстве. Симпатичных девчонок кто-нибудь считал? Я вот потрудился. Неутешительный результат уместился на десяти пальцах. А в сочетании с умом — и вовсе на одной руке. И лишь для Гермионы Рональд Уизли не был ни наглым выскочкой, ни недалёким рыжим нищебродом.
А болгарину нос зря не укоротил, руки-то чесались. Но ведь взаправду — ха-ха-ха! — считал, что у них там международное волшебное сотрудничество: прогулки за ручку, политес всякий, умные разговоры. Словом, обмен любезностями и ничего больше. О том, что там было на самом деле, лучше не думать. Подумал уже разок — полгода потом разгребал.
Ладно, дело прошлое.
Забыл. Успокоился. Лег спать...
Уснёшь тут! Скоро светать начнёт, а сна ни в одном глазу. Вечеринка эта дурацкая из головы не идёт. И взгляд нашего именинника: тоскливый такой, словно заболоченный. Липкий, потный... зрелого мужа взгляд, что без очков особенно приметно. Ну, конечно: мальчик вырос, разул глаза, может, даже понял, что потерял. А ничего, что у нас с Гермионой послезавтра свадьба?
Пять лет ведь окучивал, и это ещё не считая школьных. Но теперь всё идёт как по нотам: терпение и такт возымели свои плоды. Да я и сам знаю, пять лет уговоров — долговато для нашей огромной пылкой любви. Только это не я профан, а девушка у меня такая — несговорчивая и занятая по самую крышу. Попробовал бы кто-нибудь оказаться на моём... тьфу, не то хотел сказать! В общем, у неё «режим труда без отдыха», и просочиться туда вне расписания не под силу даже привидению.
Ничего, наверстаем. У нас медовый месяц впереди, билеты на паром уже в кармане. Она ведь сказала «Да».
Счастью своему я долго поверить не мог. Давным-давно, ещё в школе, решил, что Гермиона — моя судьба, и жить нам вместе. Никто и ничто нас не разлучит: ни война, ни Крам, ни даже лучший друг!
А ведь я почти не скучал без него. Разве что поначалу непривычно: Уизли и вдруг один, без Поттера, без вечных приключений с угрозой для жизни. Но как-то быстро уразумел, что в мирной спокойной жизни есть свои плюсы. Гарри от карьеры мракоборца отказался отнюдь не по пустой дури. Если начистоту, вот где нам ваши, сэры, все эти приключения! До отрыжки наелись, добавки не просим.
Образование я в гробу видал, а диплом об окончании «Хогвартса» мне и так дали. Оценки там приличные, с результатов СОВ честно срисованные. Гордо выложил на стол перед Джорджем — тот криво усмехнулся, но смолчал. Понятное дело: халява халявой, однако у самого-то и этого нет.
Если я и сожалел о том, что не просиживаю штаны в школе авроров, то лишь до первой зарплаты. Всё же неплохо не считать в кармане каждый кнат, а жить как человек, в своё удовольствие. Приличная работа, любимая девушка — что ещё нормальному волшебнику надо? Забот всяких — и по работе, и семейных — хватало за глаза. Вот пять лет и пролетели, как пара месяцев.
В прошлую субботу герой магического мира спустился с Гималаев и объявился на пороге «Норы». Его никто не ждал, я как раз в саду гномами занимался — аж уронил последнего от неожиданности.
Только и сумел выдать:
— Гарри! Какими судьбами?
Он в ответ непринуждённо так, с улыбкой:
— Так ведь свадьба у вас! Думаешь, я мог пропустить?
— Но ты ж говорил, что на Мерлин знает сколько лет подписался? Мол, процесс обучения сложный, и прерывать даже на день нельзя, и всё такое...
— Вы хотели видеть меня шафером? Хотели. Вот я и приехал.
— А писал, что не отпустят тебя, — уставился на него пытливо, захотелось посмотреть другу в глаза. — Небось, сюрприз хотел устроить, да? — я прищурил глаз и скорчил хитрющую гримасу.
— О, тут целая история! — Гарри весело рассмеялся. — Обнадеживать вас понапрасну не хотелось, но я, как отправил сову, всё-таки пошёл к наставнику. Заготовил кучу доводов, чтобы убедить его и остальных, а почти ничего и не понадобилось. Учителя оказались на редкость сговорчивыми.
— Неужто прям так и отпустили? — удивился я. — Попробовал бы ты босса моего, Джорджа, вот так парой слов уговорить!
— Ну, не то что бы без оговорок... обетов кучу дать пришлось, — угрюмо признался Гарри и тут же лукаво подмигнул. — Зато напутствие в дорогу получил. Сказали: «Пока смотришь под ноги другому, а не себе — будешь спотыкаться».
— И что это значит?
Он пожал плечами.
— Поймешь этих индусов, да ещё вот так сразу! — безоблачная улыбка, сияющая на лице Гарри, почему-то наводила на мысль, что он и не собирался ничего понимать. — Впрочем, всегда предпочитал действовать по обстоятельствам. Так что, давай, Рон, выкладывай: как вы тут?
Мерлиновы яйца, далась мне его учёба! Лучший друг приехал, а я о чём? Сколько уже времени в огороде топчемся, гномы попрятаться успели. Ну их, кротов этих!
— Давай-ка в дом, Гарри. Жаль, Джинни в лагере, на сборах, но мама будет рада. Дорогу-то не забыл?
Он опять расцвел беззаботной улыбкой.
Последний раз таким счастливым мой друг был, пожалуй, лет десять назад, не меньше. Обнялись, как братья, и двинули в дом. Отец был рад гостю, а маму и вовсе до слёз растрогали, вот только трудно было ей смириться, что Гарри почти ничего в рот не берёт. Диета у него какая-то особая: без хлеба, без мяса, без рыбы, без соли, без сахара... словом, проще сказать, что можно, чем что нельзя. Как ещё на ногах стоит?
Начав болтать за ужином, мы проговорили весь вечер. Вспоминали и войну, но уже без боли. Не совсем, конечно, но душу не жгло. Как заживающая рана: на шрам смотреть тяжело, но руки тянутся почесать.
Гарри изменился. Что-то появилось в нём такое — взрослое, основательное, я бы даже сказал, здоровое. Не мальчишка-очкарик, не переломанный жизнью герой, а уверенный в себе и своих силах человек.
О Гермионе расспрашивал, но ничего особенного: говорил просто как о хорошей подруге, письма её цитировал. Там, по его словам, эльф на эльфе через запятую и в каждой строчке. И полусерьезный вопрос с оглядкой на часы — «Тебе к невесте не пора, Рон?» — прозвучал естественнее некуда.
А я ему печально:
— Как раз сегодня отлучили от тела и отправили на побывку в отчий дом.
— Сурово она с тобой, Рон... — это новоявленный шафер якобы в приступе сочувствия. Но глаза-то хитрили.
— Традиция такая, Гарри, — поддержала тему мама. — Семь дней перед свадьбой жених и невеста живут отдельно.
— И даже спят порознь, — уныло вставил я.
— Ничего, сынок, крепись, — подбодрил отец. — Раньше традиции были куда суровее: до свадьбы ни-ни!
— Так я и поверил, — буркнул я. — На вас-то с мамой глядя, ага!
— И, тем не менее, сынок, — произнёс отец поучительным тоном, — наши родители об этом ничего не знали.
Все рассмеялись, а Гарри — как ребёнок, громче всех.
— А Джинни будет на свадьбе? — спросил он, глотнув воды из стакана.
— В четверг приедет. Она ж в сборной, а чемпионат мира через месяц. Но твой день рождения будем вместе встречать, — отец вздохнул, задумавшись не то о моей сестре, не то о листике салата, который наш гость крутил в руке уже несколько минут.
— Значит, ещё три дня без девчонок будем... — задумчиво проговорил Гарри, оглядывая кухню.
Чёрт, неужели опять собирается морочить голову девке? Придётся проследить.
— А у тебя-то как со здоровьем? — забеспокоилась вдруг мама, но Поттер так на неё посмотрел, что она, кажется, в тот же миг забыла, о чём спрашивала.
Одно слово — йог. Ладно, всё равно нам другого шафера и не надо.
До сих пор не верится, что женюсь. Официально. Вместе-то мы давно живём, но это не то, правда? С предложением я подкатывал, и не раз, но Гермиона мои прозрачные намёки не воспринимала всерьёз. А уж отговорок было... только закончились «получить достойный диплом», так появились «приобрести опыт работы», потом на смену пришло всеми заезженное «детей все равно рано заводить», и напоследок — «не чувствую себя готовой». Будто пресловутая «семейная жизнь» — это какие-то экзамены.
Но когда у Поттера-то в голове щёлкнуло, когда? Нет, надо называть вещи своими именами: когда же он успел по уши втрескаться в мою девушку?
Наедине они с Гермионой оставались всего один раз, вчера, да и то говорили о всякой скукотище: божествах, чакрах, пране — вот словечки-то! А после этих восточных штучек ещё и хотели какой-то древний ритуал провести: практика пяти «м» (а мудрёное слово я забыл). Вроде молитвы — воссоединение не то с собственными пороками, не то с силами небесными. Ничего так коктейль?
Хотя чего тут удивляться. А ещё в этот день — хвала Мерлину! — Гарри можно было съесть малюсенький кусочек мяса с рисом (ему же и зерно не каждый день можно есть!), и что самое главное — глотнуть вина. Словом, полный диетический разврат. И в результате они этим пробудили какую-то девственницу (с грустью подозреваю, что это Поттер и есть...), высвободили какую-то изначальную энергию, и куда-то вознеслись... в общем, непосвященным в эти дебри лучше не соваться.
А мы гостей собрали втайне от именинника. Он  ведь рассчитывал на тихий семейный ужин, пирог с па... или, что там бедные йоги едят? К пяти часам вечера все собрались: профессор МакГонаглл, профессор Лонгботтом, Хагрид, Луна, мои братья с женами и даже сам министр магии. Виновник торжества явился вместе с Гермионой (мне уже показалось странным…) и, с изумлением оглядев собравшихся, признался, что счастлив сегодня, как никогда. Этакое особое состояние духа, когда он готов любить всех и каждого.
Не иначе, как «отходняк» от «пиршества». А что? Понимаю человека.
Представляю, что бы со мной было, если меня пять лет мясом не кормить. Да я б им такой энергетический ураган устроил!
Подумал ещё тогда: что я, совсем дурак? Ревновать свою невесту, жену фактически, к этому монаху-недоучке? Да она ж ему как сестра!
Может, напомнить, а? Нет, не поймёт.
Но на душе тошно.
Ну, зачем, Гарри, зачем тебе Гермиона? Ты же тот самый Поттер, тебя каждая собака знает. В прошлом крутой герой, в будущем этот... тантрийский йог, восточный целитель, а может, и полубог — кто там тебя знает! Да тебе стоит пальцем пошевелить...
Допустим, с Джинни не срослось. Хотя как по мне — Поттер сам виноват. Но он же может выбрать любую. Любую!
Что, не прав я? Прав.
Ладно, дело не в нём. Гарри может воображать себе всё, что угодно, а Гермиона выходит замуж за меня.
Завтра, нет, уже сегодня — мальчишник, потом свадьба, и мы не увидим нашего друга ещё долго-долго. А там чего загадывать? Там дети появятся. Уж я постараюсь.
Всё, Рональд Уизли, хватит себя накручивать.
Успокоился. Забыл. Заснул.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
2. Джинни

 Не зли других и сам не злись, Мы гости в этом бренном мире.
И, если что не так – смирись! Будь поумней и улыбнись.
Холодной думай головой. Ведь в мире все закономерно:
Зло, излученное тобой, К тебе вернется непременно.
/Омар Хайям/
Почему все леди как леди, одна я — дура? Даже наш синий чулок Грейнджер вот-вот станет миссис Уизли, а я до сих пор Уизли, только мисс. И ведь парни нормальные встречались, да и сейчас не одна, но получила от матери письмо и всё.
Гарри приехал и обо мне расспрашивал? Сердце ёкнуло, и душу рвут несбыточные надежды. Спустись с небес на землю, Джинни, а еще лучше — посмотри на его рождественский подарок, который возишь с собой по всей Европе. Жаль только, показать глиняную статуэтку никому нельзя — уж очень красноречив этот «Лингам в йони», символ плодородия, соединения мужского и женского, земного и божественного, и… Мерлин знает, чего ещё. Боюсь, что этакой божественности даже друзья не поймут, посмеются, а родители точно учинят скандал о роли Джинни в жизни Поттера.
Он расстроился, что я прибуду домой только в четверг? Так, спокойно! Захотел бы увидеться — добрался бы и до Плимута. «Ночной рыцарь» никто не отменял, а у нас здесь спортивный лагерь, не тюрьма, свидания разрешены.
Но ведь он писал мне письма! Хотя какие письма, смех один. Первые полтора года вообще ни строчки, сейчас время от времени приходят, но какие! Ни слова о любви, зато много о таких чудесах, что Трелони бы позавидовала:
«Сегодня я медитировал. Нужно было представить себя растением, и у меня, представляешь, получилось! Я полностью ощущал себя — Джинни, не смейся! — кактусом. Реально чувствовал жирный, наполненный соками стебель, толстенную кожу и иголки. А на макушке — распускающийся цветок. Во мне соединялась сила земли и энергия солнца, и я ощущал это кожей, душой, сознанием. Даже не знаю, чем ещё. Это так прекрасно, Джинни! Это нужно постигнуть».
Забудь о Поттере, милая! Нет его, а может, никогда и не было. Все только твои фантазии, в реальности же…
По-настоящему безоблачным в нашем романе был короткий весенний месяц на пятом курсе, когда Гарри подкарауливал меня в коридоре, встречал у библиотеки, и мы, несмотря на поздний час, брели, куда глаза глядят. Крепко-крепко обнявшись, как одно целое, и усталость уходила прочь.
Хотя и тогда были тайны, но они воспринимались как нечто временное и вынужденное. Военная необходимость. Смирись, непосвященная! Однако прошел год, всё вроде бы закончилось, и что он мне рассказал? Ничего! Потом и спрашивать перестала, поняла, что эту стену мне не пробить.
Пожалуй, следует вспомнить, как мы расставались. Это точно поможет избавиться от бесплодных фантазий о Поттере.
Это было в «Мунго». Я столько дней его ждала, но в палату он так и не пришёл. Встретились в холле первого этажа. Ощущение, будто нырнула с обрыва в воду, но она оказалась льдом.
— Я уезжаю в Индию учиться целительскому искусству. Это мое призвание, — Гарри говорил так, что казалось, будто он твердит перед Снейпом зазубренный рецепт зелья. — На сколько — сам не знаю. Но это годы. Приезжать не смогу, первое время будет не до писем.
Вообще-то, выслушивая этот бред, думала, что сплю, и меня настиг внезапный кошмар.
— Я приеду к… — резкое «Нет!» не дало договорить фразу. — Но Гарри! — выдохнула я в приступе отчаяния. — А ты подумал обо мне? Хотя бы чуть-чуть!
— Да, Джинни, — его голос, оставаясь неживым, почти деревянным, тем не менее, звучал твёрдо.
— И сколько лет тебя ждать? — кажется, на миг я почувствовала себя едва ли не вдовой.
— Не надо меня ждать, Джинни, — опять всё тот же ровный замогильный тон. — Я отпускаю тебя. Скоро отпущу совсем...
— Что значит, «скоро отпущу»? Что значит, «совсем»? — я чуть было не бросилась на него с кулаками.
— Значит, что мне пора, — отрезал Поттер и, резко развернувшись, направился к выходу.
— Гарри, что это было?! Сколько можно?! — кричала я ему вслед, не обращая внимания на окружающих.
Я уже давно смирилась, что бесконечно дожидаюсь его, пытаюсь вклиниться в его героическую жизнь, урываю для счастья какие-то часы, дни, максимум месяцы. Может, это и была моя судьба? Карма? Ха-ха-ха, вот и меня догнала твоя Индия!..
А он ушёл, так ни разу и не обернувшись. Я провожала взглядом его спину, в глазах щипало от наворачивающихся слёз, и клеточки его рубашки слипались и расплывались в нечто бесформенное, как и вся наша так называемая любовь. Ноги отказывались держать меня, я тихо осела на пол, обхватив коленки руками. Какая-то целительница настойчиво предлагала мне зелье. Стук зубов о край стакана и сейчас стоит у меня в ушах.
Ну, вот зачем я всё это вспомнила? Теперь память настойчиво затягивает в кошмар «праздничных» месяцев после победы.
В «Нору» Гарри пришёл сам, когда я уже его и не ждала. Атмосфера в доме угнетала. Боль от потери брата не уходила. Стало ясно, что выживший брат-близнец навсегда останется лишь бледной тенью прежнего Джорджа, а мама будет тупо пялиться на свои дурацкие часы. Там даже появилось новая надпись — «депрессия», и, судя по застывшим стрелкам, этой незавидной участи не удалось избежать никому. Даже Гарри день ото дня становился мрачнее и скоро уже не пытался делать вид, что всё хорошо.
Радость от победы ушла в небытие, словно вода сквозь песок. Периодически накатывало смутное, непонятное беспокойство, и это ощущение тревоги, поначалу внезапное и скоротечное, порождало такие чёрные мысли, что состояние безысходности вскоре стало нормой. Будто бы ничего не закончилось с победой над Волдемортом, а, напротив, всё скверное только начиналось.
Как-то раз, в надежде отыскать какого-нибудь случайного дементора, я предложила Гарри обследовать чердак, погреб, сарай, темные закоулки сада. Так хотелось надеяться, что всеобщее уныние связано с чем-то внешним. Но ничего постороннего, к сожалению, не нашлось.
Однажды, далеко за полночь, когда, казалось, весь дом уже спал, мы с Гарри, стоя под окнами кухни, услышали судорожные, безуспешно сдерживаемые всхлипывания.
— Это мама, — шепнула я. — Плачет.
Ничего не ответив, Гарри сжал мою руку.
— Ну-ну, успокойся, дорогая. Милая моя Молли...
— Не... не... могу, Артур! — проговорила мама, заикаясь и давясь рыданиями. — Я сегодня подумала о братьях, Гидеоне и Фабиане. Им повезло... правда, повезло. Умерли мальчики в один день...
— Не надо, Молли, не надо!
— Но как же образумить его? — отчаянно всхлипнула мама. — Пропадёт ведь! Пить начал…
— Уладится как-нибудь...
— Надо поговорить с ним, Артур. Может, Гарри попросить?
— Нет! — отец выдохнул это короткое слово с неожиданной решимостью. — Ему самому помощь нужна, разве не видно?
Гарри вздрогнул, точно от удара, разжал мою руку и отстранился. Это был последний раз, когда мы держались за руки.
А утром к «мистеру Поттеру» прилетела министерская сова. Он вернулся обратно, когда все уже легли спать. Я кинулась к нему с вопросами.
— Какие новости, Гарри? Почему молчал весь день? Я же волновалась. Есть хочешь?
— Всё в норме. Пока не в могиле, — тусклый, безучастный тон, словно голос исходил из упомянутого места. — Нет, только чаю.
— Что за дурацкие шутки? — взвилась я.
Вместо ответа, он достал из кармана свиток и, развернув, выложил на стол, прижав края сахарницей и молочником.
— Что это? — спросила я, с неспокойным сердцем приметив на краю пергамента министерскую печать.
— Читай, — буркнул Гарри.
«Гарри Джеймс Поттер!
Рады сообщить вам, что вы зачислены в Школу авроров при Министерстве магии. Начало занятий первого сентября. При себе иметь...»
Пробежав глазами список учебников и прочих принадлежностей, и ничего подозрительного не обнаружив, я с недоумением уставилась на Гарри.
— Не догадываешься, почему не рад? — выдавил он со злостью.
— Признаться, нет. Ты же давно хотел стать мракоборцем.
— Именно, что «давно»! — лицо Гарри скривилось в ухмылке. — Знаешь, с какой мыслью я выходил из круглого кабинета месяц назад?
— Мысли читать я не умею.
— Всё, с меня хватит! Избранный сыт тревогами до конца жизни! А тут — здрасьте и снова здорово! Мы рады видеть вас в рядах наших храбрых бойцов, — каждую новую фразу он говорил всё громче, пока не перешёл на крик.
— Подожди, Гарри, не горячись. Никто тебя туда силой не тянет.
— Извини, — он как-то весь разом обмяк, словно силы покинули его. — Слышала бы ты, что наговорил мне Кингсли. Карьеру на десять лет вперёд расписал! К тридцати годам стану главой аврората...
— Гарри, да что с тобой?! Стоит ли делать из обычного делового предложения вселенскую трагедию? Будто тебя насильно к чему-то обязывают.
— А разве нет? — его глаза недобро сузились.
— Естественно, Кингсли рассчитывал...
Меня резко перебили.
— На что? Что Мальчик-Который-Дважды-Выжил, обрадовавшись, что его, бедного, берут хоть куда-то, да ещё и без экзаменов...
— Только не бедного! – теперь перебила я.
— Джинни, они даже не спросили! — Гарри так выделил слово «они», будто речь шла о врагах.
— И это повод подозревать людей в тёмных замыслах?
— В тёмных? — с сарказмом переспросил он. — О, нет! Исключительно в светлых. Кто-то же должен истреблять чёрных колдунов? Так почему бы не поручить это Поттеру? Чувствую, до могилы буду бегать с высунутым языком, швыряясь «Экспеллиармусами».
— Вообще-то, у тебя это замечательно получается, — напомнила я и пошла ставить чайник.
— Плохо у меня получается, плохо! — вскрикнул он и вдруг забегал по кухне, как захваченный врасплох таракан. — Не моя это победа, Джинни, не моя!
— А чья?
— Дамблдора, — отрезал Гарри, пнув подвернувшийся под ногу табурет.
— А это... не одно и то же? — я уже ничего не понимала, да и устала порядком от нашего разговора.
Гарри вдруг зашёлся тем дерганным, нервным смехом, от которого меня всё чаще прошибал озноб. Чтобы прекратить истерику схватила кувшин с водой и плеснула ему в лицо. Он поперхнулся и умолк. Немного придя в себя, прижался спиной к стене, сполз по ней на пол и сел, уткнувшись лицом в колени и безвольно опустив руки.
В воздухе повисло глухое тяжелое молчание. Кипящий чайник напомнил о себе лёгким шипением. Я подошла к плите, убрала огонь, разлила по чашкам кипяток и утопила в нём заварочные пакетики. Обнаружив на столе небольшой, немного увядший лимон, полоснула по нему ножом.
— Чай пить будешь? — спросила я, наблюдая, как вода насыщается цветом мёда.
Он неопределенно махнул рукой, не сдвинувшись, однако, с места. Расценив жест как отказ, села за стол, подвинула к себе кружку и с неожиданной для себя яростью стала выжимать в неё разрезанный пополам лимон.
— Не понимаю, Гарри, чего ты хочешь? — проговорила я тихо и устало, не особо надеясь на откровенность.
Он медленно поднял с колен голову и посмотрел на меня снизу вверх.
— Всего лишь быть собой, Джинни!
— Это как? — грустно усмехнулась я.
— Делать то, что хочется мне, а не то, чего от меня все ждут. Дамблдор, МакГонаглл, Кинксли, Рон, твоя мать... даже ты, Джинни, даже ты!
Я резко поднялась из-за стола. Шкурка лимона — выжатая и сморщенная — всё ещё была зажата в кулаке и чем-то напоминала нас: меня, Гарри, Джорджа... Ничего не будет, как раньше. Опять это тусклое, слепое ощущение беспросветности и отчаянное желание освободиться от него любой ценой. Я выдохнула:
— За что ты так? — но вдохнуть уже не смогла: воздух вдруг сделался затхлым и вязким.
Где-то в районе пупка развязался невидимый узелок, и я, пытаясь сохранить остатки уходящих в образовавшуюся щель сил, схватилась за живот. Не помогло. Мгновенье, и стало по-настоящему дурно. Попыталась нашарить кружку с чаем — но вместо этого смахнула её на пол. От звона разлетающихся по полу осколков заложило уши, в глазах потемнело, и я медленно повалилась в пустоту.
 
 
 
* * *

Очнулась в «Мунго». Провалялась там несколько дней. Гарри в моей палате не появился ни разу.
Если верить целителям, со мной ничего страшного. Длительное нервное перенапряжение на фоне глубокого нервного же истощения спровоцировало внезапный нервный срыв. Организм с нагрузкой не справился, и бедняжка Джинни шлёпнулась в обморок, но пара-тройка укрепляющих зелий всё поправят.
Седой худощавый целитель настоятельно давал рекомендации: — У вас большое горе. Обычно близким людям легче переживать потерю вместе, но ситуация в вашей семье — не тот случай. Ваш брат, Джордж, сейчас несколько... не в себе. Он просто не понимает, как люди вокруг него могут продолжать жить нормальной жизнью, неосознанно его это злит, и он выплескивает в пространство негатив, заражая отрицательными эмоциями всю семью. Он как бы настраивает вас на сочувствие, а на самом деле — на мрачное расположение духа, и каждый член семьи, проникшись общим настроением, начинает испускать свой, дополнительный негатив. Поскольку семья большая, с огромным магическим потенциалом, то происходит нечто, напоминающее стихийную деструктивную магию. Вы меня слушаете, мисс Уизли?
— Да-да... — так вот где дементор зарыт... вот уж от кого не ожидала.
— Вам нужно отдохнуть друг от друга…
— Похоже, Гарри уже воспользовался этим советом…
— Мистер Поттер? Он, кстати, внизу. Просил передать…
Потеряв интерес к наставлениям целителя, развернулась и помчалась к лестнице.
На первом этаже меня поджидал Гарри с последним разговором.
Даже не знаю, что мне помогло вырваться из депрессии после его отъезда. Наверное, квиддич.
Джинни взяла с прикроватной тумбочки  «Лингам в йони», подбросила в воздух и ловко поймала.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
3. Гарри

 В мир пришёл я, но не было небо встревожено.
Умер я, но сиянье светил не умножено.
И никто не сказал мне — зачем я рождён
И зачем моя жизнь второпях уничтожена.
/Омар Хайям/
Сначала я почувствовал взгляд. Пронизывающий, просвечивающий насквозь. На миг показалось, что, оторвавшись от бездумного созерцания тёмных и светлых деревяшек под ногами, увижу не унылый больничный коридор, а круглый кабинет, седую бороду и знакомые голубые глаза за очками-половинками. Какое-то время, борясь с внезапным наваждением, продолжал разглядывать узор на паркете, но низкий, хорошо поставленный голос заставил поднять голову.
— Сэр Гарри Поттер? — акцент и странное обращение выдавали иностранца.
— Да, сэр...
— Позвольте представиться: Раджан Патил, целитель, — смуглый поджарый мужчина в форменной одежде протянул мне руку.
— Патил? — зачем-то переспросил я, машинально отвечая на рукопожатие.
— Да, — мужчина улыбнулся, — однажды одна из моих дочерей имела честь открывать бал в паре с вами.
— Это я имел честь танцевать с Парвати... — почтительный тон собеседника заставил и меня вести себя словно на дипломатическом приеме. — Простите, сэр... что с Джинни? Как она?
— Болезнь жизни не угрожает, — спокойно ответил целитель.
— Почему меня не пускают в её палату? — спросил я, уже предчувствуя, что ответ мне не понравится.
— Следуйте за мной, сэр, — распорядился Раджан Патил и стремительно направился в конец коридора.
Я поспешил вслед за ним. Беспокойство усиливалось.
— Нам сюда, — целитель распахнул дверь, жестом приглашая меня войти в кабинет. — Проходите, располагайтесь. Я скоро.
Куда и как он исчез, я не заметил — и, оставшись в одиночестве, стал осматриваться. Помещение чем-то напоминало Выручай-комнату для занятий ОД — просторное и светлое. Взгляд приковывал огромный, во всю стену, витраж. Подсвеченные изнутри фрагменты мозаики переливались всеми цветами радуги. Но вдруг сияние угасло, а узор начал медленно перестраиваться, складываясь в другой рисунок — словно бы я находился в гигантском калейдоскопе. Когда-то такая игрушка была у Дадли, но мне в детстве так и не удалось насмотреться вволю. Даже сейчас пришлось сделать некоторое усилие, чтобы отвести взгляд от «окна».
Самым ярким пятном в комнате был жёлтый ковёр, занимавший едва ли не две трети помещения. На нём можно было найти разве что изящные подушки, а вот вокруг него чего только не было: огромная резная чаша, нечто вроде алтаря со свечой и цветами, даже какие-то скульптурные композиции. А прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки, болтался свисающий с потолка тяжёлый бронзовый колокольчик. Подавив в себе искушение дернуть за торчащий из него язычок и позвонить, я повернулся спиной к святилищу, как мысленно окрестил пространство вокруг ковра. Теперь взгляд уперся в каменное изваяние, изображавшее обнажённых мужчину и женщину. Они сидели, крепко обнявшись: она — у него на коленях, обхватив его торс ногами.
Невольно подумалось, что мраморные любовники о чем-то шепчутся, и почему-то страшно захотелось посмотреть на них поближе. Я обошёл скульптуру, заглянув, кажется, во все потаённые места, но мужчина и женщина смотрели в глаза друг другу, и как будто специально отворачивались от моего любопытствующего взгляда.
Тогда я стал разглядывать постамент, на котором эти двое занимались любовью: должна же быть здесь какая-нибудь надпись? Но вместо неё обнаружил рисунок, заставивший вздрогнуть. На камне был вырезан большой круг, в нём — треугольник, в треугольнике — квадрат, а в квадрате снова круг, только маленький. Изображённый на камне символ чем-то неумолимо напоминал знак Даров Смерти. Понадобилось время, чтобы понять: сходство поверхностное. Не хватало поперечной палочки, внешний круг был лишним, внутренний квадрат тоже следовало бы убрать. От сердца отлегло, но всё равно странно: что это значит?
В поисках ответа я поднял голову, и взгляд уперся в выложенную мозаикой картину, занимавшую половину стены и изображавшую обнаженного мужчину. Тот сидел, скрестив перед собой ноги и выставив в стороны согнутые в локтях руки. Но больше всего выделялись семь больших, ярких, рельефных камней, расположенных вертикально один за другим.
Золотой куб внизу, в области паха; серебряная чаша в районе пупка. Чуть выше застыла красная пирамидка, перевернутая остриём вниз. В районе груди расположились два синих треугольника, наложенных друг на друга. Горло закрывало чёрное овальное яйцо, во лбу горел белый шар с крылышками, удивительно похожий на снитч. А на макушке мудреца цвела красная роза.
— Это чакры, мистер Поттер, — раздался из-за спины уже знакомый голос, — места пересечения праны, то есть энергетических потоков, наполняющих тело человека и поддерживающих в нём жизнь. И у вас они, прямо скажем, сейчас ни на что не годятся.
— Плевать! — неожиданно вырвалось у меня. И я, чтобы замять неловкий момент, спросил: — Что с Джинни?
— Прошу, сэр, — Раджан Патил кивнул в сторону желтого ковра и тронул язычок колокольчика.
Чистый ясный звук наполнил комнату, заставляя почувствовать неловкость от произнесённого вслух грубого слова. Сразу расхотелось открывать рот, и я покорно шагнул вслед за целителем к жёлтому ковру. Он протянул руку, и к ней вдруг подплыла по воздуху подушка, до этого спокойно лежавшая на полу. Странно, волшебной палочки в руках у него не было. Передав мне свой трофей, Раджан Патил вновь протянул руку к дальней стене и повторил свой фокус.
— Разговор будет долгим, — произнёс целитель, удобно устраиваясь на полу.
— Что с Джинни? — снова спросил я, силясь выбросить из головы непонятную магию с движущейся подушкой.
— Присаживайтесь, Гарри Поттер, — ответил Раджан Патил спокойно и в то же время требовательно, убрав почтительное «сэр» и тем самым превратив меня не то в школьника, не то, страшно сказать, в пациента, — вы получите ответы на все ваши вопросы.
Повиноваться этому человеку было проще, чем возражать, и я сел напротив, так же, как он, скрестив перед собой ноги.
Мы долго молчали, хотя Раджан Патил, вне сомнений, всё это время продолжал просвечивать меня взглядом. Но не в упор, как Снейп или Дамблдор, а каким-то странным рассеянным взглядом: его глаза смотрели не в одну точку, а расфокусированно. Хотя никакого беспокойства, что он вдруг выведает мои мысли, я не чувствовал: не было ощущения, что к тебе лезут в голову. Даже глаза не стал закрывать, полностью доверился совсем незнакомому человеку и ждал окончания то ли процедуры, то ли осмотра — кто их, целителей этих, разберёт.
— Мисс Уизли более-менее в порядке, — Раджан Патил, наконец, заговорил, и даже — хвала Мерлину! — на важную тему. — Настолько, насколько сейчас это возможно. За неё не волнуйтесь: покой, сон и укрепляющие зелья поставят девочку на ноги.
Я издал слабый вздох облегчения, на который целитель не обратил ни малейшего внимания.
— А вот вами, сэр Гарри Поттер, — продолжил он, нахмурившись, — придётся заняться куда более плотно.
— А что, со мной что-то не так? — спросил я, но интуитивно сразу с ним согласился.
Май подходил к концу, три недели миновало со дня битвы за Хогвартс, а усталость не только не уходила, а нарастала. Словно мне повесили на шею хоркрукс и забыли снять, так и таскаю его на себе из последних сил. Я гнал прочь подобные мысли — думал, так пройдёт, само по себе. Подумаешь, утомился малость! Хуже бывало. И потом, это из-за погибших всё так скверно — Ремус, Тонкс, Фред, да и из-за Джорджа... Со временем должно отпустить.
Но слабость и апатия нарастали, а за столом всё чаще подкатывала такая тошнота, что проталкивать в себя пищу можно было только через силу. Хотелось лежать и тупо смотреть в потолок. Хотя мне уже не привыкать, по правде говоря.
Приглашение в Школу Авроров застало врасплох. Ничего хотя бы отдалённо похожего на радость я не почувствовал. Какая школа? Зачем мне это? Разве я не отвоевал своё? На уговоры Кингсли упорно отмалчивался, а в Норе сорвался, довел Джинни до обморока.
Странно это всё: она ни с того ни с сего упала в обморок, а сам я... если судить по строгому тону целителя — одной ногой в могиле.
— Почему вы, сэр Поттер, сразу не обратились в «Мунго»? — настойчиво спросил целитель.
— А надо было?
Зря спросил: по лицу видать, что прославленному герою давно следовало здесь поселиться. Прямо из круглого кабинета, никуда не сворачивая, топать в это славное заведение. Палату выбрать повыше, с видом на облака...
— Вы считаете, что «Авада Кедавра» — игрушки?
— Да нет, не считаю, — я невольно ухмыльнулся. — Говорят, это смертельно.
— Тогда откуда такое легкомыслие?
— Почему легкомыслие? Я думал, у меня иммунитет, — вот пристал! Хоть бы улыбнулся для приличия.
— Собираетесь ещё разок попробовать? — Раджан Патил, явно прочитав мои мысли, изобразил улыбку на лице.
— Нет, спасибо. Избранный своё отвоевал.
— Наконец-то слышу от вас здравую мысль, мистер Поттер.
— Кингсли не счёл эту мысль такой уж здравой, — усмехнулся я в ответ. — Требует приступить к учебе.
— С мистером Шеклболтом я сам поговорю.
— Извините, — перебил я целителя, не выдержав суровости, сквозящей в его голосе. — Вы лучше со мной поговорите. Мне-то что делать? Завещание срочно писать и гроб заказывать?
— Своевременно написанное завещание ещё никому не помешало, — парировал Раджан Патил, — а если будете серьезно относиться к своему здоровью, то последнего сможете избежать.
— Внимательно слушаю.
— Вы знаете, как действует «Авада Кедавра»?
Целитель спрашивал, словно на экзамене, но я решил не отвечать. В самом деле, не выкладывать же всю правду о том, зачем Избранному нужно было подставляться под «Аваду». Тем более, сам смутно представлял, что же всё-таки произошло в лесу между мной и Волдемортом.
— Так вот, Гарри, — продолжил мистер Раджан Патил в ответ на моё молчание, — «Авада Кедавра», как и многие другие темномагические заклинания, воздействует на эфирное тело.
— И... что такое «эфирное тело»? — спросил я, невольно припомнив, что место, куда ударило смертельное проклятие, саднило немилосердно. Боль в собственных рёбрах трудно перепутать с чем-то другим.
Вместо ответа целитель выразительно покосился на колокольчик. Раздался мелодичный звук.
— Это вы силой взгляда, да? — поинтересовался скорее из вежливости. Слышал где-то о таком.
— Третьей рукой, — Патил усмехнулся. — Это упражнение делают все учащиеся в наших магических школах. Благодаря эфирному телу, копии нашего физического тела в тонком мире, можно восстановить утерянные при бытовых травмах конечности. Нарастить кости и мышцы не так уж сложно. А вот если, например, вместе с телесным ухом отсекается часть ауры, то, к сожалению, наша обычная магия бессильна. Вы понимаете, кого я имею в виду?
— Значит, Джорджу ничего не светит? — уточнил я.
— Ничего, — подтвердил Раджан Патил. — Возможно, в первые секунды травмированное ухо удалось бы спасти, но — буду откровенен — не уверен. Впрочем, сейчас речь не о Джордже Уизли, а о вас, Гарри.
— Хотите сказать, что с моим эфирным телом непорядок? — спросил я как можно беспечнее, и это не осталось незамеченным.
Мистер Патил осуждающе свел брови.
— Чудо, что оно вообще осталось при вас, — он нахмурился ещё сильнее. — Потому что обычно «Авада Кедавра», разорвав некую связующую нить жизни, забирает эфирное тело в себя.
— Что значит, «забирает в себя»?
— Втягивает его в волшебную палочку, — пояснил целитель. — А поскольку без защитной ауры жизнь не возможна, то человек умирает. А внешне вроде бы ни с того ни с сего. Смерть наступает мгновенно, причём физическое тело как внутри, так и снаружи остаётся неповрежденным.
Я вдруг ощутил, как в животе похолодело. Выходит, те призраки из палочки — мама, отец, Седрик, старик... почему, чёрт возьми, мне никто ничего не объяснил?!
— Но если моё эфирное тело на месте, — я с надеждой посмотрел на целителя, — то, выходит, всё более-менее в порядке?
Он тяжело вздохнул.
— Ваше эфирное тело, Гарри Поттер, потрёпано так, что вряд ли будет преувеличением сказать: от него остались лохмотья. Приходится только удивляться тому, что вы ещё в состоянии ходить и разговаривать. Вообще-то, вы должны лежать в глубокой коме.
— И что же мне мешает отойти в мир иной? — я криво усмехнулся, стараясь гнать от себя столь безнадежные перспективы.
— Причин не знаю. Возможно, то, что у вас мощное высшее кармическое тело. Оно удерживает лохмотья низшего эфирного тела. Так что ваша Избранность диагностируется и на тонких телах, — на это я только вымученно улыбнулся. От бесконечных упоминаний моей «избранности» уже сводило зубы. Раджан Патил тем временем продолжал: — К сожалению, видно, что эфирное и астральное тело вы постоянно подпитываете за счёт другого человека. Но это не может долго продолжаться, ещё месяц, максимум два...
— Я что, вампир?! — вырвалось у меня. Даже угроза близкой смерти так не пугала! А может, уже появилась привычка умирать. Я вскочил на ноги, грозно нависнув над целителем, но голос предательски дрогнул. — Джинни?..
— Она, — подтвердил Раджан Патил ровным сдержанным тоном, но именно от этого профессионального спокойствия мое сердце забилось, как бешеное.
— Джинни! — Я больше ни о чём другом не мог думать — как же так вышло, что ей пришлось поддерживать мою никчёмную жизнь? — Чёрт, уже три недели! Как это случилось? Я не хотел... Правда, не хотел! Не хочу!!!
— Не горячитесь, сэр. От ваших эмоций и желания ничего не зависит, не говоря уже о том, что излишнее волнение лишь усугубит ситуацию. Сядьте, — он жестом указал на ковёр, — и постарайтесь успокоиться. Если не ради себя, то хотя бы ради мисс Уизли.
С огромным трудом взяв себя в руки, я опустился на ковёр и уставился на целителя, как в своё время смотрел на Дамблдора. Где же выход? Кто-то ведь должен знать, что делать!
— Винить себя не стоит, — сказал Раджан Патил. — Во-первых, связь между вами уже была. Несколько лет назад вы спасли эту девочку от гибели, долг жизни остался. Во-вторых, вы, как любой нормальный человек, не хотели умирать. Возможно, где-то по дороге, проходя мимо мисс Уизли, вы зацепились за её ауру, то есть за все тонкие тела. Повторяю: неосознанно, используя уже существующий канал.
— И Джинни... этого ни-никак не... не заметила? — заикаясь, спросил я, безуспешно пытаясь унять дрожь, охватившую тело.
— Она беспокоится о вас, Гарри, — произнес Раджан Патил предельно доверительным тоном, — то есть делится с вами своей праной. Жизненной энергией, — уточнил он, заметив недоумение на моём лице.
— Значит, всё по взаимному согласию? — тупо переспросил я, силясь осмыслить услышанное.
— Да, хотя и неосознанно, — ответил целитель, глядя мне в глаза. — И это самое печальное. Мы не сможем вас разъединить: мисс Уизли вновь подключится к вам при первой же возможности. Беда в том, что её силы отнюдь не беспредельны.
— Сколько нам осталось?
— Я уже сказал: месяц, максимум — два. Но это если оставить всё, как есть.
— То есть, мой вампиризм, — слово-то какое ужасное, — можно как-то вылечить?
— Если удастся восстановить вашу ауру, потребность в дополнительной подпитке отпадет сама собой. Но предупреждаю: это тот ещё труд, и займёт он несколько лет. Кроме того, вам придётся уехать. Для здоровья мисс Уизли будет лучше, если вы будете находиться как можно дальше от неё.
— Уехать подальше? Куда уехать? В Америку? В Китай? — машинально переспрашивал я, мысленно собирая вещи. Хотя что там собирать? Рюкзак, пара рубашек, джинсы, трусы...
— В Индию, — ответил целитель. — Я напишу своему брату, он вами займется. Беспокоиться об оплате лечения тоже не стоит. Думаю, министерство пойдет навстречу национальному герою.
— А может герою проще того... — я невольно мотнул головой, — умереть?
— Даже это, как вы выразились, «простое» дело лучше совершить как можно дальше отсюда, — ответил Раджан Патил с жёсткой иронией в голосе.
— Почему?
— Потому что время и пространство в магии существенны, — проговорил целитель размеренным, почти учительским тоном.
Сердце зачастило. Нечто подобное, слово в слово, я слышал от профессора Снейпа.
— Пока вы далеко, мисс Уизли отдаёт вам не так уж много, — продолжил Раджан Патил. — Но как только вампир и донор оказываются рядом, присоска начинает работать в полную мощь. Вряд ли ошибусь, если предположу, что последний раз вы говорили на повышенных тонах.
— Было дело, — нехотя признался я, со стыдом припоминая наш разговор. — Это что, тоже неосознанно?
— Естественно, — глаза целителя блеснули. — Вам не хватает жизненной энергии, хочется подзарядиться, вот вы и провоцируете донора на неконтролируемый всплеск эмоций, то есть праны.
— Хорошо, — я устало обвёл взглядом комнату, стараясь не смотреть собеседнику в глаза. — Убедили. Немедленно уезжаю.
— Только не умирать, а лечиться, — сурово предупредил Патил. — Поверьте, я не стал бы настаивать, если бы не видел выхода. У вас есть шанс, мистер Поттер, и было бы непростительно не использовать его.
— Да-да... — машинально повторил я, стянув очки и прикрыв ладонями мокрое от пота лицо.
— Всё не так уж безнадёжно, Гарри…
Похоже, этот джентльмен пытался меня подбодрить.
Наивный он.
Есть вещи пострашнее смерти. Только вряд ли я смогу это объяснить.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
4. Тантра

 Чему быть суждено – неминуемо будет,
Но не больше того, чему быть суждено.
/Омар Хайям/
Заснуть в ту ночь не удалось. Я всё ощупывал себя руками, пытаясь обнаружить злосчастную присоску, но пальцы не чувствовали ничего, кроме собственного ненавистного тела. Под истончившейся кожей и выпирающими ребрами ещё теплилась жизнь — но надолго ли?
 А если нет — то поскорей бы всё кончилось!
Бессонница отступила лишь к утру, когда за окном посерело. Я всё же задремал, но рассудок, продолжая цепляться за уплывающий из-под ног мир, рисовал в голове картины одна другой бредовее. Зато в строгом соответствии со словами целителя.
Мне виделись два энергетических потока: восходящий (земной) и нисходящий (космический). Первый представлялся основательным плотным лучом, второй – более тонким, эфемерным. Оба потока проходили сквозь моё тело, и я раскачивался на них, как бусинка на ниточках, силясь сорваться, соскользнуть, укатиться как можно дальше, в темноту, в безмолвие, в смерть. И мне почти удалось. Я знал, что стоит чуть-чуть напрячься, дернуться, и кошмар прекратится. Сколько же можно болтаться туда-сюда?
А когда сон кончился, я еле разлепил веки. Взгляд привычно уперся в потолок, нависающий надо мной белой простынёй.
Щедрое весеннее солнце заполняло комнату, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки и напоминая, что жизнь продолжается. Пора было вставать, собираться в дорогу. Но поднять себя на ноги удалось только крепким мысленным пинком.
Вот и походный рюкзак пригодился — старый уже, потёртый, но его должно хватить. Всего-то нужно добраться до Индии. А там... там уже всё равно, будь что будет. Сдам себя докторам и со спокойной совестью ум...
...как бы то ни было, я же не бессмертный! И всё по-честному: прибыл куда просили, не сбежал. А ведь мог бы. Но ради Джинни готов глотать ваши чертовы зелья. Вчера в «Мунго» уже влили парочку — горькие, заразы!
Теплую одежду откинул в сторону. Там у них лето сейчас, жара под сорок, а моими растянутыми свитерами только людей пугать.
...интересно, чем и как они собираются меня лечить? У них же не было этих... прецедентов. Но Патил так увещевал!.. И ещё столько интересного наговорил.
«Тантра. Практическая система духовного развития. Освобождение сознания. Путь бесстрашных...»
Звучит... нет, без шуток: звучит впечатляюще. Странновато, конечно, непривычно для слуха.
Но когда-нибудь привыкну. Если вдруг снова выживу.
Пока же посоветовали держаться подальше от волшебной палочки, от тяжелой пищи, от трансгрессии, от летучего пороха, от метлы, от Джинни...
...намекнули бы лучше, куда от самого себя сбежать?
Палочку я всё-таки взял, сунул на самое дно рюкзака. Туда же отправились отцовская мантия-невидимка, альбом с фотографиями и мешочек из ишачьей кожи с маминым письмом. Невольно усмехнулся: вот и все ценности. Ещё, правда, был пустой снитч —  Воскрешающий камень так и не нашли. Но мысль о Дарах Смерти я сразу отогнал подальше. Пустое это, легенда, не больше, и никакой я не Повелитель.
Вчера Кричер обещал привести в порядок остальное барахло. Где он, кстати?
Собирался было призвать верного помощника, но дверь спальни тихо скрипнула, и эльф просочился в комнату, не без труда удерживая ручонками кипу выстиранного за ночь белья.
—  Готово уже?
—  Да, хозяин, — квакнул домовик, протягивая мне свою ношу.
—  Пихай всё сюда, —  я присел на корточки, держа перед собой раскрытый рюкзак.
—  Хозяин... уезжает? —  бедолага вылупил глазищи и смотрел так, словно уже прощался.
...или это у меня настроение похоронное?
—  Да, —  и хватит болтать попусту. —  Так, что тут у нас? Джинсы, пара футболок, носки... Молодец, Кричер, хорошо поработал!
—  Кричер всю ночь штопал, —  с достоинством доложил эльф, и тут же, по обыкновению, начал поучать: —  Но наследнику дома Блэков не подобает надевать это старьё. Хозяину Гарри следует обновить гарде...
—  Займись-ка лучше завтраком! — сердито перебил я. —  А с этим, —  покосился на разнесчастный рюкзак, — сам как-нибудь разберусь.
«Тоже мне, воспитатель выискался, —  думал я, глядя, как присмиревший эльф отвешивает поклоны. —  Ничего, скоро ведь... будем считать, что просто уеду и... словом, некому будет морали читать. Черт! А ведь тебя, дружище, надо куда-то определять. И боюсь, что вместе с домом... а ты мне тут про гардероб!»
На составление завещания и прочие дела ушло несколько дней. Кричер, как и ожидалось, показал характерец. Пришлось уговаривать. Конечно, я мог просто приказать, но... вдруг и в самом деле никогда больше не увидимся. Хотелось проститься по-хорошему.
Ему, потомственному эльфу дома Блэков, поселиться в доме осквернительницы крови? Прислуживать отпрыску поганого оборотня? Хозяину не следует так шутить!
Эх, старина! Твой хозяин тоже хотел бы знать, где она, хваленая справедливость?
Хорошо ещё, что Рон с Гермионой две недели назад уехали в Австралию. Не знаю, смог бы я врать им так же легко, как миссис Тонкс. А ещё Джинни... разговор с ней я отложил на самый последний момент, когда за стенами «Мунго» уже ждал министерский лимузин и дорога в аэропорт.
Ужасное прощание. Лучше бы не встречались — я ощутил ту ужасную присоску, и не на словах, а физически! Нюхом почувствовал, как измученный голодом человек чувствует запах пищи. Толстенный такой жгут, плотный, слегка пульсирующий. Благодаря этой «трубе» я нагло тянул жизнь из Джинни, да так, что казалось, пространство вокруг нас вибрировало.
Но ведь хотел показать, что Поттер – подлец, каких мало! Балбес наивный. Думал, этого хватит, чтобы разорвать связь. Патил только головой покачал, когда я заговорил о Джинни. Спорить не стал, но предупредил жестко: «Три минуты, не больше!»
За окнами автомобиля проплывал вечерний Лондон, а я сидел, прислонившись лбом к стеклу и, как ещё совсем недавно, в лесу, чувствовал себя пассажиром, которому только и осталось, что добраться до конечной точки.
...и так же, как тогда, слушал удары сердца. Если бы можно было растянуть секунды в часы!
И вдруг прошлое перестало иметь значение. А будущего не было. Но —  что за дрянь такая! —  тем бесценнее казались убегающие мгновенья. Настоящее вновь стало всем —  наверное, чтобы понять это, нужно почувствовать себя обречённым человеком. Мне опять «повезло».
У светофора взгляд задержался на какой-то парочке с детской коляской. Он что-то шептал ей на ухо, касался губами щеки, она смеялась. Счастливые лица, улыбающийся малыш, нормальная жизнь, которой у меня, наверное, не будет никогда.
Мы с Джинни тоже целовались, и... всё на этом. Да, как школьники. Патил зачем-то поинтересовался. И как-то странно вздохнул, услышав мой честный ответ.
Автомобиль дернулся с места и я, качнувшись, откинулся на спинку сиденья. Перед глазами поплыло, к горлу подкатила привычная уже тошнота. Всё так, как в «Мунго» и обещали: слабею день ото дня. Но что-то я расчувствовался не в меру. Наверное, сказалось волнение последних дней. Ждал сову из Министерства, а оно молчало. Кингсли прибыл на площадь Гриммо только сегодня утром, с судьбоносным для Избранного пергаментом и билетом на самолет.
По настоянию министра пришлось зачитать договор со «Школой тантры Каджурахо» —  вместо того, чтобы без всей этой канители поставить закорючку в нужном месте.
— Индусы не дают гарантий, Гарри, — выдавил он сквозь зубы, очевидно, стремясь объяснить причину задержки. —  Никаких! Так что ты... держись там!
— Не стоит волноваться, — успокоил я и даже попытался шутить. — Конечно, борьба со смертью — штука сложная, но, с другой стороны, ответственности меньше.
— О чем ты?
— О спасении мира, естественно, — я криво улыбнулся. — Надеюсь, теперь-то я отвечаю только за себя?
Качнув головой (осуждающе, как мне показалось), Кингсли сухо пробасил:
— На самолете прокатишься. Ты ведь не летал никогда?
— Значит, я так плох, что даже портключом отправлять не рискуете, — в самом деле, что он со мной, как с ребенком?
Кингсли не ответил, только похлопал меня по плечу и обнял. По-отечески, тепло и заботливо. Мавр был такой огромный, что я невольно ощутил себя мальчишкой рядом с ним. Но стало чуточку легче.
Кажется, именно в этот момент, когда всё, наконец, определилось, я осознал, что не моё это — смерть. Словно заразился от Вольдеморта его необъяснимым страхом. Хотя... разве я боюсь той потусторонней станции? Нет, конечно. Просто я... да, я слишком люблю жизнь. Чересчур отчаянно, чтобы сдаться просто так, без борьбы.
Может, оно и к лучшему, что, поддавшись на уговоры Кричера, я таки прогулялся до ближайшего магазина. Приоделся немного.
Теперь — смешно сказать! — начинаю новую жизнь.
Старая закончилась сама собой, помимо моей воли.
 
 
 
* * *

Митхун Патил умел молчать. У него это получалось естественно, словно мы знали друг друга лет сто, а не считанные часы.
От своего брата-близнеца он отличался лишь бритой головой. А голос был такой же, спокойный и требовательный. И взгляд похожий: пристальный, пронизывающий. Диагностирующий — это уж наверняка. Не знаю, что разглядел Патил в моей злополучной ауре, но это явно его озадачило. Беседуя со мной, он вежливо улыбался, а в глазах стояло такое красноречивое, смешанное с удивлением сочувствие, что всё было понятно без слов.
Расспрашивать не решился. Не заставлять же человека врать! Тем более у них с этим строго. Ложь стоит едва ли не в одном ряду с непростительными, об этом меня ещё в Лондоне предупредили.
«Когда слова не соответствуют действительности, то и пробуждаемая ими энергия не находит себе места в реальном мире и обращается против того, кто эти слова произнёс».
Как-то так, если не перепутал ничего.
До Каджурахо мы добирались самолетом. Самым обычным, рейсовым. Этот факт плохо сочетался с определением «деревня», но мистер Патил, улыбнувшись, сказал, что Каджурахо – это Каджурахо, и скоро я сам всё увижу.
Несмотря на то, что многочасовой перелет из Лондона в Дели я благополучно проспал, дорога меня здорово утомила. Сидел, прикрыв глаза, борясь с изматывающей дурнотой и мечтая выбраться на воздух. Но вот последние мили, разделяющие аэропорт и индийскую деревню, были, наконец, преодолены, и когда мотор заглох, я, не спрашивая дополнительного разрешения, взялся за дверную ручку.
Меня остановили.
— Гарри, — Патил накрыл мою руку своей. — Пару слов.
— Слушаю, сэр.
— Это я настоял на том, чтобы в договоре стояла твоя подпись.
Так... и тут бюрократы. Знакомо.
— Не помню, чтобы я возражал, сэр.
Интересно, что этот индус ждет от меня? Клятву верности?
— Обещаю ничего не брать в рот, кроме овощей, соблюдать режим и эти... — что там ещё-то, кроме диеты, надобно блюсти? — ...школьные правила.
Патил посмотрел на меня чуть внимательнее, спустя мгновенье его губы дрогнули в улыбке.
— Не сомневаюсь, что, сделавшись учеником нашей школы, Гарри Поттер будет примером для остальных...
Я закашлялся, поперхнувшись слюной.
— Но сейчас рано говорить о школьных правилах, — продолжал Патил, выждав паузу. — Вы, юноша, мой пациент, и должны выполнять мои предписания с точностью до запятой. Иначе...
— ...без гарантий, — воспользовавшись коротким замешательством собеседника, я закончил фразу предельно жестко, давая понять, что далек от каких бы то ни было иллюзий. А чтобы заодно покончить и со щекотливой темой, поинтересовался: — Можно мне немного прогуляться?
— Полчаса, не больше.
Ничего себе начало! Я рассчитывал как минимум на час.
— А-а-а... мы куда-то опаздываем?
— Нет, — отрезал Патил, выразительно постучав костяшками пальцев по затемненному стеклу. — Всё дело в здешнем солнце. Надеюсь, ты не хочешь получить несовместимые с жизнью ожоги в первый же день?
Я помотал головой.
— Тогда накинь на себя вот это, — в голосе индуса появилась откровенная жесткость.
Но тому, кто одной ногой в могиле, не всё ли равно?
Он протянул мне серебристый сверток, который оказался длинной, до пят, мантией с необычно гладкой, почти зеркальной поверхностью. Я облачился в обновку, молча накинул капюшон и поспешил оказаться снаружи, чтобы наполнить легкие теплым южным воздухом. Вдохнуть разок успел.
А потом поднял голову, посмотрел по сторонам, и дыхание перехватило от восторга. Под ослепительно голубым небом, среди стриженых лужаек и цветущих деревьев высились редкой красоты храмы, похожие на резные пряники. Или, вернее, на праздничные торты. Или на...
Не с чем было сравнивать, таких сказочных замков я не видел даже на картинках.
Храмы притягивали взор подобно магниту. И я направился туда, не раздумывая. Патил нагнал меня у самой ограды, но дальше не пошёл. Показал что-то служителю у входа, и тот пропустил меня в «зону» (так я мысленно окрестил пространство за забором).
Я выбрал самый большой «замок-пряник». Не только из-за размеров — огромный, стоящий на высокой платформе и издали казавшийся ажурным, храм излучал совершенно особую, праздничную энергетику, которую я чувствовал всем телом. Даже по лестнице взлетел почти бегом. А потом что-то заставило меня прикоснуться лбом к камню, и я, позабыв обо всем на свете, на целую вечность застыл в странной для европейца позе.
Теплый, согретый южным солнцем песчаник делился своей верой и силой — такой же древней, как земля под моими ногами — а я, словно губка, вбирал всё это в себя, не зная меры. Понадобилось усилие, чтобы отлепиться от колонны. Где-то в подсознании мелькнула мысль, что я становлюсь маньяком. Надо бы сдерживаться...
По примеру группы туристов я стал разглядывать украшавшие храм скульптуры. И остолбенел. Кому пришло в голову высечь такое на стенах божьего храма? Секс и... кажется... групповой — другого слова не нашлось.
Обнаженные, детально вырезанные половые органы приковывали взор. Мужчины и женщины, обитавшие на стенах храма, демонстрировали мне свои гениталии, а я как будто подглядывал в замочную скважину, и чувствовал, что это – нехорошо. Но вместо того, чтобы развернуться и уйти (все ведь смотрят, никто не прикладывает ладони к глазам!), перевел взгляд выше.
И вновь обомлел: лица каменных любовников не выражали ничего, кроме спокойствия, безмятежности и, пожалуй, скуки. Да, именно так. С такими физиономиями можно слушать «исторические» лекции Бинса. Но любить?!.. иначе я представлял половой акт. И пусть мой опыт смехотворен, но были объятия, поцелуи... Счастливые глаза Джинни забыть невозможно.
При мысли о Джинни накатило ощущение безысходности. Каменные любовники вдруг показались чужими, отчасти даже неприятными. У них есть всё, о чем только можно мечтать, а они... Дадли так рожу кривил от седьмой по счету котлеты.
Тот Патил, который остался в Лондоне, настоятельно просил воздержаться от секса. И таким тоном, словно я рискую отдать концы, не успев слезть с партнерши. Я отшутился. Сказал, что пугать женщин не в моих правилах. И что я люблю мисс Уизли.
Эх, слышала бы Джинни наш разговор!..
В моих снах она вела себя куда скромнее, чем эти вырезанные из камня мужчины и женщины. Интересно, что это значит? Ну, храм всё-таки, не ночной клуб.
С такими мыслями я вернулся к машине.
— Что скажешь, Гарри? — поинтересовался Патил, когда я, усевшись в кресло, стянул с головы капюшон.
— Красивый храм! — этого было явно недостаточно, и я прибавил: — Необычный, правда...
— Что-то не так? — спросил Патил, видимо, почувствовав сомнение в моём голосе.
— Эти люди... там, на стенах... Они ведь не чувствуют радости, им не нравится то, чем они занимаются. Или мне это показалось?
Неожиданно для себя решился сказать правду: увиденное просто не давало покоя.
Патил молчал дольше, чем можно было ожидать — я уже успел стянуть с себя мантию.
— Считается, что эти изваяния предназначены скорее для богов. В куда большей степени, чем для людей.
Почему он заговорил о богах? Странные у них вкусы, однако... Или все проще?
— Выходит те, кто высекал эти... сцены, просили богов о помощи?
— Откуда такие мысли, Гарри? — Патил смотрел на меня с растущим интересом.
— Ну, люди просят, боги дают... — я пожал плечами. — Логично.
— Не ожидал услышать от тебя это слово.
— «Логично»? — переспросил я. — Так оно не моё. Это любимое словечко моей подруги.
— Той самой, Гермионы Грейнджер, — Патил не спрашивал, а утверждал. — Да, похоже. Я читал её интервью, — добавил он с улыбкой.
— О, она классная! — воскликнул я с гордостью, но нечто неуловимое, мелькнувшее в темных глазах индуса, заставило меня оправдываться. — Гермиона мне... Нет-нет, мы друзья. Просто друзья.
Патил встретил мои слова легким кивком и, очевидно, из вежливости, не стал допытываться. Зато вернулся к разговору о храме.
— Изображенные на этих древних стенах люди вышли за пределы удовольствия. Испробовав всё, что только возможно, и не получив желаемого, они обратились за советом к богам. И те научили их любить.
— Любить?.. — моя челюсть от удивления опустилась. — Разве этому можно научиться?
— Что-то вынуждает тебя сомневаться?
— Ну... — замялся, слабо представляя, как выразить свои мысли словами. — Всегда думал, что любовь — такое особое свойство души. Дамблдор много говорил об этом...
— Даже так! А конкретнее?
Изумленный возглас индуса заставил пожалеть о сказанном, но его сосредоточенный взгляд точно тянул за язык, не давая уйти от ответа.
— Он считал, что я умею... любить... — Господи, какую глупость сейчас выдам!.. — как никто другой.
Черт! Иногда, чтобы понять абсурдность чьих-то слов, нужно просто произнести их вслух.
Патил, вопреки ожиданиям, не засмеялся и даже не улыбнулся.  В глазах читалось немое сочувствие, но заговорил он о другом, более нейтральном.
— Тантра — это искусство любить и быть любимым. Очень древнее, данное нам, людям, богами.
Я невольно вздрогнул. Это не оговорка? Но спокойный, размеренный голос индуса внушал доверие.
— И этому искусству учат в вашей школе?
— Да, Гарри.
— Это что, такая... цель?  — хотел бы я взглянуть на чей-нибудь диплом!
— Нет, Гарри, не цель, — Патил обозначил паузу не столько голосом, сколько взглядом. — Средство.
Его ответ ввел мой разум в ступор. Шаря глазами по салону, я наткнулся на своё отражение. Из глубины стекла на меня смотрела тупо-отрешенная физиономия, которую хоть сейчас вставляй в один ряд с прочими скульптурами.
— Сейчас рано говорить об этом, Гарри, но обещаю: через год мы вернёмся к этой теме, — Патил говорил так, словно у меня всё впереди.
… и дело осталось за малым: выжить!

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
5. Наставник

 Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь,
Дел сегодняшних завтрашней меркой не мерь,
Ни былой, ни грядущей минуте не верь,
Верь минуте текущей — будь счастлив теперь!
/Омар Хайям/
Пока я предавался размышлениям о «целях» и «средствах» (признаться, мало что понимая по существу), мотор снова заурчал, и автомобиль тронулся с места.
— Мы направляемся на восток, к джайнским храмам, — объявил Патил.
— Ещё одна экскурсия, сэр?
— Нет, Гарри. Ты будешь там жить.
Серьёзный тон его голоса не оставлял места сомнениям. Видимо, здесь уже всё было решено.
— В одном из этих... – как он их назвал? – джайнских храмов?
Знать бы ещё, что это такое?
Как будто почувствовав, что гость, опасаясь выглядеть невеждой, будет и дальше тормозить с вопросами, Патил начал разъяснять.
— Ты, возможно, слышал о странствующих монахах, которые подметают дорогу перед собой метёлками, чтобы случайно не раздавить какую-нибудь букашку?
— Ну... в общем, да... – пролепетал я, отметив про себя, что, как ни печально, на этом почти все мои познания и заканчивались.
Но... Боже, куда же меня занесло?!
— А вы уверены, что эти самые... как их?
— Джайны, — подсказал Патил.
— Ну да, джайны, – повторил я, сделав вид, что всего лишь немного запамятовал, — будут рады мне? Я ведь ничего о них не знаю! Я вон... и флоббер-червей резал, и... вообще, я им не подойду!
Понемногу охватывала паника. Гарри Поттер – бритый наголо, с марлевой повязкой на лице, с метёлкой... (в памяти всплыла фотография из учебника). Сенсация грядущего тысячелетия! Скитер вырвет себе все волосы с досады.
И с чего вдруг они решили, что я гожусь для джайнского храма? Я простой человек. Грешный. Лохматый. Моя невозможная шевелюра осквернит их храм и... черта с два им удастся побрить меня наголо!
— Джайны просят у святых ясности мысли и твердости духа, а не отпущения грехов, — «утешал» Патил, с мировым спокойствием глядя на корову, переходившую улицу. А та, явно считая себя святее всех святых, не торопилась освобождать путь.
— Значит, там все — грешники? – недавно увиденные сексуальные сцены невольно подстегнули воображение.
— Почему? – Патил обернулся ко мне. — Просто они считают, что каждый человек должен сам, собственными усилиями добиваться стоящей перед ним высшей цели.
— Понятно, — выдавил я, устало прикрыв глаза.
Ясненько, откуда ветер дует... Сам-сам-сам!
А в том «контракте» было хотя бы слово о монахах с метелками? Ничего подобного! Протест вырвался из груди сам собой:
— Но я совсем не знаю их веры, их богов! — выдал я, смутно надеясь, что мой вопль заставит индуса развернуть машину. Даже застывшая посреди дороги корова вдруг показалась знамением свыше.
— Джайны уверены, что истинные, настоящие святые рождаются среди людей.
Неприятный холодок, зародившийся в глубине живота, начал разливаться по всему телу. Чувствовал ведь, что этим кончится! Даже за тысячи миль от дома меня догнала моя избранность...
— Поттер их разочарует! – буркнул я со злостью. – Очень сильно.
Патил встретил моё возмущение беззлобным, благодушным смехом.
— Не волнуйся, «Избранный»! Мне с первой минуты знакомства было ясно, что ты — просто Гарри.
— Тогда... – хороши шуточки! — Зачем?
— Поверь: так надо, — его голос вновь сделался серьезным. – На месте объясню. Главное, не предавайся унынию!
— А я и не предаюсь.
«Только не делайте из меня в очередной раз «мессию». Остальное переживу».
— Вот и хорошо! – похвалил Патил. — Благо, мир полон других, более приятных пороков.
Определенно, этот индус – сэр Митхун — начинал мне нравиться.
 
 
 
* * *

Машина остановилась возле незатейливой металлической ограды. Пока я глазел на мордастого рыжего телёнка, привязанного к одному из прутьев, мистер Патил покинул салон и уже с улицы подал мне знак рукой. Спохватившись и на всякий случай накинув на себя мантию, я выбрался наружу.
— А вот и дом твоей богини, «Гхантай», — Патил кивнул на невысокий, но искусно сложенный храм, очевидно, тоже вырезанный из песчаника.
— Такой ма...
— Зато действующий, — осадил мой будущий наставник и решительно двинулся вперед. Я поспешил следом за ним.
Стоило отметить, что «Гхантай» вовсе не был таким уж мелким, имел вполне приличные для часовни размеры. Но в сравнении с теми, «западными» храмами, он показался карликом, и разочарованный возглас сорвался с языка неожиданно для меня самого.
— Храм посвящён Богине-Матери Лакшми, — продолжал свою просветительскую речь мистер Патил, не обращая внимания на моё замешательство. – Она же — богиня счастья и процветания. В тантре Лакшми связывают с вселенской силой воли и, что для нас самое важное, наиболее чистой, благоприятной, усмиренной энергией.
— Так это ваша богиня? – слово «тантрическая» всё ещё оставалось непривычным для языка.
— Тантра, Гарри, — он замедлил шаг, а голос его стал более размеренным, — дошла до нас со времен матриархата. Египетские пирамиды, возможно, древнее, но это вопрос спорный. Между прочим, Шива — самый яркий бог из индийской триады — тоже наш.
— Его что, тоже позаимствовали?
Патил рассмеялся в ответ.
— Мы, тантрики, не жадные, а богов в Индии так много, что на всех хватает.
Я не сразу двинулся с места – так поразило меня услышанное. Возможно, из-за недавней войны. То, что волшебник – а Митхун, вне сомнений, владел магией – поклоняется древним богам, уже само по себе было удивительно. Не помню, чтобы наши «чистокровные» признавали кого-то, кроме Мерлина.
— А что ещё общего у вас с этими... джайнами? – лучше выведать как можно больше, пока не поздно.
— Да многое...
Такой короткий, неопределенный ответ меня не устроил, и я остановился, давая понять, что меня не так-то просто заманить в монастырь.
– Джайны тоже стремятся одержать победу над своими слабостями и достичь освобождения от сансары – круговорота рождений-смертей, — начал объяснять Патил, но, видимо, заметив, что до моего невежественного сознания проповедь не дошла, понимающе усмехнулся: — Не всё сразу, Гарри! А если начистоту, то сам я скорее сделался бы членом «Ордена Феникса», чем странствующим джайнским монахом.
— Почему?
— Слишком люблю женщин, — неожиданно признался индус, и как ни странно, простодушный, слегка ироничный тон его голоса развеял мои опасения.
 
 
 
* * *

Вопреки ожиданиям, мистер Патил повернул не к храму, а к стоящему напротив него небольшому портику. Подойдя к одной из колонн, он приложил ладонь к неприметному на первый взгляд камню, открыв тем самым невидимый ранее проход.
— Прошу! – гостеприимно произнёс Патил, пропуская меня вперед.
Шагнув за порог, я оказался в просторном помещении с огромными, слегка затемненными окнами, занимающими три стены из четырех. Последнюю стену дополняла обычная с виду дверь.
— Там душ и туалет, — объявил Патил, кивнув на дверь. – А спать будешь тут, — он указал на толстый желтый ковёр, лежащий на полу посреди комнаты. – Температура здесь постоянная, так что от жары страдать не придется.
— Но как же?.. – я с сомнением покосился на окна.
— Не волнуйся, Гарри, снаружи это просто портик, — усмехнувшись, он добавил: — Джайнские монахи, возможно, и могли бы что-нибудь заметить, но они, как правило, смотрят только под ноги — и исключительно себе.
Какая доля правды содержалось в этой шутке, для меня так и осталось загадкой.
Сняв по примеру индуса ботинки, скинув с себя мантию и оглядевшись в поисках шкафа, я заметил в одном из углов портрет красивой женщины, сидящей в чашечке огромного цветка подобно Дюймовочке. Только в отличие от героини детской сказки, женщине было лет... вряд ли больше двадцати. Различие подчеркивали четыре руки, но после недавних фокусов с подушками это уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим.
— Это она, да? Лакшми?
— Она, Гарри, — подтвердил Патил и тут же предупредил: — Только смотри, не влюбись!
— А что такое? – в том, что это шутка, сомнений не было, но посуровевшее лицо индуса слегка озадачило.
— Богиня замужем.
— И полюбоваться нельзя?
— Полюбоваться можно, — милостиво разрешил Патил. — Но не более того. Её муж – бог Вишну – весьма суров и всё видит!
Он лукаво подмигнул, а я вдруг почувствовал, что улыбаюсь – за последние дни, наверное, впервые. Будто и в самом деле при случае мог бы наставить кому-нибудь рога (строгий тон наставника на минутку заставил почувствовать себя нормальным здоровым парнем).
Но для себя я, конечно же, уяснил, что правило строгое и касается любой другой женщины. Хотя в тот момент «открытие» лишь слегка позабавило.
— Мантию можно убрать сюда. И другие вещи тоже.
— Вещи? – переспросил я, обернувшись на скрип: выдвинулся нижний ящик комода, стоящего у противоположной стены.
Мысленно отругал себя за глупость: вспомнил, что рюкзак остался в машине.
Я двинулся к выходу, но меня остановили.
— Я принесу, — пообещал индус, забирая мантию из моих рук.
Она благополучно доплыла до раскрытого ящика, и тот с громким скрипом задвинулся обратно. Фокус был знакомый, но всё равно удивлял.
— А вы, мистер Патил, директор школы? – я таки решился задать не дававший мне покоя вопрос.
— О, нет! – его ответ был подкреплен резким отрицающим жестом. – И вряд ли когда-нибудь удостоюсь этой чести.
— Потому что вы — магглорожденный? Или каста не та? – спросил я, припомнив школьный курс истории.
— Путь не тот.
«И Марс нынче ярок!» — добавил я про себя, припомнив кентавров, тоже любивших говорить загадками.
— Ладно, Гарри, постараюсь объяснить, — он смотрел на меня так, словно слышал каждое не произнесенное вслух слово. – Дело в том, что я — убежденный сторонник так называемой «Тантры левой руки». Этот путь, в отличие от «праворукого», считается опасным и сомнительным, так что вряд ли наше министерство решится поставить такого человека, как я, во главе старейшей в Индии школы.
— А конкретнее? – теперь я понимал ещё меньше, чем минуту назад.
— Конкретнее... – Патил на секунду задумался, потом подошел к окну, жестом позвал меня. – Видишь башню, украшающую «Гхантай»?
Я кивнул.
— Её называют «вимана», — продолжал Патил. — Это, пожалуй, самая приметная часть индуистского храма, символ освобожденной, устремленной ввысь души, сознания, соединения человека с богом. «Каласа», то есть особое украшение на вершине «виманы», — он указал на небольшую «шишечку», напоминающую цветок, — символизирует высшую, расположенную на макушке головы чакру – сахасрару. Отсюда начинается переход к запредельному, к океану Божественного Сознания. Ты меня слушаешь, Гарри?
Я снова кивнул, хотя, признаться, лекция начинала казаться чересчур заумной. 
— Представь, что наша цель – оказаться на вершине «виманы».
— То есть, иными словами, прийти к Богу? – я рискнул подать голос.
— По сути – да, — меня наградили уважительным взглядом. – Но в связи с тем, что в школе много студентов из других стран, мы стараемся не заострять внимание на религии. Официальная цель обучения – сделаться подлинным хозяином своего тела, как обычного, физического, так и эфирного. Энергетические потоки, чакры, сознание, подсознание – всё должно подчиняться человеку. Понятно?
— Ну, почти.
Я поскромничал. На самом деле, такая более практическая задача показалась куда интереснее, чем абстрактные слова о недосягаемом божественном океане и иже с ним.
— Теперь представь, что существует два пути. Один – правильный, тщательно проверенный. Люди, выбравшие эту дорогу, свято чтут законы, традиции, религиозные установки... – он бы, наверное,  мог продолжать и продолжать, — словом, весь существующий ныне порядок вещей, и движутся к вершине по бесконечной винтовой лестнице. Ступенька за ступенькой, верно, медленно...
— ...и нудно, — почему-то мне показалось, что именно это слово вертелось у него на языке.
— Я бы сказал — терпеливо, — мягко поправил Патил, но улыбка, неожиданно осветившая его лицо, дала понять, что не так уж сильно я ошибся. — Однако следует признать, моего терпения вряд ли хватило бы на столь долгий праведный путь. В детстве, мальчишкой, я не раз поражался вселенской усидчивости моего брата. Сам-то я был тот ещё сорванец. Драчун, каких мало. Как говорят у вас, не пропускал ни одной юбки...
Он замолчал, очевидно, решив, что чересчур увлекся воспоминаниями.
— И как же вы, «левые», взбираетесь на башню? – спросил я, почувствовав, что пауза затянулась. — По пожарной лестнице?
— Нет, Гарри, — Патил покачал головой. – Мы поднимаемся ввысь на силе эмоций.
— На чём? – я подумал, что ослышался.
— На волне восторга и экстаза, — подтвердил Патил. — Я мог бы сказать «на крыльях любви», — мой собеседник слабо усмехнулся, — но боюсь, что это прозвучит чересчур банально.
— Как это... любви? – переспросил я. – К кому? К людям? К Богу?
Невольно припомнились проведенные с Дамблдором вечера. Тот тоже любил поговорить о спасительной силе, которой якобы во мне столько, что на всех хватит. Был миг, когда я и сам поверил в эту басню — то победное майское утро. Потом всё куда-то ушло... Господи, какая ещё любовь! Временами я чувствовал себя опустошенным настолько, что начинал сомневаться в наличии собственной души на должном месте.
— Рано я затеял этот разговор, Гарри, — индус, судя по всему, продолжал беззастенчиво прослушивать мои мозги, и на эту мысль тоже отозвался немедленно: — Твои мысли, Гарри, так переполнены эмоциями, что их трудно игнорировать.
Кажется, он чувствовал себя неловко.
Я обреченно махнул рукой. Знакомо. Снейп тоже считал это великим несчастьем... Х-мм... В голову вдруг прокралось странное подозрение: пресловутая «сила любви» и «сила эмоций» — это, случайно, не одно и то же?
Тишину нарушил тихий сдержанный смешок – Патил не смог сдержаться и теперь стоял, приложив согнутые в кулак пальцы к губам.
Состроив вопросительную мину, я уставился на него. Разумеется, из любопытства. Правда, приправленного некоторой долей упрямства.
— Не знаю, Гарри, что имел в виду твой учитель, но у нас, в тантрических практиках, так и есть: успех в любви и, более того, сама возможность любить зависят от силы эмоций.
Ну, растолковал... Мерлин, возможно, понял бы, но я-то кто?
Отметив мои сомнения понимающей улыбкой, индус вытянул руку, и к нам поплыла небольшая статуэтка, четверть часа назад замеченная мною у ног богини.
Скоро сомнений не осталось: глиняная фигурка представляла собой не что иное, как мужской половой орган, гордо торчащий посреди неправильной формы круга.
— Это лингам, — Патил указал на искусно вылепленный «член», потом, обведя пальцем круг, добавил: — А это – йони, женский половой орган. Всё вместе — древний тантрический символ. Означает, что Бог присутствует в каждом человеке, и это также естественно и сильно, как мужчина в женщине во время сексуального соития.
Он протянул мне фигурку. Я взял, и теперь оторопело водил глазами, посматривая то на «лингам», то на вершину «виманы», то на своего собеседника. А тот хранил молчание, видимо, решив дать мне возможность самому сделать выводы.
А выводы напрашивались, но какие!
Сексуальные сцены на стенах храма.
Древнее, данное богами искусство.
Любовь – это не цель, а средство.
Сомнительный путь «левой руки».
Наконец, этот символичный «Лингам в йони».
Я решился.
— Значит, для того, чтобы подняться на вершину храмовой башни, ваши ученики занимаются... сексом? – последнее слово с трудом сползло с языка.
Патил слегка наклонил голову, подтвердив мою догадку, но тут же поправил:
— Только не сексом, а любовью.
— Но как же... это?.. – я покосился на зажатый в руке «лингам».
— Пожалуй, стоит называть ЭТО, — он произнес известное словечко с невыразимой иронией, — «тантрическим сексом».
— Но почему оно, то есть, он... – проговорить вслух непривычное сочетание слов казалось невозможным, — вернее, ЭТО считается сомнительным? Да ещё и опасным?
Нет, я вовсе не считал секс делом безобидным. Дети от него бывают, и вообще... Страшно представить реакцию Рона, если бы вдруг я и Джинни, не дождавшись даже её совершеннолетия... да ещё и прямо в «Норе»! Кем бы Поттер был после этого?
Вот когда Джинни станет взрослой, окончит «Хогвартс»... Вроде бы всё должно быть проще тогда? Ведь есть зелья всякие, и что самое главное — возможность самим, без оглядки на родителей решать, с кем и как. Где же тут опасность?
Я с нетерпением ждал ответа.
— Считается, что следуя «левым» путём, можно сорваться в пропасть, погрязнуть в пучине разврата, но... – его голос внезапно потерял присущее ему спокойствие. — Что они понимают? Да я первый выпровожу взашей того, кто хотя бы в мыслях позволит себе лишнее!
Не уверен, показалось мне, или его глаза действительно наполнились яростью, только я вдруг почувствовал себя так, словно выпустил джина из бутылки, коснувшись ненароком запретной печати.
— Простите, сэр, — пробормотал я, извиняясь. — Не знал, что у вас война.
— Что ты, Гарри! Какая война? — точно испугавшись собственного гнева, Патил резко сбавил тон. — Так... идейные разногласия.
К несчастью, подобные же разногласия слишком дорого обошлись нашему волшебному миру, да я и на собственной шкуре испытал немало, так что ответ меня не удовлетворил.
— Вас обвиняют в чем-то конкретном?
— Тогда бы мы с тобой не разговаривали, — он приправил свои слова снисходительной ухмылкой.
— То есть, всё это — не более чем сплетни?
— Я бы сказал – разговоры, — поправил Патил. – Свободная пресса столь рьяно заботится о наших бренных душах, что приходится соответствовать.
— И много пишут?
— Хватает... – протянул он уклончиво, но, кажется, столкнувшись с моим пытливым взглядом, решил, что откровенность мне не повредит. – В чем только нас не обвиняют! Даже в попирании вековых национальных устоев. Хотя вот они, устои!
Забрав у меня «лингам», Патил потряс зажатой в руке глиняной фигуркой.
– Этим практикам самое малое три с половиной тысячи лет! Это если ориентироваться на письменные свидетельства. Иногда доходит до абсурда. Пишут, что мы, забыв о приличиях, яростно стремимся к Богу любой ценой. И тут же обвиняют нас в том, что, увлекшись «процессом», превращаем древний ритуал в самоцель, и что нам это нравится...
— А вам не нравится? – вставил я, почувствовав легкую заминку в голосе.
— В том-то и дело, что нравится. И даже очень, — признавшись в мнимой, как мне подумалось, слабости, Патил добродушно усмехнулся. – Тут и возразить особо нечего. Так что мы либо храним гордое молчание, либо советуем критиканам самим... попробовать.
Хитро улыбнувшись, он продолжил:
— Ну и так, по мелочам. Якобы, привлекая женщин для совместной работы, мы сами же им уподобляемся. Хотя именно наш путь делает из парней настоящих мужчин.
Нельзя сказать, что в нашей странной беседе ничего меня не смущало, но интуитивно я чувствовал, что Митхун прав. Этому индусу можно верить хотя бы потому, что врать ему не положено. А от прессы я сам натерпелся предостаточно.
— Обычная газетная болтовня, – сказал я. — Про меня одно время тоже столько гадостей писали. Если у них нет ничего конкретного...
— Есть, — неожиданно твердо возразил Митхун. – Мы считаем, что некоторые отклонения от правил возможны, и, более того, порой сознательно идём на их нарушение. Риск — он такой... риск, — по тону его голоса стало понятно, что мне рано знать тонкости.
— Так вы, сэр, гриффиндорец?! – воскликнул я, обрадовавшись.
Право, нашёл, кого пугать!
— Имел бы честь пообщаться с вашей Шляпой, наверняка носил бы золотисто-красный галстук. Но что делать, если я и вправду считаю, что герои иногда могут идти «напролом», используя запрещённые приемы?
Столь откровенный ответ заставил признать, что братья Патил, такие похожие внешне, на самом деле совершенно разные люди. Беседуя с Раджаном, я ни на минуту не забывал, что этот человек годится мне в отцы, и даже мысленно обращался к нему не иначе, как мистер Патил.
Его брат не стремился держать дистанцию, хотя получалось у него отменно. Но он был как-то проще, понятнее, ближе, чем-то напоминал Сириуса, или я сознательно искал в новом знакомом черты своего крестного. Неожиданно для себя я почувствовал в нём не наставника, а друга, и уже не хотел оставаться в одиночестве.
— А зачем вам это, сэр? – невольно поймал себя на том, что готов называть его по имени, как когда-то профессора Люпина. — В смысле, рисковать, идти «напролом»?
— Для остроты и силы эмоций, — Митхун сдержанно улыбнулся. – Иногда просто для поднятия настроения.
Я не поверил.
— Неужели помогает?
— А разве ты не повеселел, удостоверившись, что участь джайнского аскета тебе не грозит?
Мы рассмеялись одновременно.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
6. Предназначение

 То, что Бог нам однажды отмерил, друзья,
Увеличить нельзя и уменьшить нельзя.
Постараемся с толком истратить наличность,
На чужое не зарясь, взаймы не прося.
/Омар Хайям/
Смех затих, но тёмные глаза индуса по-прежнему лучились улыбкой. Само собой, «мальчишке Поттеру» было далеко до того, чтобы читать чужие мысли, как раскрытую книгу, но я зримо ощущал и его радость, и даже некоторое облегчение. Не слишком понятное, кстати. Сравнимое с тем, что чувствует человек, неожиданно для себя освободившейся от тяжелой ноши.
Моё внезапно изменившееся настроение подействовало? Странно... Или он всерьёз думал, что Избранный будет умирать со слезами на глазах?
Ну, уж нет!
— Я рад тому, что «мальчишка Поттер» хочет жить, – в тишине комнаты слова наставника прозвучали едва ли не торжественно.
— Он всегда хотел, — заверил я, стараясь придать голосу суровости.
— Правда?
Я решительно кивнул.
— Ну, Гарри, извини! Выходит, мне показалось.
Я с грустью уставился на наставника: окклюменция, вернее, моя вопиющая неспособность засунуть свои эмоции в... словом, куда-нибудь подальше, как была больной темой, так и осталась, а не в меру снисходительная улыбка Митхуна настораживала. Что он успел вытянуть из моей головы? Провалившийся ученик имеет право знать.
— Ты, мальчик мой, всю дорогу думал о том, куда поставить вторую ногу, если одна уже в могиле.
— А вы, учитель, вероятно, размышляли, что бы такое полезное рекомендовать горемычному пациенту?
Ничего не мог поделать с собой: издевательски-снисходительный тон индуса провоцировал на ответную дерзость.
— Обычно в этом случае мы, йогины, рекомендуем Врикшасану – «позу дерева».
Он сложил ладони перед грудью, словно для молитвы, согнул в колене правую ногу и, не торопясь, поднял пятку к самому паху. Потом, без видимых усилий поместив правую стопу на внутренней стороне левого бедра, глубоко вдохнул и вытянул сложенные лодочкой руки вверх.
— Мне нужно повторить? – осведомился я.
Митхун слегка наклонил голову, и я, недолго думая, соединил ладони на уровне груди.
Говоря по правде, я почти не сомневался в успехе: не видел в этой позе ничего особенного. На одной ноге постоять – велика трудность! Балансировать на метле порой было куда сложнее.
Стопа согнутой ноги поднялась чуть выше колена и больше, несмотря на все усилия, не сдвинулась ни на дюйм. Но моего наставника это не расстроило.
— Неплохо, — похвалил он. – Теперь поднимай руки. Медленно, на вдохе. Представь, что ты молодое растущее деревце, тело струной вытянуто вверх...
Под монотонный голос индуса мне удалось распрямить локти и прижать плечи к ушам, и даже сохранять относительное равновесие. Правда, недолго, пару мгновений. Очень скоро опорная нога дрогнула, резко подогнулась в колене, и бедное худосочное «деревце» повалилось вниз.
Митхун подхватил меня у самого пола.
— Голова кружится? – обеспокоенно спросил он, усадив меня на ковер.
— Немного.
Соврал. И долго не решался открыть глаза. Страшно представить, что делается с миром, если даже темнота расплывается и с глухим шипением проваливается сама в себя.
— Да... – сквозь звон в ушах прорвался сочувственный голос наставника. – Трудно быть баобабом.
— Почему вдруг баобабом?.. – уныло выдавил я.
— Тот, кому в тягость оставаться человеком, в следующей жизни рождается баобабом. Закон кармы.
От неожиданности я отпрянул в сторону и, наскоро поправив очки, вытаращился на мрачно ухмыляющегося индуса.
— Шутите, сэр?
— Нет, издеваюсь, — безмятежно признался он.
— Ну-у... сэр... – протянул я, окончательно оторопев от такой бесцеремонности. – Кстати, хочу кое о чем спросить.
— Спрашивай! – его любезный тон был подкреплен широким разрешающим жестом.
— Почему меня доверили именно вам? Нет, не то чтобы я сильно возражал...
— Хороший вопрос, Гарри! – весело отозвался Митхун, и дав понять, что никакими вопросами его не смутить, вдруг сделался предельно серьезным. – Потому что никто не решился взять на себя ответственность за национального героя.
— А вы уверены, что я не... – вспомнил про отсутствие гарантий, но надо было договаривать, — ...не подведу?
— Надеюсь, — судя по голосу, наставник отставил шутки в сторону. — Всё зависит от тебя, Гарри. Вернее, от того, насколько сильно ты хочешь жить.
— И потому стращаете баобабами!
Чёрт! Давно следовало бы догадаться... Простая же мысль, а в голову пришла только что.
Две пары честных глаз сфокусировались друг на друге. Митхун не выдержал первым.
— А ты неглупый парень, Гарри! – довольно воскликнул он, и тут же, добавив голосу толику разочарования, произнес как бы невзначай: — Придется искать что-нибудь посущественнее...
— А может, лучше начать лечить? – напомнил я. – Пока пациент скорее жив, чем мёртв.
Мягко улыбнувшись, Патил поднялся на ноги. Подойдя к комоду, взял в руки стоящий там глиняный кувшин и плеснул немного жидкости в такую же глиняную кружку. Кружка поплыла ко мне.
— Пей! – приказал он.
Желудок сжался в предчувствии несусветной горечи, но тревоги оказались напрасными.
— По-моему, это самая обычная вода, — произнес я, с недоумением  переводя взгляд со дна опустошенного сосуда на целителя.
— А ты чего ожидал?
— Думал, зельями будете... травить.
— Хорошее слово! – Патил слабо усмехнулся. – Потому я и решил с зельями пока повременить.
Выделив недвусмысленной, слегка пугающей интонацией слово «пока», мой наставник окончательно перешёл на предельно деловой тон.
— Значит так, Гарри: сейчас идёшь в душ, приводишь себя в порядок, переодеваешься. Спортивные трусы должны лежать вместе с полотенцем, — добавил он, заметив недоумение на моем лице. — На всё тебе дается полчаса. Вопросы есть?
— А вы будете ждать здесь?
— Нет, отлучусь по делам, — он сдержанно улыбнулся. – Но искренне надеюсь по возвращении застать своего пациента в живых.
Потом я часто слышал от него эту фразу. И всякий раз думал, что это всего лишь шутка. Наверное, потому, что в его голосе звучала доброта, мягкость, лукавство, но не было и намека на беспокойство, тревогу или волнение.
 
 
 
* * *

Трусы оказались велики. Неужели я успел так исхудать? Ещё месяц назад кости не выпирали так угрожающе. Но безжалостное зеркало отражало очкастого задохлика, напоминавшего увеличенную копию мальчишки с Тисовой улицы. Школьные уроки физкультуры приходилось посещать в том, что доставалось от Дадли, и спортивные штаны, висевшие жутким несуразным мешком, всякий раз вызывали издевательский хохот однокашников.
Стесняясь своего тощего тела, я рискнул натянуть футболку, но Митхун потребовал снять.
Уложив меня на живот, он велел воображать себя греющимся на солнышке крокодилом. Позже я узнал, что эта несложная асана так и называется: «Поза крокодила».
— И долго мне так лежать? – спросил я, глядя на сосредоточенное лицо наставника.
— По-моему, Гарри, мы договорились, что вопросы задаю я, а ты лежишь ровно и дышишь носом. Спокойно, равномерно, в режиме максимальной комфортности. Позже вместе твои ребра пересчитаем.
А если совсем невтерпеж, то мне ничего не стоит прямо сейчас озвучить точное число всех твоих костей. Надо?
— Обойдусь, — буркнул я.
— Пойми, Гарри, — он явно взывал к моей совести, — твоё излишнее волнение очень сильно мешает.
— Ладно, я крокодил.
— Замечательно. Только пасть не разевай!
Он в пятый раз перехватил пальцами моё запястье и уставился в секундомер. Затем — понятное дело — не обнаружив в пульсе пациента ничего утешительного, оставил мою руку, переложил ладонь ко мне на спину и вновь запустил секундомер.
Минут через сорок, когда я не то чтобы почувствовал себя крокодилом, но заметно успокоился и даже слегка «уплыл», в ушах раздался удовлетворенный голос наставника.
— Одна хорошая новость всё-таки есть!
— Какая? – я резко сел на колени, интуиция почему-то заставила насторожиться.
— Чары Лили, твоей матери, действительно существуют, — Митхун улыбался так, словно только что сделал великое открытие. — Они сейчас несколько слабее, чем могли бы быть, но они живы, они работают, чувствуются, и никаких причин для их исчезновения не наблюдается.
Я вдруг пожалел о том, что меня зовут Гарри Поттер, и что я не рептилия. Какого африканского гоблина надо было болтать в интервью про мамины чары?! А с другой стороны, журналисты – люди докучливые, что-то надо было плести. Не рассказывать же про Старшую палочку!
— А мы ведь думали, — радостно продолжал Митхун, — что всё это — выдумки газетчиков...
— Кто — мы? – перебил я.
— Старший Гуру, директор, по-вашему. Учителя, наши ученики... Да вся школа! – воскликнул он.
Я вдруг ощутил острую необходимость уползти.
— Погоди, Гарри, — по голосу чувствовалось, что эйфория от «открытия» мало-помалу отступала. – Вижу, ты не слишком рад...
— А, собственно... чему я должен радоваться?
— Но ведь это — уникальнейший случай, Гарри!
Митхун смотрел на меня, как на ненормального. Видел бы он свою изумленную физиономию!
— Чары действовали только против Вольдеморта. Его больше нет, так что пользы от этих чар – НИ-КА-КОЙ, — сердито подчеркнул я.
— Много ты понимаешь, юноша!
Индус возразил неожиданно громко и язвительно, а дальше, явно не давая себе отчета в том, с кем имеет дело, начал расписывать замечательнейшие свойства восходящего – якобы мужского — энергетического потока и его отличия (я бы сказал проще – преимущества, но этого слова Митхун не употребил ни разу) от женского, нисходящего.
— ...а данная энергия идет от сердца Геи, от её энергетических и магнитных полей, от ядра нашей планеты к человеку. Сила Земли настолько велика, что попав под её плотный поток, можно сгореть. Чтобы избежать этого, существуют охранительные чакры – первые три. В них происходит адаптация и трансформация первичной энергии Земли во благо человека.
— Так значит, это происходит у всех подряд? Поттер не один такой уникальный? – добавил я с надеждой.
— Суть в том, Гарри, что свадхистана и манипура — вторая и третья чакры — приспосабливают полученную энергию к духовным потребностям конкретного человека. Соответственно, чем чище помыслы и выше потребности мужчины, — понять, кто этот «счастливчик» по красноречивому взгляду индуса было не сложно, — тем стабильнее и гармоничнее его энергетический баланс. В идеале мужская энергия «янь» окрашивается в ярко-золотистый цвет.
— А женская? – я определенно начинал волноваться.
— В белый. Вот здесь, — Митхун коснулся рукой моего правого плеча, — находится дополнительная чакра – Сурма — где живет твоя «янь», а здесь, — он дотронулся до левого плеча, — Чандра, в ней обитает «инь» — женская энергия. В арийских текстах эти две чакры называются «Лада» и «Лель».
— Красиво...
— Если «Лада» и «Лель» уравновешены, то вместе с анахатой – сердечной чакрой – они образуют единый треугольник, смотрящий острием вниз. Энергия Любви есть гармоничное соединение «инь» и «янь», и потому её цвет бело-золотистый, что, кстати, легко определяется по цвету Оборотного зелья.
— Прости... кхе-кхе, — горло пересохло от волнения: смутные подозрения, появившееся пару минут назад, подтвердились. – Разве цвет Оборотного зелья как-то зависит от этого? Ну, скажем, в моих волосах тоже есть частицы этой... как её... «янь»?
— Естественно, Гарри! — тон его голоса не оставлял сомнений в том, что в Индии об этом известно последнему первоклашке. – Скажи мне, каков ты на вкус и цвет, и я скажу, кто ты, — добавил он, улыбнувшись.
— Я думал, там все дело исключительно в генах. В смысле, когда пьешь это зелье, тело становится другим под их воздействием.
— Правильно думал, — успокоил Патил. – Только это далеко не всё. Оборотное зелье, прежде всего, меняет энергетику человека, и потому ни в коем случае нельзя брать волосы с трупа.
— Как-то у вас всё чересчур... – я не знал, как определить свои ощущения, — материалистично. Любовь – это ведь духовное. А ваш треугольник... Словно пробирка какая-то: отмерил, смешал, и семь раз по часовой стрелке до получения бело-золотистого оттенка. Ерунда ведь!
— Ничего подобного, — спокойно ответил Патил. – В тантре всё духовное равносильно физическому. Всё можно увидеть и потрогать.
Он ненадолго замолчал. Через несколько минут, видимо, решив, что с первым потоком информации мой мозг худо-бедно справился, начал наставлять дальше.
— Тебе ведь знакомо распятие – христианский символ, имеющий форму креста?
— Ну, знакомо, — куда-куда, а в церковь Дурсли меня водили.
— Крест есть не что иное, как проекция девяти чакр – семь основных плюс две плечевые. Этот знак оказывает исцеляющее влияние на всё живое. А какие чудеса может творить уравновешенная, гармонизированная энергия Любви!
Его глаза светились таким ярким, лучезарным огнем, будто перед ним сидел не семнадцатилетний лоботряс, а сам Христос.
Я долго не решался подать голос. Нельзя так резко с человеком: сорвать с небес и со всей силы долбануть о землю.
— А что необходимо для того, чтобы всё это... – слова на язык не шли, и моя неуверенная рука обрисовала на груди заповедный треугольник, — гармонизировать?
— Научиться любить.
— И всё? – не хило, однако, этики тантрики помешаны на любви! — Так... просто?
— А вот это, Гарри, отнюдь не просто! — голос индуса наконец-то утратил заоблачную мечтательность.
Мне бы радоваться, но я чувствовал лишь нарастающий, леденящий душу ужас.
В начале своей проповеди Митхун упомянул о том, что целителей среди женщин в разы больше, чем среди мужчин, потому что женщины, в силу своей природы, работают с нисходящим космическим потоком. Он более утонченный, рассеянный, прохладный, практически безопасный. В смысле, не требует каких-то ограничений: принимай и направляй. Но он не сравним по силе воздействия с энергией Любви (именно так, с большой буквы!), идущей из сердца родной планеты. Так что, готовься, Гарри Поттер...
...почему никто не дает себе труда подумать, что этот самый Поттер – балбес?! Вот Снейп – мир его душе – это понимал! Я же всё перепутаю: потоки, чакры (их только основных семь штук!), энергетические каналы... как их... нади (там счет вообще на тысячи...). Спутаю «инь» и «янь», смешаю не в тех пропорциях, завалю их хваленое вселенское равновесие... Потом открою «третий» глаз, зыркну и все, на кого падет мой «нежный» взгляд, сдохнут. Да-да, так оно и случится!
Кошмар... А уж если я коснусь кого-то рукой...
«...если тебе удастся в полной мере овладеть энергией восходящего потока и соединить её с чарами Лили...»
Ну да, цены этому Поттеру не будет. Мир припадет к его ногам с мольбой об исцелении...
Это вселенская месть, не иначе. За то, что Джинни врал. Какой-то вредоносный клещ меня покусал и я, не задумавшись о последствиях, сочинил байку: еду-де в Индию учиться целительскому искусству. В общем, накаркал...
Но не мог же я сказать, что еду в Америку и собираюсь играть в квиддич за их сборную. Джинни — не дура.
Воспоминания о лондонском прощании возвратили меня к реальности. Господи, какой из Поттера целитель?! Он же вампир, и не должен забывать об этом ни на секунду!
Как ни странно, эта мысль немного успокоила. С меня сейчас при всем желании много не соскребешь.
Когда-нибудь (нескоро!..) такие слова, как «пророчество», «предназначение», или там... «долг» перестанут вызывать во мне отчаянный внутренний протест. И тогда я наверняка буду проще смотреть на жизнь. Но только не сию минуту! От первого «предназначения» неплохо бы в себя прийти.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
7. Воздаяние

 От страха смерти я, — поверьте мне, — далек:
Страшнее жизни что мне приготовил рок?
Я душу получил на подержанье только
И возвращу ее, когда наступит срок.
/Омар Хайям/
* * *
Митхун давно молчал, а на его лице застыла странная смесь растерянности и беспокойства. Он, похоже, здорово жалел о преждевременно начатом разговоре.
Я тоже жалел. И его, и себя. Молча, конечно, не хватало ещё говорить об этом вслух.
Мне его уговоры напоминали ту безумную ночь, когда погиб Сириус и когда я впервые услышал о злополучном Пророчестве. Конечно, я испугался тогда, но не до такой степени, чтобы удариться в панику. И потом, смерть крестного лежала на душе таким невыносимо тяжелым грузом, что все остальное казалось малозначительным.
Миру нужен мальчик из Пророчества? Получите. Делайте что хотите, учите, если нужно... Вам ведь виднее, профессор!
Если бы тот пятнадцатилетний «герой» мог вообразить, что его оставят с голыми руками, кинут вместе с друзьями на мороз, как бездомных щенков, и им самим придется выбираться из всей этой жуткой каши.
Выбрались. Но теперь «герою» некоторым образом самому... виднее.
Дамблдор как-то сказал, что человек – это сделанный им выбор. Хотелось бы вкусить разок этот «выбор» по-настоящему! До сих пор пробовал на зуб только классический: между жизнью и смертью. Вот как теперь. С одной лишь разницей – сейчас от моего решения ничего не зависит.
Да, хочу жить! А толку-то? Мне что, вскарабкаться на вершину этой самой, как её... виманы и кричать об этом во весь голос? Глупо же.
Нет уж! Пусть они там, наверху, сами решают. Мне уже ничего не страшно. А там, если выживу, сделаю свой первый осознанный выбор. Только не надо вести меня за руку и силой проталкивать (или – один черт! — выпихивать) через дверь.
И вообще, к чему этот разговор, если сейчас «пациент скорее мертв, чем жив»?
— Может, перейдем к плохим новостям, сэр, — предложил я, всем сердцем надеясь закрыть повергающую  в уныние тему.
Митхун молча кивнул и, медленно поднявшись на ноги, начал снимать рубаху. Почему-то показалось, что одновременно он собирался с мыслями.
— У нас мало времени, Гарри, — его голос звучал ровно, бесстрастно, от недавнего воодушевления не осталось и следа. — К началу сезона дождей ты должен научиться дышать правильно.
— Сезон дождей? Это скоро?
— Через месяц, — Митхун отвечал тем же ровным тоном. — Так что придется попотеть. Распорядок такой: подъем в четыре утра, завтрак в семь, обед в час, ужин в семь вечера, в десять – отбой. В общем, обычный для нашей школы и обязательный для каждого.
Язык чесался расспросить о том, что делают ученики между побудкой и завтраком? В голове вертелась излюбленная фраза Рона: «Как прошло ночное дежурство? Последние три часа – ужасно. Чуть было не подох с голоду!»
Мне ответили предельно коротко:
— Скучать не придется.
— Сэр, — осторожно начал я: озвученный режим в голове не укладывался, — не уверен, что смогу заснуть в десять часов.
— Об этом не волнуйся, – последовал небрежный взмах рукой. — Несколько дней, и все, даже отъявленные полуночники в положенный час спят, как малые дети. Новичкам мы разрешаем отправляться в постель пораньше.
Не знаю, начал ли я что-то подозревать, или врожденная интуиция заставляла видеть больше, чем хотели показать, но уже тогда я ощутил некоторую... Нет, не фальшь, скорее – нестыковку.
И по сдержанной интонации, и по замедленным движениям, и даже по последнему лениво-равнодушному жесту чувствовалась досада и, пожалуй, тревога. Не верилось, что ещё час назад этот человек мог шутить. Моя протестная реакция так странно подействовала? Словно мир уже лишился великого целителя (взглянуть бы на это новоиспеченное «светило» одним глазком!..).
Митхун положил на комод снятую рубаху и, наполнив водой кружку, предложил мне выпить.
— Я же совсем недавно...
Меня остановили.
— Два-три глотка, Гарри. И так каждые полчаса. К отбою этот сосуд должен быть пуст.
Я прикинул, что в кувшине никак не меньше двух литров.
— А зачем, сэр?
— Затем, что вода – это жизнь.
Память вновь вернулась к прошлому. Рон называл такую «жизнь» — «завтрак пилигрима».
Но воду пришлось выпить.
Воспоминания о друге добавили в голову мрачных мыслей. Он-то наверняка был бы рад стать великим целителем или... да неважно кем, лишь бы великим! А у Избранного один вопрос на языке: ну почему опять я?
А ответ звучал предельно коротко и ясно: «Это же логично, Гарри!»
Говорила совесть, и как всегда, голосом Гермионы, не давая ни малейшего шанса притвориться глухим.
 
 
 
* * *

Остаток дня я провел на специальном йоговском коврике. Меня учили дышать. Дыхание якобы напрямую связано с универсальной жизненной энергией – праной, а управление праной – это основа основ.
Начали, по словам наставника, с простейшего – с длительного глубокого дыхания. Нужно было дышать неторопливо и ритмично,  медленный вдох и точно такой же, равный ему по длине выдох. Отрешиться, забить на всё, кроме своих лёгких, объем которых нужно было увеличить в несколько раз. В восемь, если я не ослышался, но переспрашивать не рискнул, потому что волноваться мне запретили.
Волнение якобы не только ведет к напрасной потерей энергии, оно мешает моему телу достичь идиллического состояния равновесия. Митхун то и дело требовал «стабилизировать эмоции», «осознать свои внутренние органы», «сосредоточиться на диафрагме».
Слово – опять спасибо начальной школе – оказалось знакомым, но сконцентрироваться на работе этой мышцы целиком и полностью, как того требовал инструктор, не получалось. Сам он стоял над душой с секундомером и контролировал, насколько широко раздвигается моя грудная клетка. Проще говоря, рёбра. Казалось, что у меня их, самое малое, на треть больше, чем у нормального мужчины.
В конце концов, с меня сняли очки и велели закрыть глаза. Дело пошло чуть лучше.
Через час или около того (я потерял ощущение времени, а инструктор отсчитывал лишь вдохи-выдохи), мы выполняли то же упражнение, сидя друг перед другом на коленях. Митхун несколько раз повторил, что привычка дышать глубоко, медленно и длительно сделает меня выносливее и терпеливее.
А потом, не иначе, как с целью проверки Избранного на то и другое, мы перешли к дыхательной гимнастике. Упражнения никак нельзя было назвать трудными, но их замедленный темп превращал любое движение в нечто бесконечно-тягостное. И все это усугублялось правильным ровным дыханием, с которого мой организм периодически срывался.
— Стоп, Гарри! – останавливал меня наставник. – Ты опять волнуешься. Не пытайся копировать мои движения с точностью до дюйма. Сейчас главное для тебя – правильно дышать.
— Угу, — кивал я, полотенцем промокая проступающий на лбу пот.
— Ладно, продолжаем. Руки в замок, и медленно тянемся вверх. Дышим. Цветок тянется к солнцу...
Он был безжалостен.
Спустя несчетное число вдохов и выдохов «поза трупа» – Шавасана — показалась мне подарком судьбы.
В эту расслабляющую позу меня укладывали едва ли не каждые четверть часа. Всякий раз Митхун предлагал мне потянуться, представить, что руки, ноги, голова отделились от туловища и больше тебе не подчиняются, точно нет их. У меня ни черта не получалось. А тут вдруг ощутил приятную тяжесть, прижавшую тело к земле, и сознание словно бы отключилось.
— Круто, — пробормотал я, поднимаясь из лежачего положения и усаживаясь на колени. – Заделаться на время трупом оказалось чертовски приятно!
— Только не увлекайся! – неожиданно строго предостерег Митхун. – И срочно переходим к «позе героя». Я всё могу!
— Я уже не могу... – простонало моё горло, пока глаза смотрели на инструктора.
Мысль о том, что, не вставая с колен, нужно отклониться назад и коснуться спиной пола, заставила втянуть в себя воздух и резко выдохнуть. Поднявшись с коврика, Митхун отметил, что мой вздох был чересчур поверхностным, непродолжительным и, ясное дело, неправильным.
Но укладывать меня в геройскую позу не стал. Сказал, что на сегодня достаточно, и велел одеваться.
 
 
 
* * *

Ужин принесла молоденькая индианка, своим появлением заставившая меня проглотить язык, и забыть о каком бы то ни было дыхании. Тонкая ткань наряда, бережно обогнув каждый изгиб на теле девушки, струилась многочисленными складками до самого пола, а солнечно-желтый цвет подчеркивал смуглость её кожи. Вишневые губы соперничали в яркости с рубиновой бусинкой, украшавшей аккуратно выточенный нос, и каждое движение было наполнено грацией. Мои щеки успели залиться краской, пока руки принимали чашу с фруктами.
— Спасибо, Лейла, — мягко улыбнувшись, поблагодарил Митхун.
Она поклонилась, сложив ладони перед грудью. Митхун сделал то же самое, а потом проводил девушку к выходу. У порога она еще раз поклонилась, а брошенный в мою сторону любопытный взгляд заставил вздрогнуть. Чувствуя себя полным профаном и вообще незнамо кем, я торопливо опустил чашу на пол, склонился в почтительном поклоне и пробормотал запоздалое приветствие.
— Намасте!
Мне ответили тем же, а уголки её губ изогнулись во всепрощающей улыбке.
Вазу водрузили на небольшой, ранее почему-то незамеченный мною столик на колесиках. Стянув с неё салфетку, Митхун предложил подкрепиться. Я машинально взял что-то шершаво-округлое и откусил кусочек. Рот наполнился сочной сладковатой мякотью.
— Нравится? – спросил Митхун.
— Да, красивая... – яркая и хрупкая, словно елочная игрушка, девушка всё ещё стояла перед глазами.
— Вообще-то, я про персик, — Митхун понимающе улыбнулся. – Представляю, сколько сейчас разговоров у наших девочек.
— Обо мне, что ли? — не поверил я, приходя, однако, в себя.
— Ну, не обо мне же! – он весело усмехнулся. – Наверняка Лейла сейчас рассказывает подругам, как прекрасен тот, который...
— ...мелкий такой, лохматый и в круглых очках, — угрюмо дополнил я.
— Ничего ты, юноша, не понимаешь. Рост – это ерунда. Ты же Гарри Поттер, и у тебя... – он слегка прищурился, — тонкие черты лица, волевой подбородок и... – его ладонь легла на грудь, а голос сделался не в меру восторженным, — глаза, словно джунгли, умытые июльским дождём!
— Здесь тоже любят Поттера...
— А ты сомневался? – изумился Митхун, будто не заметив моей скептической интонации. – У тебя уже и прозвище есть!
— Прозвище? – вся предыдущая слава внезапно показалась бледной тенью. – Какое прозвище?
— «Тот самый Гарри».
— Ну, это... нормально, в общем, — я обреченно махнул рукой. – Только я думал, что о моем пребывании здесь никто не знает.
— А никто и не знает, — Митхун перестал улыбаться. – Кроме, частично, моего факультета. Но наши богини умеют хранить тайны, и все они хотят видеть тебя живым и здоровым. Так что не разочаруй!
Я с трудом проглотил подкативший к горлу комок. В который раз закралось подозрение, что индус упорно пытается нащупать ту ниточку, которая заставит меня бороться за свою жизнь, и это показалось уже слишком.
Неужели всё настолько плохо? Вроде бы эти йоговские упражнения – пранаямы – подействовали, и есть захотелось по-настоящему. Митхун даже распорядился принести ужин пораньше.
Наставник первым нарушил неловкое молчание.
— Пойдем прогуляемся, Гарри. Покажу тебе восточные храмы.
 
 
 
* * *

Солнце садилось. В золотисто-красноватом свете заката древний песчаник отсвечивал новыми красками. Переходя от одной композиции к другой, я с интересом разглядывал, как объяснил Митхун, «сцены из повседневной жизни».
Среди изваяний было много женских фигур. На них взгляд задерживался дольше, чем на правителях и аскетах. Танцовщица, вытаскивающая занозу, девушка, подкрашивающая губы, женщина, играющая с ребенком... И никаких эротических сцен. Я не заметил ни одной, хотя – стоило признать – мои глаза искали нечто похожее на то, что довелось увидеть днём.
— Это джайнские храмы, Гарри, — сказал Митхун, видимо заподозрив, что я не решусь задать прямой вопрос. – Здесь всё пристойно, ничего откровенного. Хотя они всегда изображают тиртханкаров – своих святых, — пояснил он, — обнаженными.
— Тиртхан... – едва не сломал язык. – А кто они?
— Великие герои прошлого, — сообщил наставник уважительным тоном. — На самом деле — обычные люди, ставшие святыми. Джайны верят, что аскет, перенесший много страданий, отказавшийся от суетных привязанностей, развлечений, удовольствий и того самого, от чего лично я отречься не в силах, — Митхун притворно вздохнул, — освобождается от кармической зависимости.
— От кармы? – я не раз слышал это слово, но так и не просек до конца его значение.
— Закон кармы. Воздаяние, — терпеливо пояснял индус. – Новое воплощение души зависит от того, как человек прожил предыдущую жизнь. Так вот: среди джайнских аскетов распространен суровый ритуал, предполагающий постепенный отказ от пищи. Например, когда человек неизлечимо болен. Все ради того, чтобы сохранить достигнутый уровень духовности.
— Выходит, меня надо не лечить, а морить голодом...
И почему вообще джайны согласились поселить меня на территории своего действующего храма? Этот вопрос всплывал в моём мозгу ещё днём.
— Тебя, Поттер — лечить! – жёстко оборвал Митхун.
— Почему? Жизнь вроде прожил... – я замялся – не хотелось себя нахваливать. – Как говорят у нас, святее Папы Римского мне все равно не стать. Самое время оставить тело...
Митхун посмотрел на меня сочувственно.
— Тебе, Гарри... Вернее, твоей душе, не вырваться из круга сансары, — выдавил он с усилием, точно произносил приговор.
— Почему?
— Слишком мощное кармическое тело.
— Разве это плохо? – я, наверное, и вправду чего-то не понимал.
Раджан Патил сказал, что я жив благодаря мощному кармическому телу. Значит, это хорошо. Или все-таки плохо? И что такого ужасного в колесе сансары? Почему от него непременно нужно выходить? А если я хочу жить на Земле, а не витать в космосе? Может, в новой жизни у меня будут любящие родители, брат, сестрёнка... Семья. Разве Мальчик-Который-Выполнил-Свой-Долг не заслужил? Да хоть бы и баобабом... Тоже мне, нашли, чем пугать!
— Ну, если Гарри Поттер, — Митхун не отрываясь, смотрел мне в глаза, — готов повторить свою жизнь сначала...
— Почему вдруг свою? – перебил я, почувствовав странное беспокойство. – Всё, слава Богу, закончилось, и никто не в силах повернуть время вспять. Ни живой Вольдеморт, ни, тем более, мертвый.
Митхун долго хранил молчание, продолжая сверлить меня взглядом. Ему явно понадобилось время, чтобы решиться на большую откровенность.
— Кроме нашего мира есть другие – параллельные, — начал он. – Чаще всего они образуются, когда кто-то грубо вмешивается в прошлое. Том Реддл родился семьдесят с лишним лет назад. Представь, сколько миров образовалось за эти годы. А время везде течет по-разному, и где-то твои родители только-только решили обзавестись малышом.
Я не выдержал.
— То есть меня... мою душу... вновь засунут в моё же тело?
— Подобное притягивается подобным, Гарри! Ребенок наследует кармическое тело от отца и матери, и если в космосе есть душа, отягощенная похожим телом... — Митхун беспомощно развел руками. — Закон кармы, над ним не властны ни боги, ни даже тиртханкары.
— И что, нет никакой надежды?!
Внезапно меня охватил жар. Горячая волна, вихрем взметнувшись вверх, ударила в голову. Корни волос взмокли, и по лбу, повторяя изгибы шрама, поползла мокрая неприятная капля.
— Только сам человек, проявив свободу воли, может освободить душу от кармической зависимости, — закончил Митхун.
Ему пришлось ждать, пока Поттер обретет способность соображать. Я чувствовал его взгляд, но сам почти ничего не видел. Кажется, стекла очков тоже запотели, и мир расплывался перед глазами. Запустив пятерню в намокшие, слипшиеся волосы, я тупо тянул себя за вихры, почему-то надеясь, что этим наивным жестом мне удастся вытащить себя из того бесконечного колеса.
— Эта моя жизнь... она ведь... не первая?
Голос предательски дрожал, но в глубине души я уже не сомневался в ответе. Сознание, или там... подсознание – неважно! – как будто считывало то, что намертво впечаталось в меня за все прожитые жизни.
— И даже не вторая, — с грустью подтвердил наставник.
— И как там было... раньше? Вы знаете?
Митхун не стал отрицать, но голос звучал чересчур размеренно и даже, пожалуй, глухо; его скупой хозяин, явно щадя неразумного мальчишку, старательно взвешивал каждое слово.
— Когда решался вопрос о твоём лечении, один из наших святых учителей посетил тот мир. Гарри Поттер умер в одиннадцатилетнем возрасте, в Запретном лесу. Трагедия произошла ночью, во время так называемой отработки. Причина смерти – малоизвестное темномагическое заклинание.
— Значит, тот мир никто не спас?
— Почему? – возразил Митхун. – Его спасла мать того Гарри. А больше не понадобилось. На похороны мальчика явился старый друг его отца, некто Ремус Люпин. Он заметил в руках твоего друга, Рона, подозрительную крысу. Ему даже пришлось применить недозволенное волшебство, чтобы похитить эту тварь. Он доставил её в министерство. Дальше ты, наверное, догадываешься?
— Сириуса выпустили из тюрьмы? – единственное, что волновало меня по-настоящему.
— Естественно, — быстрый и четкий ответ не оставил сомнений. — А директору школы пришлось подать в отставку: гибель первокурсника, Мальчика-Который-Выжил, последнего отпрыска старинного волшебного рода, возмутила магическую общественность до предела. Дамблдору припомнили всё: и то, что в школе обучался оборотень, и чехарду с учителями, и наличие среди преподавателей бывшего Пожирателя. К чести директора, стоит отметить, что он не особо цеплялся за должность. Сказал, что преждевременная гибель мальчика лишила его жизнь смысла. Собственно, на этом всё.
Слова индуса, вопреки здравому смыслу, только добавили смятения разуму. Выходит, мой «подвиг» не был такой уж необходимостью. Всё могло решиться много, много проще, а главное – вернее.
— А что до предыдущих жизней?
— Пока никто не знает, Гарри, — Митхун натянуто улыбнулся. – С этим много сложнее.
Пока мы говорили, солнце ушло за горизонт, и небо светилось узкой красной полосой, с каждым мгновеньем становившейся темнее и тоньше. По дороге, поднимая колесами пыль, лениво тянулись крестьянские повозки, на дне высохшего пруда отдыхали серые волы. И никому не было дела до вихрастого балбеса, возомнившего себя спасителем мира. Дождь заставил бы их поднять к небу рогатые морды, мычать от радости, крутить хвостом и шлепать копытами по лужам. А Гарри Поттер... Да кому он нужен!
— Значит, сезон дождей совсем скоро? – зачем-то спросил я.
— Да, — подтвердил Митхун, и, очевидно, раньше меня догадавшись о причинах заданного вопроса, ответил: — К этому времени ты должен дышать правильно: полной грудью, глубоко и ритмично. Кроме того, овладеть ещё несколькими важными дыхательными техниками.
— Я смогу.
Голос был чужим. Звучал так, словно говорил не я, а другой человек — Гарри из моего подсознания. Он был лучше меня, в нем ещё не было той зверской усталости, которая всё чаще заставляла меня бунтовать и взбрыкивать, но спустя какое-то время, выпустив первый пар и усовестившись, я неизменно следовал проторенным курсом, радуя своих учителей. Этакий образцовый «герой»...
Потеряв к храмам всякий интерес, я поплелся к своему жилищу. Митхун догнал меня у самого портика.
— Не думал, Гарри, что это так сильно на тебя подействует, — сказал он, тронув меня за руку. – Конечно, в последний год тебе пришлось тяжело, но ведь у тебя были друзья, двоюродная сестра, детство...
— Сестра? Детство? – его слова точно пригвоздили меня к месту, где стоял. – Вы с кем-то меня путаете.
Ну, конечно, правды о Дурслях никто не знал. Будет «Ежедневный пророк» интересоваться жизнью каких-то магглов, давно сваливших за границу. Еще два года назад, сразу же после достопамятного визита Дамблдора, дядя Вернон решил, что с него хватит и начал подыскивать покупателей фирмы. Какими усилиями Ордену удалось задержать продажу дома и отъезд Дурслей до нужного часа – не понимаю.
Да и сам я старался как можно реже вспоминать о родственниках. О плохом думать не хотелось, а хорошего не отмечалось.
Я и сейчас не стал ничего рассказывать. Просто выудил из памяти картинки своего «детства». Темный чулан, худого голодного мальчишку в обносках, мечтающего о том, чтобы его выпустили хотя бы на минуточку, в туалет... А потом, как-то сразу, в памяти встало удивленное лицо Сириуса, падающего в арку.
— Он ведь живой? Там, в том, — едва не сказал «лучшем», — мире?
— Да, конечно, — поспешил успокоить Митхун.
— А мой мир здесь. И я сдохну, но выживу! — сам поразился твёрдости своего голоса.
Глаза наставника торжествующе блеснули. Я уже и не удивлялся. Всё же яснее ясного: он нашел тот крючок, который Поттер не в силах выплюнуть.
Но я не держал на этого человека ни злости, ни недовольства. Возможно, потому, что я ценил в людях честность. Дамблдор ведь так и не сказал всей правды.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
8. Осознание

 Меняем реки, страны, города…
Иные двери… Новые года…
А никуда нам от себя не деться,
А если деться — только в никуда…
/Омар Хайям/
 
 
 
* * *

Тем же вечером было написано моё первое письмо в Лондон. Кингсли просил меня черкнуть пару слов о том, как встретили, где устроили. Я сделал, как обещал.
В подробности своей болезни я вдаваться не стал и, в целом, был краток. Писал о том, что волновало, а в настоящий момент заботила лишь чёртова карма.
И Мерлин бы с ним, с потерянным детством, оно уже в прошлом, но тени погибших по моей вине людей не оставляли меня в покое. Словно сговорившись, они сходили с залитого чернилами неба, просачивались сквозь стены и обступали со всех сторон, сжимая пространство и не давая забыться сном.
Особенно мучил последний год. Чем больше я думал о наших похождениях, тем вернее убеждался, что причиной так называемой «победы» явилось невероятное стечение обстоятельств, какая-то фантастическая комбинация карт, кубиков, цифр, – не знаю, чего ещё! — которая выпадает один раз из тысячи. Эти мысли у меня давно появились, еще в Лондоне, и сейчас от них не было спасения.
В какой-то момент, потеряв всякую надежду заснуть, я щелкнул выключателем, и, нацепив очки, долго не сводил глаз с оранжевого шара, излучающего мягкий тёплый свет. А потом входная дверь с мирным шелестом отъехала в сторону, и в проеме появился Митхун.
— Что-то не так, Гарри? – спросил он прямо с порога.
— Всё так, — ответил я машинально, приподнявшись на локтях,  больше думая о скорости его реакции. Наблюдал, что ли? Следящие чары? Прелестно!..
— Я отвечаю за тебя, Гарри, — отозвался Митхун.
Он подошел к моей постели, опустился на пол. Я сел, завернувшись в одеяло.
— Выкладывай, что не так.
— Да всё так! – рассердился я.
Меня раздражала такая мелочная опека. Хотя, наверное, отсутствие внимания нервировало бы ещё больше, но зачем, чёрт возьми, он тут сидит?
Митхун устало улыбнулся в ответ. Его улыбка показалась мне двусмысленной, и я поспешил отвести глаза, уставившись в окно. Или стену?.. Придумают же! А днем всё выглядело вполне... ну, не так, чтобы очень, но приемлемо.
Сейчас чернота за стеклом казалась глухой и тревожной, небо — безудержно высоким, а звезды — невероятно яркими, до рези в глазах. Или это глаза щипало от бестолкового оранжевого шара, болтающегося под потолком.
Я уже не понимал себя.
А хуже всего то, что этот индус сидит напротив и молчит. И чего ждёт? Долго ещё собирается сверлить меня взглядом? Ругнулся бы разок, что ли! Ну, конечно, наверняка же он сам придумал весь этот... дизайн. Дурацкое слово. Как и всё, что вокруг, и этот слепящий глаза апельсин...
— Негативные эмоции, Гарри, вернее всего сцеживать на мировое зло.
— Почему? – оживился я.
Рассудительный тон его голоса не слишком обнадеживал, но всё лучше, чем глухое молчание.
— Мировому злу плевать на твой вселенский негатив. Как и мне, — добавил он, выждав паузу.
— Тогда зачем пришли? – и расселся тут, как Вольдеморт на троне... – Никто не звал!
— Я отвечаю за тебя, Гарри, — повторил Митхун, — и не прощу себе, если в первый же день с победителем...
— Я не победитель! – у меня заложило уши от собственного крика: наконец-то стоящая тема, сам только что о ней размышлял. – Я не... Кто-нибудь другой справился бы куда лучше «мальчишки Поттера»!
— Ну, конечно: мировое магическое сообщество против мирового зла, — его скептической ухмылке позавидовал бы сам Снейп. – И ты, Гарри, всерьёз считаешь, что Вольдеморт вышел бы на бой?
— Он всегда говорил, что предпочитает личный поединок.
— То есть, один на один?
— Ну... да, — подтвердил я, стараясь не замечать играющей на лице индуса коварной улыбочки.
— И желательно с тем, кого и соперником-то трудно назвать. Например, с женщиной и ребёнком. Или с мальчишкой-недоучкой. Да ещё в окружении своих. Такой сугубо спортивный личный поединок до первой крови. «Чемпион», правда, частенько забывал, что «Авада Кедавра» убивает сразу. Но, полагаю, увлеченному человеку можно простить?
Короткие отрывистые реплики наставника попадали точно в цель, убивая всякое желание перечить. Вернее, желание будоражило мозги по-прежнему, а вот достойных мыслей не находилось. Пару раз я порывался вставить слово, но, не придумав ничего вразумительного, бессильно поджимал губы.
— Полагаю, тема себя исчерпала? – намекнул Митхун, не скрывая, однако, удовлетворения. – Значит, переходим к другой, куда более существенной проблеме. Готов?
— Готов, — выдавил я обреченно, догадываясь, о чем пойдет речь.
— Надо ещё раз объяснять, что значит вся эта... – он описал широкий круг рукой, — «звездная пыль»?
— Не стоит, — отрезал я.
— Чем это чревато – отдаёшь себе отчет?
— Ничем хорошим, — пробормотал я, пряча глаза, стыдясь не только своей несдержанности, но и мыслей.
Осознавать, что само слово «смерть» приобрело для меня иное значение, было неприятно. Но разве я боюсь? Бред. Просто не хочу, как не хотел жить у Дурслей, учиться в Слизерине или слушать лекции Биннса. Худшего необходимо избежать, потому что... Я не мог ясно выразить то, что творилось в душе, на языке вертелись два коротких слова: «Опротивело всё!».
— Что делать при таких рецидивах – тоже помнишь? – не унимался Митхун.
— Ну, помню...
Это уже походило на экзамен. К счастью, ответ звучал до смешного просто: «Дышать глубже».
— К несчастью, — подвел итог наставник. – Потому что экзамен вы, юноша, с треском провалили.
— И что теперь? – спросил я, испытывая, помимо стыда, жгучее желание зарыться в одеяло с головой.
— Только два варианта, — ответил Митхун. – Успокоиться и заняться дыхательными упражнениями, либо начать сразу с упражнений, и таким образом успокоиться. От души рекомендую второе, ибо так вернее: глубокий вдох, полный выдох и так до тех пор, пока не уляжется злость и не уйдет раздражение.
Он выжидающе посмотрел на меня. Убедившись, что его слова, хоть и через силу, дошли до моих пылающих ушей, индус вновь заговорил размеренным, взыскательным тоном:
— Это основа основ, Гарри. Надеюсь, ты это осознал, и завтра нам не придется тратить время на «Эй-би-си»?
Я кивнул и под суровым взглядом наставника начал медленно заполнять воздухом лёгкие.
Митхун молчал, но в моей голове словно щёлкнул невидимый рычажок, заставивший вспомнить всё, о чём говорилось днём.

«Принять и успокоиться. Не в смысле опустить руки и сдаться, а успокоиться для того, чтобы не тратить остатки сил на поиски чуда и бесплодные стенания. Взывать к потолку с воплями — навроде «Ну, раз всё так скверно, то не всё ли равно!» — бессмысленно.

Выбор прост, Гарри. Либо ты борешься, либо сдаешься и угасаешь, быстро превращаясь в вялый овощ. Третьего тебе не дано».

Я в очередной раз вытолкнул из себя воздух. Всё, спокоен, никаких лишних эмоций.
Митхун одобрил мои труды легким кивком.
— Что сделано, то сделано. А если что-то было не так, как хотелось бы... – тон его голоса заметно смягчился. — Даже Избранный имеет право на ошибку. Как сказал один римлянин, ты сделал то, что мог, пусть другой сделает лучше. Не вини себя, Гарри.
— Я не виню...
— Винишь, — сказал Митхун с нажимом. – Я же ВИЖУ.
— Видите? – переспросил я: он произнес это слово как-то чересчур выразительно.
— Твоя сердечная чакра – анахата*, — Митхун коснулся рукой моей груди, — не то что зажата, а просто задавлена чувством вины и стыда.
— Задавлена? Это... как?
Я опять заподозрил, что индус имеет в виду нечто конкретное, осязаемое.
— Как цветочные лепестки, насильно собранные в плотный бутон, — пояснил Митхун. — Цветку пора бы раскрыться и радоваться жизни, а его обмазали со всех сторон условностями, словно воском, и держат в сомкнутом состоянии. Под тяжким грузом горя, ответственности, долга, страданий...
Его слова опутывали моё сознание, точно веревки.
— Не я один страдаю, — не выдержав, вставил я.
— Но ты, Гарри, винишь себя во всём. Без исключения. Во всех чужих страданиях, по твоему глубочайшему убеждению, есть доля твоей вины. И немалая.
— А разве нет? – я не мог не возразить.
— Не больше, чем доля вины этих людей в твоих собственных страданиях, — твердо ответил Митхун.
Я невольно подумал о Дамблдоре. Интересно, что бы сказал он? Наверняка бы напомнил, что способность сострадать дана не каждому. Что это не слабость, а сила, «которой ты, мальчик мой, обладаешь в достатке, а Вольдеморт, напротив, вовсе её лишён...»
— Боль – удел человеческий, — тихо сказал я.
— Согласен, — произнес Митхун с чувством, но не без иронии. – Только вряд ли стоит усиливать эту боль. Как ты считаешь, твои терзания сделают кого-то счастливее?
— Нет, но... – как он хитро всё повернул! – Я же не собираюсь кричать о своих переживаниях на каждом углу.
— Разумеется, — Митхун приправил ответ скептической улыбкой. – Ты будешь сидеть в своем углу, и лить слезы над пролитым молоком. А смысл?
— Ну-у... – протянул я и замолчал, расписавшись в полной неспособности сформулировать свои мысли.
Я точно знал, что появись здесь каким-нибудь чудом Дамблдор, непременно прозвучало бы слово «любовь». Но индус явно имел в виду нечто другое. Что же именно?
Наставник слегка улыбнулся, и, видимо, решив, что моему любопытству стоит дать волю, начал объяснять.
— Любовь, Гарри – это, по меньшей мере, радость. Если сердце готово выскочить из груди от счастья – это любовь. А если оно сжимается от боли – это сострадание. Есть разница? Первого в твоей душе вот столечко, — Митхун едва раздвинул большой и указательный пальцы, — лужица, а второго – океан безбрежный. В результате твоя сердечная чакра – анахата – сильно перекошена, и без конца заваливается набок. И так уже не первый год.
— Что значит – перекошена? — я почему-то вообразил себе весы, вроде тех, что мы использовали на уроках зельеварения, но оказалось, что Митхун имел в виду другое.
— Велосипедное колесо тебе знакомо?
— Ну, знакомо.
— А теперь представь, что его несущая ось проходит не через центр, а где-нибудь ближе к краю. И спицы, соответственно, одни длинные, другие короткие. И куда такое уродливое колесо поедет?
— Причем тут колесо? – поинтересовался я. Символический вопрос наставника вряд ли требовал ответа.
— «Чакра» в переводе с санскрита означает «колесо», «диск».
Я хмыкнул: как у них всё наглядно! Скоро, глядишь, привыкать начну.
— Если бы не чрезвычайные обстоятельства, я был бы вполне счастлив сейчас, — мой голос, как ни странно, звучал довольно твердо.
— Не уверен, — спокойно возразил Митхун. – Сердце, задавленное чувством долга, не в состоянии сделать свободный выбор, дороги с препятствиями ему недоступны. Перекошенное колесо может либо катиться по накатанной тропке, либо стоять на месте и ждать толчка извне.
— Только не говорите, что у вас есть специальная гимнастика для ремонта гнутых колес! – воскликнул я, невольно представляя себя чем-то вроде биоробота на шестерёнках.
— Есть, — подтвердил Митхун. Но, кажется, я уже не ожидал от него другого ответа.
— И что? Будете... – я искал подходящее слово, — исправлять мои дефекты?
— По мере возможности, — почему-то показалось, что он хотел сказать: «Будем, но скоро только кошки родятся».
Я махнул рукой. Чего ждал? Попал к лекарям — терпи.
А Митхун продолжал наставлять.
Не готовь розги для собственной спины, Гарри. Я понимаю, трудно с непривычки, — по его губам скользнула слабая улыбка, — но надо. Оставь это дело на «потом», напомни себе, что ещё будет завтрашний день. Сейчас не можешь позволить себе такую роскошь, нога слишком велика для ботинка, — тон его голоса недвусмысленно намекал, что тему пора закрывать.
Но раз уж пошел разговор о моих болячках...
— Сколько мне ещё до... «вялого овоща»?
— Сейчас посмотрим, — деловито ответил Митхун, вытянув перед собой руки. – Упражнение называется: «Дракон, выпускающий когти». Сгибаем большие пальцы, прижимаем их к середине ладони. Начинать лучше с одной руки.
Я повторил за ним. Мой большой палец легко занял положенное место.
— А теперь загибай остальные пальцы, но медленно и строго по очереди, а начинать следует с мизинца. Ну, вперед!
Я «выпустил когти» несколько раз. Если не считать того, что указательный палец так и норовил согнуться прежде мизинца, то получалось не так уж плохо. Митхун одобрил.
— Пока время есть, Гарри, — сказал он серьезно. — Однако не стоит разбазаривать его попусту. Я советовал тебе сегодня лечь спать пораньше.
— Я пытался, — это не было ложью.
— Попробуй ещё раз. Завтра будет трудный день.
— У меня тут... – вспомнив о письме, я дотянулся до рюкзака и, пошарив в нем рукой, вытянул запечатанный конверт, — это для Кингсли, там и адрес есть. Можно отправить маггловской почтой. Деньги...
Я хотел достать мелочь из рюкзака, но Митхун меня остановил.
— Могу вложить в свой отчёт и отправить порталом. Не возражаешь?
Я согласно махнул рукой.
— Договорились, — улыбнувшись, проговорил Митхун. — А теперь – рёбра под одеяло, голову на подушку.
— Есть, сэр.
— У нас отвечают: «Аум» или, слитно, «Ом». Что означает: «Я весь – телом, энергией и всеми состояниями сознания».
Тирада заставила меня сделать глубокий вдох и тихо проскрипеть на выдохе.
— Боюсь, что у моего сознания пока только одно состояние – несознательное.
— А я всё-таки надеюсь на лучшее.
— Ом...
— Отлично! – обрадовался наставник. — Я напишу в отчёте, что нам удалось найти общий язык. По рукам?
— По рукам, — повторил я, ненароком подумав о том, что для меня, как это ни грустно, день закончился провалом.
«Фиаско», — сказал бы Дамблдор. Если вновь увижу старика, поприветствую этим словечком.
«Фиаско, профессор! Как у вас тут, на Кинг-Кросс, с приключениями? Карма не жмёт?»
И что-нибудь ехидное прикручу в придачу. Не придумал пока, но...
Нарастающий поток мыслей прервал негромкий голос наставника.
— Вообще-то, Гарри, я пришел сюда, чтобы помочь тебе заснуть.
— А? – неожиданная фраза заставила меня приподнять голову с подушки.
Хотя чему я опять удивляюсь? У этих индусов наверняка полно всяких штучек, не считая зелий. Сейчас возложит ладонь на мою голову...
— «Метод прогрессирующего расслабления», — размеренно произнес Митхун, явно не торопясь меня гипнотизировать. — Снимает стресс, устраняет скопившееся в мышцах напряжение, очищает сознание...
— Что? – переспросил я, рывком возвращаясь в сидячее положение.
Теперь мне точно не заснуть!
Первой мыслью было – ослышался. А если я не ослышался, то... будет о чём поговорить... кое с кем.
— Всё просто, Гарри, — начал объяснять Митхун. – Тело реагирует на стресс мышечным напряжением, напряженные мышцы осаждают мозги, а те, в свою очередь, начинают гонять туда-сюда каверзные мысли. Разумеется, всё вхолостую: ни тебе решения проблем, ни полноценного отдыха. Такой вот порочный круг, который необходимо разорвать. Поэтому сейчас ты будешь поочередно напрягать и расслаблять мышцы тела.
— А напрягать-то зачем?
— Чтобы немного утомить. После этого мышца сделается более расслабленной.
— Понятно... – протянул я с грустью: похоже, опять гимнастика. – Постойте, а как же сознание?
Митхун усмехнулся.
— А вот здесь и заключается главный фокус. Внимание должно быть сконцентрировано только на мышцах, и более ни на чём. Отбрось в сторону все лишнее, мозги должны напрягаться и расслабляться вместе с мускулами. Такая многократная релаксация и делает разум кристально чистым. Начала окклюменции, кроме всего прочего, — он участливо посмотрел на меня. — Странно, почему тебе не объясняли?
Я еле сдержался, чтоб не рассмеяться.
— М-да... – Митхун покачал головой. – Ладно, Гарри, не стоит сейчас об этом. Вернемся к «методу расслабления». Предназначен он для другого, но если иначе заснуть не получается, то не грех и воспользоваться.
Он щелкнул выключателем, оранжевый шар поплыл в дальний угол комнаты и начал медленно тускнеть, уступая место темноте.
— Закрой глаза, Гарри, — скомандовал Митхун. — Теперь – медленный глубокий вдох...
...ещё раз... и ещё.
...сожми кулаки. Крепко. Выверни руки, чтобы почувствовать напряжение в предплечьях. Держим. Думай только о своих руках, локтях, пальцах... Отпускай разом, одновременно и быстро. Ты должен ощутить тёплую волну, бегущую по телу. Есть?
Я молча кивнул.
— Отлично, Гарри! – похвалил Митхун. – Теперь пара глубоких вдохов, и переходим к лицевым мышцам.
...не открывая глаз, подними брови как можно выше. Напряги лоб...
Всего было девять упражнений, с которыми мы справились за четверть часа. Наверное, было бы преувеличением назвать мой разум кристально чистым, но прогресс определенно был.
Некоторое время я ещё вспоминал о Дамблдоре, но вяло, без воодушевления. Дерзить старику и вовсе расхотелось. А Снейп... Да Мерлин с ним, глаза слипаются...
Но неужели в тот момент, когда профессор хотел залезть в голову Малфоя, тот просто-напросто сжимал кулаки? А я-то уж подумал...
Ну вот – опять!.. Не надо думать о Малфое. Только о себе. Произнести: «ЯМ» и вслушиваться в стук собственного сердца. И всё будет хорошо.
— ЯМ. ЯМ-М...
 
 
 
* * *

В четыре утра – как было обещано, и как подтвердили часы – меня разбудили звуки музыки. Я долго пытался определить их источник, но так и не сумел. Мелодия лилась из окон, растекалась по полу и, торжественно поднимаясь вверх, заполняла собой всё пространство комнаты.
Спать хотелось разве что по инерции, но и подниматься я не спешил. Всё-таки четыре часа... Это, в моем понимании, была глубокая ночь. Но глаза утверждали обратное: за окнами уже посветлело, а восточная часть неба успела обрести золотисто-малиновый оттенок. Начинался новый день.
Звуки утренней мантры затихли, оставив после себя ощущение бодрости. Забеспокоившись, что наставник может с минуты на минуту показаться в дверях, я вскочил с постели и направился в душевую. Успел вовремя — по возвращении я обнаружил, что меня уже ждут.
— Здравствуйте, сэр, — пробормотал я, разглядывая обнаженный торс индуса и свободные белые штаны странного покроя, ловко облегающие его бедра.
— Намасте, – Митхун поприветствовал меня поклоном.
— Намасте, – повторил я, ругая себя за оплошность и не сводя глаз с его подтянутой фигуры.
Проследив за моим взглядом, Митхун улыбнулся.
— Держи, — сказал он, передавая мне небольшой сверток. – Хорошие штаны, я знал, что ты захочешь себе такие же. Иди, переодевайся. Там и рубашка есть. Утренние занятия у нас на воздухе.
Одежда оказалась на удивление удобной. Не стесняла движений, не раздражала кожу.
«Побриться наголо, и буду как настоящий индус», — думал я, выходя из душевой.
— Побриться – это мысль, — вслух одобрил Митхун, пригладив рукой свою загорелую макушку.
Голова неожиданно зачесалась. Любой другой сказал бы, что это случайность, но я почему-то был уверен: моей шевелюре идея не понравилась.
Митхун вывел меня на лужайку возле храма, велел разуться и так, стоя босиком на росистой траве, сделать первый глубокий вдох. Деревня уже проснулась, первые прихожане тянулись к храму, но на нас никто не обращал внимания. Так что и я скоро перестал беспокойно оглядываться по сторонам.
В основном повторяли вчерашнее: те же простые движения в неприлично замедленном темпе. Год назад я бы не назвал это не то что тренировкой, но даже и разминкой. Представил свою команду, дружно раздвигающую ребра на вдохе. Да ребята подняли бы на смех такого продвинутого капитана.
Но мой наставник считал по-другому.
«Не спеши — обожжешься, — приговаривал он, сдерживая мой пыл. – Медленно, но верно».
Скоро я не сомневался, что самое замечательное магическое число — двенадцать. Именно столько раз воспроизводилось каждое упражнение и, соответственно, каждый вдох-выдох. Митхун, правда, оговорился, что надо бы двадцать четыре, но мне и половины достаточно. Мне и вправду хватало, даже с лихвой.
— А вам, случайно, не нужно отлучиться по делам? – поинтересовался я, когда очередной цикл упражнений подошел к концу. – Вы, сэр, должно быть, занятой человек?..
— Не переживай, Гарри, — «утешил» Митхун. – У меня есть ответственный помощник.
— И каникулы, наверное, скоро... – проскрипел я упавшим голосом.
— Каникул в нашей школе не бывает. Экзаменов тоже, — добавил он, с улыбкой разглядывая мою изумленную физиономию. – По крайней мере, в привычном для европейцев понимании.
— Но какие-то проверки вы устраиваете?
— Учитель наблюдает за каждым учеником, и если видит успехи, переводит его в группу более высокого уровня. Так что один предмет можно изучать на третьем уровне, а одновременно с этим другой – где-нибудь на шестом.
Я невольно подумал о том, что Снейп, будь у него возможность, наверняка держал бы меня на первом курсе все семь лет.
— Зельеварение здесь тоже есть, — сказал Митхун, очевидно, опять подслушав мои мысли. – Выбор предметов — по желанию, но тебе я бы рекомендовал...
Он замолчал, наткнувшись на мою скептическую ухмылку.
— Кажется, мы отвлеклись, но поскольку час, отведенный для занятий, истёк...
— Неужели?! – мои руки благодарно взметнулись к небу, а ноги поспешили к оставленным на траве башмакам.
— Советую выпить воды, принять душ, позавтракать и как следует отдохнуть. До девяти ты свободен, а в девять тебя осмотрит целитель.
— А вы, сэр, разве не целитель? – забыв про сандалеты и резко выпрямившись, я уставился на наставника.
— Тебе нужен более компетентный специалист. Я же обычно занимаюсь учениками, а не пациентами, — добавил он полушутливо.
— Хорошо, учитель...
Слово вырвалось непроизвольно, но с этого момента я не называл его по-другому. В самом деле, «сэр» — это слишком по-английски.
___

Анахата* — четвертая по счёту чакра, расположена на уровне груди. В эмоциональном плане отвечает за любовь (в духовном смысле) и сострадание, понимание, прощение и открытость; в физическом – за дыхание, работу мышц плечевого пояса и рук, за лёгкие, сердце и всю кровеносную систему.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
9. Повелитель Смерти   
Ловушки, ямы на моем пути –
  Их бог расставил и велел идти.
  И все предвидел. И меня оставил.
  И судит! Тот, кто не хотел спасти!
  /Омар Хайям/
  Приглашённый специалист, по моим ощущениям, был настроен менее оптимистично, чем Митхун. Осмотр длился часа полтора, если не больше. По его просьбе я сидел, вставал, ходил, вновь ложился на ковёр, думал, расслаблялся, дышал, не дышал... Словом, это было нескончаемо.
  В награду за прилежание меня осчастливили приговором. Правда, целитель – суровый йог с непроницаемым лицом и прожигающим взглядом – назвал это диагнозом, но... Себе-то какой смысл врать?
  Это было моё условие: только правда, и ничего, кроме правды.
  Из трёх тонких тел, обеспечивающих жизнь физическому телу*, в относительном порядке было только ментальное – тело мыслей и знаний. Благодаря этому я, как говорят юристы, всё ещё пребывал в здравом уме и твердой памяти.
  Состояние астрального тела – того самого, в котором находятся чакры и энергетические каналы – оставляло желать лучшего. В основном из-за анахаты, той самой чакры, с которой у меня и без того хватало проблем.
  Накануне, прошлым вечером, Митхун мне много чего наговорил, но главное приберёг для медосмотра. Оказывается, мою сердечную чакру здорово повредило «Авадой» в Запретном лесу. Трудно сказать, как это выглядело визуально (я почему-то представлял себе колесо с расшатанными или вовсе выдернутыми спицами), но ненавистная присоска, которая связывала меня с Джинни, торчала именно из анахаты.
  Однако индусов (в отличие от меня) не слишком волновал мой вампиризм.  Хуже всего, по их мнению, было то, что работа лёгких находилась под непосредственным контролем поврежденной чакры. Нет здоровой анахаты – нет правильного дыхания, а значит, нет праны, а человек без праны...
  «...баран упрямый», — подумал я про себя, чувствуя, что не в силах воспринимать далее всю эту восточную заумь. Итак, уже чувствовал себя злостным нарушителем вековых порядков и, хуже того, законов природы.
  — ...иногда Боги присылают орехи тем, у кого нет зубов, — вещал целитель. — Вам предстоит немало потрудиться, чтобы добиться результата.
  Он говорил «вам», но я-то чувствовал, кому здесь доведется облиться потом. Как тут принято говорить, и телом, и душой, и всеми состояниями сознания.
  — Осторожней с нагрузками, Митхун, — предостерег целитель.
  — Знаю, — наставник посмотрел на меня. – Но выбирать, находясь между дьяволом и морской пучиной, не приходится. Алмаз режется алмазом. Сроки жёсткие, а риск... он в любом случае – риск.
  Чтобы не волновать себя и других, я произвел демонстративно глубокий вдох. Это подействовало, и оба йога, оставив в покое мою несчастную анахату, перешли к новой теме. Точнее, к старой и больной: к моему эфирному телу, от которого остались одни слёзы.
  В руке целителя откуда-то появилась небольшая, пропитанная жидкостью губка, вырезанная в форме человечка.
  — Эфирное тело, юноша, — начал он поучительно, — это такая особая субстанция, которая насыщает собой все органы, все мышцы, всё физическое тело. Точно так, как вода пропитывает эту губку. Оно имеет вес – хоть и незначительный — не так давно это были вынуждены признать даже самые заядлые скептики из маггловских ученых.
  Но эфирное тело – это не просто смазка. Оно в точности повторяет строение физического тела. В нем есть своё сердце, своя селезенка, печень, почки, даже мозг. Правильнее было бы сказать, что физическое тело строится по образу и подобию эфирного, потому что оно всегда опережает его в развитии. И в старении тоже. Как, впрочем, и в болезнях, — бесстрастно добавил индус.
  — Короче, плохи мои дела... – я впервые решился подать голос.
  Вместо ответа целитель резко сжал губку, так что на пол пролилась струйка воды.
  — Вот то же самое случилось с вами, — он передал мне чуть влажного человечка. – Ваше эфирное тело постепенно усыхает.
  — Значит, лечение бесполезно, — повертев в руках губку, я взял на себя смелость подвести неутешительный итог. – Тогда какой смысл говорить о правильном дыхании? Тем более, с моей поврежденной анахатой, как вы только что объяснили, сложно добиться результата.
  У целителя, как я успел убедиться, на всё была своя вселенская мудрость, которую он изрекал с несокрушимым спокойствием.
  — Боги даруют нам то, что мы создаем своими руками. Правильное дыхание позволит сохранить то, что осталось, выиграть время. Но когда речь идёт о таких глубоких повреждениях, как в вашем случае, нужно не чинить, а восстанавливать заново.
  — Это возможно?
  Я задал вопрос по инерции, не особо надеясь услышать что-либо вдохновляющее. Ждал, что сейчас прозвучат сакральные фразы про «терпение и труд», или про то, что «пустой мешок стоять не будет». Словом, ничего нового и обнадеживающего. И потому немало удивился, услышав в ответ твёрдое: «Да», и всему дальнейшему внимал с открытым ртом.
  — Теоретически, — добавил целитель чуть тише. – За работу эфирного тела отвечает буддхическое, или интуитивное, — слово заставило меня вздрогнуть, – одно из трех высших, то есть бессмертных тонких тел. Внутри него есть пустота, в точности соответствующая эфирному телу.
  Забрав у меня губку, он приложил к ней ребро ладони. «Учебное пособие» разошлось на две половинки, обнажив невидимую снаружи полость.
  — Это своего рода матрица, шаблон, по которому интуитивное тело, при желании, легко восстанавливает эфирное.
  — А моё, выходит, дрыхнет! – воскликнул я, рассердившись.
  — У вас оно необычайно мощное, — сказал целитель, никак не среагировав на моё возмущение. – Вы, наверное, не раз слышали подсказку свыше. Это заслуга вашего интуитивного тела.
  — А его можно как-нибудь... растормошить? – меня, естественно, интересовала практическая сторона вопроса.
  — Высшие тела, юноша, подчиняются только Высшим Силам, — изрёк целитель, растягивая слова – видимо, для большей доходчивости. – Приходя в этот мир, Душа берет на себя определенные обязательства. Они записаны в седьмом, последнем и наиболее важном тонком теле, и являются своего рода программой жизни для данной реинкарнации.
  Кармическое тело считывает эту программу и сравнивает её с реальными поступками и мыслями человека. При расхождении приступает к воспитанию, исключительно ради блага своего подопечного. Нужно принимать это с благодарностью, молиться и верить. Сейчас, из-за поврежденной анахаты, вам, юноша, трудно это понять и, тем более, прочувствовать. Вас распирает чувство несправедливости, обида...
  Дальше я не слушал.
  И без того всё ясно. Воспитывают они... Сговорились – вот правильное слово! Заговор «тонких материй», и не иначе, как сам Дамблдор поделился «воспитательным» опытом. Тот ох как любил исчезать в самый ответственный момент, оставляя меня самостоятельно разбираться то с Квиреллом, то с василиском, то с дементорами.
  Ничего, пробьемся! Не в первый раз.
  Почувствовав, что в помещении установилась звенящая, напряженная тишина, я поднял глаза и огляделся.
  Оба индуса – и Митхун, и приглашённый им целитель – смотрели на меня с тоской, больше не пытаясь что-либо объяснять беспокойному пациенту. Где-то в глубине души шевельнулся червячок, и я заподозрил, что они воспринимают меня, как малого ребенка, который ещё не дорос до «тонких материй» и попросту не способен осознать проповедуемых истин.
  Зато я усвоил другое, на мой взгляд, более существенное. Плевать на то, что мне тут болтали про анахату и сложности с праной. Не так уж важно то, насколько правильно я буду дышать. Нет, работать над собой придется – тут ничего не попишешь. Но не это главное. Моя задача – продержаться, пока там наверху не очнутся и не вспомнят, наконец, про Избранного.
  Я твёрдо намерился бороться до конца. Силы воли мне не занимать.
  Целитель смотрел на меня снисходительно, но не без уважения.
  — Попробуй договориться со своими бессметными телами, Избранный, — сказал он, прощаясь.
  — Это возможно?
  — Трудно сказать. До недавнего времени у нас была в ходу поговорка: «Скоро только «Авада» успокаивает».
  В его голосе звучала странная, смешанная с грустью ирония.
   
 
   
* * *
   
  Моя дальнейшая жизнь была расписана по минутам. На тупое созерцание потолка оставалось не так уж много: считанные часы после завтрака и обеда. Но даже и тогда нужно было слушать мантры и дышать через правую ноздрю.
  Последнее — якобы для лучшего усвоения пищи и «скорейшей адаптации к физическим перегрузкам». Как одно связано с другим я, честно говоря, уже и не пытался понять. После ужина едва находил в себе силы, чтобы немного прогуляться (учитель настаивал), и заваливался спать задолго до отбоя.
  Спустя пару дней мы начали делать упражнения с задержкой дыхания. Мне они, особенно первое время, давались тяжело, хотя речь шла о самом простом шаге — «шесть-три-шесть-три». Вроде бы ерунда – не торопясь, втянуть в себя воздух (шесть секунд), затаить ненадолго дыхание (три секунды), медленно выдохнуть (еще шесть секунд) и вновь задержать дыхание на вдохе. Но, проделав несколько циклов, я чувствовал себя так, словно только что взбежал по лестнице на Астрономическую башню. А ведь мой организм, если верить наставнику, должен был получать удовольствие от процесса.
  Митхун укладывал меня в полюбившуюся «позу трупа», выжидал, когда успокоится сердцебиение, и вновь становился тираном.
  Лишь через две с лишним недели, когда мои живот, легкие, диафрагма и прочие, задействованные в деле мышцы, наконец, усвоили, что от них требуется, я не только перестал обливаться потом на девятом вдохе, но и начал ощущать некоторый прилив сил от своих же трудов. 
  Муки ученичества на этом не закончились. Скоро мы сделали первую попытку поставить замки на чакрах. Митхун называл их «бандхи» и говорил, что это нечто вроде плотины, способствующей накоплению праны. Он предупреждал, что техника сложная, и сразу вряд ли будет что-то получаться.
  — Но альтернативы у нас нет, так что, будем работать, — он усадил меня в универсальную для дыхательных упражнений позу: ноги крестом перед собой, спина прямая. — Сейчас, Гарри, постарайся осознать свой копчик.
  Копчик? Осознать?
  Неужели я опять не ослышался?
   
 
   
* * *
   
  Когда июнь перевалил на вторую половину, в Каджурахо пришли первые дождевые тучи. Они затянули небо и, намертво закрыв собой солнце и звезды, висели над деревней грязно-серыми клочьями ваты.
  Я никогда не видел столько воды. Сегодня на вопрос: «Как погода?», Митхун сообщил: «Нормально, просто дождь».
  Вчера он ответил – ливень, но я, говоря откровенно, не чувствовал большой разницы. Вторую неделю дождевые струи стояли за окнами сплошной стеной. Хотя, наверное, сегодня видимость была чуточку лучше, я даже смог разглядеть шишечку на вершине храмовой башни.
  — Утром мой дракон не смог выпустить когти, — сказал я, стараясь придать голосу непринужденности. – Это ведь не от погоды?
  — Конечно, нет, — откликнулся Митхун. – Энергии перестало хватать на всё тело, твои пальцы это почувствовали.
  Его голос был на удивление спокоен. Скорее всего, он ждал от меня подобного заявления. Несмотря на все наши усилия, болезнь прогрессировала, и с этим приходилось считаться.
  — Послушай меня, Гарри! – приблизившись почти вплотную, Митхун смотрел мне в глаза. – Руки и ноги... Особенно руки, потому что их работа напрямую зависит от анахаты*. К сожалению, их временного онемения не избежать, но это не так уж страшно. По крайней мере, не летально. Пока работают внутренние органы, надежда есть. Сдаваться нельзя!
  — Кто собирается сдаваться? Я всего лишь сообщил про когти. Вы же сами просили, учитель.
  — Да, Гарри... Ладно, пока будем вбивать гвоздь, который вбивается. Пора начинать.
  Он казался вполне уверенным, и если бы не заминка и горечь, проскользнувшая в его голосе, я не заметил бы ничего особенного.
   
 
   
* * *
   
  Следующие три месяца стали для меня сущим адом.
  Я чувствовал себя тряпичной куклой, чучелом, набитым отсыревшими опилками, да ещё и вперемежку с иголками. Как тот бедолага из детской сказки. Ноги становились ватными и тяжеленными, спина не держала, а суставы скрипели не хуже, чем у Железного дровосека.
  Но я не собирался отдавать смерти, ни себя, ни кусочка своей плоти.
  Казалось, слабость овладевала не только мышцами, но и каждой косточкой. Зачастую уже с утра было настроение: упасть и не вставать, закрыть глаза и не просыпаться. Иногда, в особо тяжелые моменты, казалось, что так даже проще: ни усилий, ни напряжений, ни каких-то дурацких упражнений, от которых во всё, что успело потерять чувствительность, словно бы вонзались тысячи иголок. Это как руки-ноги жгутом перетянуть, а потом его чуть расслабить, дать доступ свежей крови. Только тут речь о потоках энергии, которой катастрофически не хватало на весь организм. Если аура — как решето, то, сколько её не подпитывай... потом Митхун откровенно признался, что дивился каждому прожитому мною дню, потому как с такими повреждениями тонких тел не живут. Чудо ещё, что дыры не расползались. Самое обидное, что в состоянии «покоя» даже боли особой не было, так, нечто тупое и ноющее, как от долгой утомительной работы, но вполне терпимое. Вот только стоит пролежать чуть дольше — и уже не поднимешься. Не увидишь ни рассвета, ни нового дня, хотя я, признаться, в какой-то момент потерял счет времени.
  Я, как малыш Тедди, жил по часам. Просыпался среди ночи (что-то меня толкало) и делал первый вдох. На три счета поднимается живот, на один — расширяются бока, на два счёта поднимается грудь. Держим три секунды и выдох — в обратной последовательности.
  Хуже всего обстояло дело с боками: ребра были словно зажаты в тиски и раздвигались крайне слабо. Всё, как объяснял Митхун, из-за поврежденной анахаты, которая стала заметно сдавать. Её едва хватало на то, чтобы поддерживать работу сердца (я подозревал, что билось оно только «благодаря» присоске). А с дыханием было туго. Если живот и верхняя часть легких худо-бедно контролировались соседними чакрами, то грудная клетка оставалась безнадзорной.
  Хорошо, что Митхун успел научить меня кое-чему прежде, чем наступил энергетический коллапс. В состоянии «вялого овоща», когда сознание ускользает и рассеивается, сосредоточиться на диафрагме было бы совершенно немыслимой задачей. Дышал, как мог, мышцы работали по инерции.
  Август я продержался на голом упрямстве. Мне хреново, но и вам, небожителям, ничего не перепадёт. Тельце они мне новое приготовили... А я, может, в старом хочу жить! И буду. И черта с два меня отсюда соскребёшь!
  Мне часто снился один и тот же сон, будто я всеми силами держусь за серебристую «нить жизни», а она всё рвётся из рук. И несколько раз я её выпускал, но появлялась мама (она всегда сходила с изображения богини) и вновь вкладывала «нить» в мою руку, сжимала цепенеющие пальцы.
  Это немного успокаивало.  Значит, там, наверху – Дамблдора им в сахасрару! — обо мне ещё помнят.
  К концу лета я уже был не в состоянии проклинать небеса. Сил не осталось совсем. Мысленно благодарил индусов за то, что сплю на коврике, и мне не надо сползать с кровати, лишний раз шевелиться. Глаза открыл, сосредоточился, и можно заполнять грудь воздухом. Только осторожно, медленно и плавно, без рывков. И ребра не трогать! Иначе лёгкие скрутит спазм, и буду хватать ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
  После несчетного количества вдохов сжимал-разжимал кулаки и тихо радовался бегущим по рукам мурашкам. Боль стала привычной и, более того, желанной. Мне ещё больно – значит, я живой. Всё остальное перестало иметь значение.
  Иногда, глядя на дождевые капли, струящиеся по стеклу, думал о последних, растянутых между жизнью и смертью, месяцах. И почему, уезжая из Лондона, я больше всего переживал из-за фруктово-овощной диеты? Идиот... Ну, однозначно ведь — идиот.
   
 
   
* * *
   
  Не знаю, что произошло в итоге. То ли я достал суровых небожителей своим упрямством, то ли моё интуитивное тело внезапно очнулось от спячки.
  Я склонялся ко второму. Собственно, сам же его и растолкал. Достучался. Но точно не уверен, потому что всё вершилось в полубреду.
  Помня совет целителя, я и раньше пытался воззвать то к небесам, то к своему второму, бессмертному «я». Но всё было безуспешно. Может быть потому, что где-то в глубине сознания испытывал муки совести. Ещё бы! Очередной мир ждет своего спасителя, а я нагло отлыниваю.
  Так или иначе, но мне нечего было сказать по существу даже самому себе. Я хотел быть просто Гарри, прожить остаток дней нормальным человеком.Но просить за себя было неловко и странно, я стеснялся, и, робко моля о помиловании, чувствовал себя не в своей тарелке. Не думаю, что мои прошения хотя бы раз достигли нужного кабинета. Ответом – и справедливым — было глухое молчание.
  Но вдруг до меня дошло (Митхун просвещал понемногу), что так называемая душа – это не что иное, как три высших бессмертных тела: кармическое, интуитивное и тело Духа. А я, Гарри Поттер как конкретная личность – всего лишь астрально-ментальное тело. Скорее всего, я умру и рассеюсь, потому что таков порядок.
  Вот если ментальное тело каким-то чудом прицепить к трем высшим телам, тогда я, конечно, не умру. То есть, буду помнить свою прошлую жизнь, но такое случается раз в тысячелетие, да и то по недосмотру. Значит, мне новая жизнь особо не грозит, и вот тебе, дружок (это я – мысленно — своему интуитивному телу) придётся отдуваться по полной программе.
  Не веришь? Читай карму, родной! Ну, или там эти... обязательства. Тряхни аурой, обратись к телу Духа – говорят, оно здесь главное. Что там обо мне написано? Ну, Вольдеморт – это, понятное дело, святое! Не горюй, встретишься ещё... Дальше-то что написано?
  Что-что? Не понял. Опять про любовь? Ах, про Любовь с большой буквы!.. Ну, это вообще... Мощно, короче. Интересно, чем меня... вернее, вас приложили, если вы – все трое — вдруг взяли на себя такие интересные обязательства? Ах, ты тут не причем?.. А кто виноват? Ах, это все оно — тело Духа... Оно мечтало об этом три жизни подряд?! М-да... Наверное, это не лечится. Ладно, учтём на будущее.
  Да про кармическое я даже не спрашиваю. Знаю, что там у него многотонный архив, и столько не живут. Закопался, бедный, в прошлых жизнях. Бывает... Нет, правда — сочувствую.
  Выходит, ты единственное разумное существо в вашем бессмертном тройничке. В нашем? Хорошо, в нашем. Чувствуешь, какой я сговорчивый?! Так что лучше иметь дело со мной, чем с этими двумя. Один — явно не в своём уме — берёт на себя хрен знает какие обеты, второй с прошлым разобраться не может... Я один — твоя надежда и опора!
  Какая ещё мания величия? Это у вас мания, а я жить хочу! Для меня эта жизнь – самая, что ни на есть, большая любовь. Да кто тебе сказал, что моя «любовь» — с маленькой буквы? Разумеется, с большой.
  Надо же, он подумает... Да нет времени думать! Не видишь, подыхаю? Раньше надо было шевелить извилиной, а не храпеть.
  Ах, ты не спал? Ты ждал сигнала свыше. Ну-ну...
  «Жди-жди», — подумал я, ехидно и вслух.
  Ладно, парень, не бастуй. Готовь матрицу, доставай этот... эфир и капай. Кто будет отвечать? Гарри Поттер, кто же ещё. Он, между прочим, Повелитель Смерти.
  Что ж я раньше молчал?! Ну, знаешь, дорогой...
  И они ещё называют себя высшими телами!.. Козлы. Гоблины африканские!
  Капай, говорю! Это приказ.
  Ответа я не расслышал. Густой лиловый туман, окружавший меня (или моё сознание?) начал понемногу светлеть, голос стал отдаляться, а меня вдруг так закрутило и понесло, что я, испугавшись неминуемого падения, вскрикнул.
  Я очнулся от собственного хрипа. В комнате было темно, и только где-то в углу маячило тусклое красновато-оранжевое пятно. В голове гудело, а по вискам, раздражая кожу, стекали капли холодного пота.
  Послышались быстрые шаги.
  — Гарри! ГАРРИ!
  Митхун склонился надо мной, а мой лоб почувствовал мягкую теплоту ткани. Бедный учитель! Уже которую неделю он не оставлял меня одного на ночь.
  Последнее время, из-за постоянной сухости в горле, звуки давались тяжело. Я что-то проскрипел в ответ и покосился на бутылку с водой. Митхун приподнял мне голову, сунул в рот соломинку и я, втянув в рот немного воды и, заранее скривившись в предчувствии боли, сделал первый глоток.
  Но жидкость проскользнула в глотку на удивление легко. Неприятные ощущения остались, но это не шло ни в какое сравнение с той безжалостной колючей болью, к которой я успел привыкнуть. Всё как будто сгладилось, затупилось, стало чуточку мягче. Или это моё горло, как и руки-ноги, постепенно теряет чувствительность?
  Я в испуге уставился на наставника. Но, похоже, он тоже успел что-то почувствовать. Его ладонь легла к основанию моей шеи и напряглась. Спустя несколько минут, показавшихся мне вечностью, он облегченно вздохнул.
  — Невероятно, — пробормотал он, промокая салфеткой собственный, взмокший от пота, лоб. – Самый темный час – перед рассветом. Кажется, дело сдвинулось с мертвой точки.
  Я не поверил, но кивнул. Митхун дал мне сделать ещё пару глотков, потом опустил мою голову на коврик и начал уговаривать на глубокий вдох.
  — Давай, Гарри. Осторожно. Всего несколько раз. Надо помочь самому себе со строительным материалом. Не думаю, что это будет слишком болезненно.
  Он ошибся: боль вернулась, и с силой, от которой я, оказывается, успел отвыкнуть за несколько последних дней. Но когда в мои бесчувственные руки вонзились горячие иглы, я заплакал. Впервые за полгода. Слёзы жгли глаза, а я – беспомощный калека – не мог ничего предпринять. Моргал и хлюпал носом, как младенец.
   
 
   
* * *
   
  Следующим вечером я рассказал наставнику о бредовом разговоре с собственным двойником. Он отнесся к этому скептически.
  — Высшие тела, Гарри, не подчиняются приказам.
  — Даже свыше?
  — Оттуда, — он поднял глаза к тёмному осеннему небу, — не приказывают, а побуждают.
  Большой разницы между тем и другим я не видел, но промолчал.  Однако любопытство не давало покоя.
  — Исправляя дефекты эфирного тела... Ну, теоретически, — быстро поправился я, -  можно вылечить любую болезнь?
  — Твоя близорукость, к сожалению, останется при тебе, — ответил Митхун, положив рядом со мной футляр с очками.
  — Почему?
  — Потому что так называемая «матрица» полностью формируется к моменту полового созревания, к четырнадцати-шестнадцати годам. Именно тогда эфирное тело заканчивает своё развитие. Но не переживай, есть другие средства...
  Почувствовав, что сейчас зрение меня волнует мало, Митхун замолчал.
  — Значит, минус все наследственные болезни... – рассудил я вслух, прикинув кое-что в голове.
  — «Минус» прежде всего в том, что нет целителей, способных творить такие чудеса, — напомнил наставник.
  — То есть, людям такое не по зубам? – переспросил я.
  — Обычным – нет. Разве что... избранным.
  Ответ заставил меня потянуться рукой к очкам. Я должен был видеть лицо говорящего. Митхун улыбнулся.
  — Понимаешь, Гарри, — начал он, — интуитивное тело может легко исправить дефекты, возникшие в эфирном теле, и тем самым исцелить физическое. Но для этого Душа должна воспринимать чьё-то стороннее побуждение, как напутствие, разрешение. Как благословение свыше. Такое немногим под силу. Хотя, что я говорю? Никакая сила здесь не поможет, здесь нужен талант, призвание, вдохновение. Но тогда, бывает, достаточно лёгкого касания, и чудо случается.
  — И... – несмотря на слабость, я сделал попытку приподняться, — как часто?
  Властной рукой Митхун вернул мою голову на подушку.
  — Доподлинно известен и не вызывает сомнений только один случай. Вернее, человек. Он жил две тысячи лет назад. Его звали Иисус.
  Размеренный, слегка потусторонний голос наставника доходил до моего сознания, и я вдруг испугался собственных мыслей. Любопытство показалось мне немыслимой дерзостью, вызовом, даже тщеславием. Что я о себе возомнил?
  Даже если вчера и было что-то помимо бреда, то это, скорее, похоже на шантаж. И уж никак не на благословение.
  Всё. Отпустить и забыть!
  Но подсознательно я понимал, что такое не забудешь. Это было круче, чем все мои «Патронусы» и «Экспеллиармусы», вместе взятые, и я буду последним дураком, если не разузнаю обо всём побольше.
   _____
  Справочная информация для тех, кому интересно:
  Из трёх тонких тел, обеспечивающих жизнь физическому телу* — речь идет о трех смертных телах, расположенных в следующем порядке.
  Эфирное – наиболее плотное из всех тонких тел. Оно имеет вес (около пяти-семи граммов) и непосредственно отвечает за физическое тело. Три дня после смерти человека находится рядом с физическим телом, распадается на девятый день. Если попадает в стабилизирующий энергетический поток, может стать привидением. Кстати, привидения живут в старинных замках не потому, что они замки, а потому, что раньше жилье (как и храмы) старались возводить исключительно там, где был источник благоприятной для жизни энергии.
  Астральное – тело, снабжающее жизненной энергией эфирное и ментальное тела. Они подключаются к астральному телу через чакры, как через розетки. Энергия течет по энергетическим каналам (нади), и глубоким дыханием Гарри на время усиливал силу потока. Астральное тело умирает на сороковой день после смерти физического тела.
  Ментальное – тело наших мыслей. Согласно тантрическим представлениям о строении человеческого тела, мыслеформы рождаются в ментальном теле, мозг лишь получает и проводит идущие оттуда импульсы. Может жить до девяноста дней после смерти физического тела.
  Далее находятся высшие бессмертные тела. На сорок первый день после смерти физического тела (и распада астрального) они отделяются от ментального тела и покидают земные миры.
  Кармическое – тело, в котором записан опыт прошлых жизней.
  Буддхическое, или интуитивное – собственно, Душа. Выглядит, как темно-синий овал. Надсознание, концентрирующее в себе высшие неосознанные процессы. Своего рода второе человеческое я. Считается, что именно оно в критический момент принимает ответственные решения.
  Атмическое – тело Духа. Выглядит, как золотистое яйцо, защищенное эластичной пленкой, ограждающей человека и все его тонкие тела от внешних воздействий. Обеспечивает связь с Высшим Разумом. В этом теле хранится программа жизни человека для данной реинкарнации.
  Каждое последующее тонкое тело несколько больше предыдущего. Все тонкие тела пронизывают друг друга, как вода пропитывает губку. Это как ведро, наполненное сначала камнями, потом песком, потом водой, воздухом и пустотой.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
10. Совиная почта   
Всё пройдет — и надежды зерно не взойдёт,
  Всё, что ты накопил, ни за грош пропадет.
  Если ты не поделишься вовремя с другом —
  Всё твоё достоянье врагу отойдёт.
  /Омар Хайям/
  «Болезни к нам являются верхом, а от нас уходят пешком». Оказалось – это про меня.
  Моё тело (физическое — незаметно для себя научился уточнять, какое именно) возвращалось к жизни черепашьими темпами. Некоторое время Митхун не загружал меня ничем, кроме самых простых дыхательных упражнений, так как всё, что было хоть чуточку сложнее, вызывало у меня острые приступы головокружения.
  — Что ты хочешь, Гарри? – говорил он, когда я требовал объяснений. – Ты столько времени держался на адреналине, когда-то должен был наступить предел. Не думай ни о чем. Спи, ты это заслужил.
  Он вливал в меня очередную порцию укрепляющих зелий и уходил.
  Шёл сентябрь. Небо по-прежнему было затянуто тучами, сезон дождей казался нескончаемым. Но, всё же, выныривая из полудрёмы и глядя за окно, я отличал серый день от ночи, а однажды утром, пробудившись, поинтересовался, какое нынче число?
  — Восемнадцатое сентября, — ответил Митхун.
  — Серьёзно? – я резко приподнялся на локтях, и тут же всё поплыло перед глазами.
  — В чём дело, Гарри? – спросил Митхун, укладывая меня обратно.
  — Завтра у Гермионы день рождения, — проскрипел я, впервые подумав о том, что за прошедшие четыре месяца не черкнул друзьям ни строчки.
  — Так напиши ей, — просто сказал Митхун. – Сову сейчас вряд ли разыщешь, но я с удовольствием вложу твоё послание в общий пакет и отправлю в Лондон. Думаю, мистер Кингсли найдёт способ доставить письмо для адресата.
  — Но подарка-то нет...
  — Корзина, полная тропических фруктов, подойдет?
  Я благодарно кивнул.
  Митхун принёс несколько открыток, я выбрал нейтральную – с цветами. Тем более что пахли они, как настоящие.
  А потом битых полчаса выводил негнущимися пальцами пяток слов:
  «С днём рождения, Гермиона!
  Гарри»
  Рука отказывалась выполнять такую тонкую работу, как письмо, так что рисовал печатными буквами. Вышло довольно криво, но Митхун, взглянув на мою мазню, лишь улыбнулся.
  — Всё будет хорошо, Гарри, — сказал он, успокаивая меня и забирая открытку с собой.
  Мне хотелось верить. И спать. Спал я тогда, как младенец, по двенадцать и более часов в сутки.
  Дождевые тучи, теряя свою устрашающую многослойность и свинцовость, постепенно истончались, но прошло немало времени, прежде чем сделалось возможным разглядеть на небосклоне свободные от серых облаков просветы.
  Лишь к середине октября в небе над Кхаджурахо появилось долгожданное солнце. Поначалу немного, мельком, но погода улучшалась с каждым днём, и я словно оживлялся под его лучами: поднимался на ноги, прохаживался по комнате.
  Меня здорово шатало, но я считал такое состояние за счастье. Успел забыть, что это такое – твёрдо стоять на своих двоих и не думать о том, что в любую минуту пол может уйти из-под ног.
  Тогда же ко мне прилетела первая сова с Британских островов. Я, волнуясь, развернул пергамент и тотчас узнал почерк Гермионы.
  Дорогой Гарри!
  Глазам не поверила, получив твою открытку... Пришлось себя ущипнуть, чтобы убедиться, что это – не сон.
  Огромное спасибо за подарок и поздравление! Всё было очень вкусно!
  Но... Гарри, нельзя же так, в самом деле!
  Здесь мне следовало бы написать прости-прости-прости, но, прости, не могу.
  Я писала тебе, но совы возвращались обратно с моим же письмом. Это жестоко, знаешь ли!
  Ты не представляешь, каково это – томиться в неизвестности. Где ты? Как? Что с тобой? Почему вдруг?
  Если бы не мистер Бруствер, клятвенно меня заверивший, что ты, к счастью, жив, и с тобой, якобы, «не случилось ничего непоправимого», не знала бы, что и думать.
  Нет, я понимаю, что это твоя жизнь, и ты имеешь право жить, как хочется и где хочется, но мне-то не безразлично, что с тобой.
  И Рон постоянно спрашивает, была ли весточка от тебя? А я не знаю, что ему ответить.
  Он «немного» злой на тебя. Из-за Джинни, в основном. Говорит: уехал, де, не простившись. Отчасти я его понимаю.
  У нас всё более-менее. Я сейчас в Хогвартсе, решила, что мне, несмотря ни на что, нужен полноценный диплом. Рон же заявил, что учёбу и, тем более, экзамены, в гробу видал. Я не возражала: каждому своё. Сейчас он работает вместе с Джорджем.
  Джинни появилась в школе всего несколько дней назад. Ей что-то всё лето нездоровилось, в августе даже в «Мунго» «загребли» (Рон так выразился). Но сейчас она, слава богу, чувствует себя неплохо. Бледная, правда... Мы с ней живём в одной комнате. До сих пор не знаю, говорить ли ей о твоей открытке? Пока молчу. Она ведь просто от упоминания твоего имени вздрагивает.
  «Почерк» твой, Гарри, узнала с трудом. Что-то с рукой, да? Надеюсь, ничего страшного? Прости, что спрашиваю, но ничего не могу с собой поделать: почему-то всё время беспокоюсь о тебе.
  Пока. Гермиона.
  P.S. Гарри, пожалуйста, не пропадай! Пиши. Неважно что, хотя бы пару строк о том, что ты живой и здоровый.
     
  Второе моё письмо, к счастью, было написано как надо: нормальным почерком. Ну, быть может, лишь чуточку корявее, чем обычно.
  Гермиона!
  Спасибо за весточку.
  Здесь мне надо бы написать прости-прости-прости... Да я и пишу крупными буквами: ПРОСТИ!
  Больше так не буду. Обещаю!
  У нас тут настоящий дождевой потоп, и солнце едва-едва стало проглядывать. Но всё равно, погода для сов нелётная. Может потому и письма не доходили.
  Гермиона, если я попрошу... Очень-очень.
  Пожалуйста, не говори Джинни ничего ни обо мне, ни о моих письмах. Так будет лучше, так она скорее меня забудет.   
  Да, я виноват перед ней. Очень виноват. Но так получилось.
  Рад, что сейчас Джинни в Хогвартсе. Только привет от меня не стоит ей передавать. Никаких приветов, ответов и никакой переписки. Гарри Поттер для неё умер. А иначе я буду вынужден забрать назад своё обещание и тупо молчать.
  С рукой у меня уже всё в порядке. Ничего серьёзного. 
  Гарри.
 
  Меня грызли сомнения: передавать ли привет Рону? С одной стороны, лучший друг, а с другой... Что значит — «немного» злой?
  Нет, я хорошо понимал причину его злости. Правильно всё. Как говорится: сам виноват.
  Я другого боялся. Не выдержит, ляпнет что-нибудь Джинни. Или брату. Или своей матери. Да просто забудет моё письмо где-нибудь на кровати, по своей-то несобранности. И если Джинни вдруг узнает, что я кому-то пишу, а ей, бедной, ни строчки...
  Я не хотел причинять ей лишней боли, девочке и без того досталось. Джинни, её здоровье, её покой стали вдруг несравнимо дороже, чем лучший друг и то, что он обо мне подумает. Хотя, почему «вдруг»? Три месяца между жизнью и смертью – это ни разу не «вдруг».
  За Гермиону я почему-то меньше переживал. Но просить о том, чтобы она ничего не передавала Рону, не стал, оставил всё на её усмотрение. В конце концов, они давно вместе, и ей одной решать, стоит ли посвящать Рона в такие дела. 
  Через месяц от Гермионы пришёл ответ. Письмо принёс тот же охристо-рыжий филин, что прилетал месяц назад.
  Гарри!
  Ты просишь ничего не говорить Джинни. Что ж, дело твоё. Не знаю, какая кошка меж вами пробежала, но раз ты считаешь, что так будет лучше... Что ж, тебе виднее.
  У меня всё нормально. Относительно, конечно, но ведь и хуже бывало.
  Учусь, в основном. Свободного времени почти нет, всё съедает библиотека и подготовка к выпускным экзаменам. За год столько из головы выветрилось, что хоть «караул» кричи. Сейчас думаю, что решение Рона не связываться с ЖАБА – самое верное. В самом деле, зачем ему мучиться? Пусть работает уже. Слава богу, вернее, благодаря тебе и Джорджу, работа у него есть.
  А как твои дела? Где живёшь, чем занимаешься? Пиши, Гарри, мне всё интересно.
  P.S
  Рон по-прежнему расспрашивает о тебе, а я по-прежнему не знаю, что отвечать. Ты писал ему? Он говорит, что ничего от тебя не получал.
  Гермиона.
  Я почувствовал себя козлом. Знал же, что у Рона и Гермионы давно нет секретов друг от друга. А теперь, выходит, есть. И всё «благодаря» Поттеру.
  Ответ обдумывал несколько дней, филин оказался умным — ждал. Хотя, возможно, просто отдыхал с дороги.
  Письмо вышло коротким.
  Гермиона!
  Не беспокойся за меня, пожалуйста. У меня всё нормально.
  Что касается Рона, то, разумеется, ты вправе рассказывать ему всё, что посчитаешь нужным. Умоляю только: Джинни зря не тревожьте, ей лишние волнения ни к чему.   
  Я бы сам написал Рону, но боюсь, что он и в самом деле «немного» злой на меня. За сестру. Опасаюсь получить Громовещатель, знаешь ли.
  Само собой, я сам виноват, но что сделано, то сделано. Не мог я поступить по-другому, Джинни была бы очень несчастна со мной. Это правда, Гермиона, поверь моему слову.
  Гарри.
 
  Привязывая кусочек пергамента к мохнатой лапе филина, я невольно подумал о том, что следующее письмо в Британию будет отправлено мною не раньше середины декабря. И не сказать, что расстроился.
  Потому что разглагольствовать о своих болячках не хотелось, а ничего другого – чем можно было бы поделиться с друзьями – у меня не было.
  Здоровье восстанавливалось с трудом — моим собственным, естественно. Своего главного наставника, Митхуна, я видел только по вечерам. Основная опасность миновала, и он вернулся к делам своего факультета. Теперь мною занимался один из учеников, как я понял, старшеклассник. Или, как говорят здесь, «с высокого уровня подготовки».
  Занимались мы практически тем же, что и в первый месяц моего пребывания в Кхаджурахо. Пранаямы, замки на чакрах, самые простые асаны и прочие упражнения – общеукрепляющие, в основном, и специальные для каждой чакры. Я, как принято здесь говорить, «осознавал своё тело», распрямлял позвоночник, тянулся к потолку то руками, то макушкой, то разнесчастным своим копчиком.
  Я почти не задавал вопросов. Надо, значит – надо. Проклятая «присоска» по-прежнему соединяла меня с Джинни, и явно не собиралась отлепляться сама собой.
  Третье письмо от Гермионы прилетело за полторы недели до Рождества, как я, собственно, и рассчитывал.
  Дорогой Гарри!
  Во-первых, с Рождеством!
  Знаю, что, может быть, рано ещё, но ведь потом, сам понимаешь, будет поздно.
  Надеюсь, что в Новом году у тебя всё будет хорошо.
  Ведь самое главное, чтобы ты сам ощущал себя счастливым. Если чувствуешь счастье внутри себя, значит, жизнь прекрасна. Остальное ведь не суть, а лишь то, что прилагается.
  У меня всё более-менее... И многоточие, да.
  Господи, кажется, я где-то уже подобное писала. Смеюсь.
  Рождественские каникулы придётся провести в Хогвартсе, потому что надо готовиться к экзаменам. Да и ехать, если честно, особо некуда.
  Родители предпочли остаться в Австралии, добираться до них и далеко, и долго. А в «Нору» что-то не хочется, хотя Рон, конечно же, приглашал. Но я написала ему, что, как всегда, выбираю библиотеку. Улыбаюсь.
  Прости, Гарри, не представляю, что подарить тебе на Рождество. Я ведь почти ничего не знаю о тебе. Как ты? Играешь ли ты в квиддич? Где учишься? Что читаешь?
  Так что пока высылаю фальшивый галеон. Он, по крайней мере, не оттянет сове лапу, и он зачарованный. Правда, не уверена, что Протеевы чары будет работать на таком расстоянии. Невилл рассказывал, что весной им удавалось связаться с теми, кто находился на материке, но связь оставляла желать много лучшего. А ведь Испания и Франция гораздо ближе.
  Но, быть может, когда-нибудь я окажусь рядом с тобой. В зачарованном треугольнике между Нью-Дели, Мумбаи и Калькуттой...
  Ладно, шучу. Сначала ЖАБА надо сдать.
  С любовью, Гермиона.
 
  На этот раз я недолго мудрил с ответом. И подарок – крошечный кулон на тонкой золотой цепочке — был подготовлен мною заранее.
  С тебя с Рождеством, Гермиона!
  Прими от меня этот цветок лотоса, вырезанный из розового кварца. Здесь говорят, что этот минерал похож на старого мудреца, который знает все на свете и всегда может помочь советом.
  А ещё камень учит людей прощать друг друга, и убережёт тебя не только от сглаза и злых чар, но и от неудобных вопросов. Достаточно лишь коснуться цветка рукой.
  Гарри.
   
  Это было самое тихое Рождество в моей жизни. И необычное. Манговое дерево вместо ёлки, бананы вместо елочных игрушек, Рождественская Баба вместо привычного Санта Клауса. Поскольку в Индии был разгар туристического сезона, и европейцев среди приезжих хватало, то и ночь на двадцать пятое декабря не прошла мимо меня.
  По улочкам Кхаджурахо бродили подвыпившие туристы, и их нестройные песнопения раздавались отовсюду. Я же просто слушал, дышал ночным воздухом и смотрел на звёзды. Продержался до полночи, потом глаза стали слипаться, и я отправился спать. Гермионин галеон слегка нагрелся, но, возможно, лишь оттого, что я сжимал его в своём кулаке.
  Утром Митхун принёс посылку от Кингсли: все выпуски «Ежедневного пророка» за последние полгода. Только почему-то, глядя на эту кипу газет, я подумал, что, как ни странно, не скучаю по Англии. Разве что по Хогвартсу, и чуть-чуть по «Норе». Но газеты на досуге просматривал. 
  В январе я развернул пергамент с очередным посланием Гермионы, и, благодаря своеобразному презенту министра, некоторые «новости» не стали для меня чересчур шокирующими.
 
  Спасибо за подарок, Гарри! Поистине — изумительнейший кулон!
  Насчёт «неудобных вопросов». Это камешек в мой огород, да? Спешу сделать соответствующие выводы.
  Но у меня есть смягчающее вину обстоятельство: я, как-никак, твой друг.
  Ладно, позволь думать, что сейчас ты не можешь рассказать всё, как есть, а врать тебе не хочется. Ничего страшного: бывает...
  Ты, главное, не пропадай совсем. Остальное переживу.
  О себе и не только.
  В Хогвартсе состоялся Святочный бал. Мисс Грейнджер была приглашена... Вот угадай с трёх раз, кем?
  Пронзаю, как с твоих губ, Гарри Поттер, слетает имя Рональда Уизли. Предупреждаю: ответ неверный, но у тебя осталось две попытки.
  Ладно, не такой уж это секрет. Особенно для тех, кто следит за прессой.
  Меня пригласил профессор Снейп. Да-да, не удивляйся, хотя, признаюсь, сама была поражена. Тебе наверняка известно, что летом о чудесном спасении «героя незримого фронта» писали все газеты, а его знаменитое интервью, состоящее из двух слов, сделалось крылатым выражением.
  Сейчас он в Хогвартсе, ведёт ЗОТИ, но, скорее всего, последний год. Профессор МакГонагал попросила его, потому что не смогла найти достойного преподавателя: не прошёл ещё страх перед «проклятой должностью».
  Ох, Гарри, видел бы ты лицо Рона! Но что делать: опять он опоздал с приглашением. А после засыпал меня вопросами, главным из которых был: «Как я могла?»
  А я, как ни в чём не бывало, пожимала плечами и отвечала, что есть люди, которым, при всём своем желании, не могу отказать. И что профессор, несмотря на свой солидный возраст, очень даже ничего... Особенно в новой, с иголочки, мантии и с чистой головой. Улыбаюсь.
  На самом деле, думаю, Снейпу интересно было разузнать о тебе. И, сам, наверное, догадываешься — о крестражах. Профессор то и дело заводил разговор о темных искусствах, и если бы не твой подарок, точно вытянул бы из моей передвижной библиотеки известную тебе книгу.
  А ты, Гарри, как думаешь, стоит дать ему почитать «Тайны наитемнейшего искусства»? Опять улыбаюсь.
  Невилл, то есть, нет – профессор Лонгботтом — пригласил на бал Джинни, и знаешь, ей завидовали все девчонки. А я, представь себе, учила Невилла танцевать, причем тайно от Джинни. Результатом очень довольна: красивая получилась пара. Гарри, ты ведь не ревнуешь, да?
  Пока. Гермиона.
 
  Пергамент едва не выпал из моих рук.
  Гермиона ошибалась.
  И хотя чувство, охватившее меня после прочтения письма, трудно было назвать ревностью, скорее – обидой, смешанной с бессилием, но не в этом заключалась суть проблемы. 
  Отдавать свою Джинни другому, пусть даже профессору Лонгботтому, да ещё и за «просто так», без боя... Да Гарри Поттер я, или кто? 
  Разумеется, я не собирался писать Джинни, и даже в мыслях этого не держал. Ускорить своё выздоровление – вот то единственное, что можно было сделать.
  Как-то разом улетучились и отрешённость от мира, и усталость, и лень... Да-да, лени в последнее время тоже хватало. Скажем так: старался, но не усердствовал.
  Мое ответное послание было, как обычно, коротким.
  Гермиона!
  Можешь думать обо мне всё, что хочешь. Позволяю.
  Чувствуешь, как я великодушен? Улыбаешься?
  На самом деле ты права: сейчас я не могу рассказать тебе всего. Хотя, признаться, «не могу» — не самое подходящее слово.
  Скорее — «не готов», и понятия не имею, дойду ли когда-нибудь до должной степени готовности.
  «Уполз я», понимаешь?.. Боюсь, что эти слова наиболее точно выражают суть моего нынешнего состояния. Как-то так... И да, оно самое — многоточие.
  Кстати, о «неудобных вопросах».
  Ещё в прошлом письме хотел спросить о твоих родителях, но постеснялся. Как они? Надеюсь, с ними всё благополучно?
  Гарри.
  P.S.
  Гермиона, мне кажется, что профессору Снейпу можно доверять. Разве нет? Или тебе просто жаль расставаться с книгой?
 
  Остаток января и февраль пролетели незаметно, в непрерывных трудах и работе над собой. Смешно сказать, но тогда мне казалось, что я делаю некоторые успехи. Митхун хвалил, хотя на самом деле, конечно же, просто поощрял. Но это я позже осознал.
  Сова от Гермионы – незнакомая сипуха с белой пушистой грудкой — прилетела в первых числах марта. Она с достоинством протянула мне свою лапу, и пока я отвязывал пергамент, несколько раз моргнула темно-бурым глазом.
  Гарри!
  Вот как ты мог подумать, что я не доверяю профессору Снейпу? Доверяю, и вполне. Может, я с тобой посоветоваться хотела?
  А если ты одобряешь, то, значит, так тому и быть. Тем более что книга не для лёгкого чтения, мне и одного раза за глаза хватило.
  Между прочим, профессор мало изменился за прошедшее лето: жуткий циник по-прежнему. Знаешь, что было сказано мне, когда я поинтересовалась, почему он именно меня приглашает на бал?
  — Вы, мисс Грейнджер, отличаетесь от большинства девиц. Вы же не станете воображать, будто у нас с вами может случиться роман? По крайней мере, я на это надеюсь.
  Вот так-то. Дышите глубже, мисс Грейнджер!
  Хотя, конечно же, профессор прав. И даже не потому, что он годится мне в отцы. Знаешь, Гарри, у меня к Снейпу какая-то странная смесь уважения и жалости, но... Словом, это не то.
  Интересно, что чувствовала к нему твоя мама? Как ты думаешь, Гарри?
  Сегодня мы с Роном встречались в «Трёх метлах». Нормально посидели. Рон без умолку болтал о своём магазине. Он так и говорит: «У меня...» Хотя тут же поправляется и добавляет: «В смысле, у нас...»
  Ох, чувствую, намучается с ним Джордж... Одно радует: в этом году мне не нужно усаживать Рона за учебники.
  И не смейся, Гарри! Это тяжкий труд. Будет, пожалуй, почище ограбления Гринготтса.
  Да, чуть не забыла. Эту сову, Гарри, можешь оставить себе, считай, что это мой тебе подарок. Зовут Фрези.
  Рыжего филина мне Рон подарил на день рождения, и теперь пристаёт с вопросами. Где, мол, его филин, то есть мой Бэрримор, всё время пропадает? А мне надоело врать.
  Пока. Гермиона.
  P.S
  О «неудобных вопросах». С моими родителями всё более-менее благополучно. Но знаешь, никому не пожелаю оказаться на их месте. И на своём тоже.
 
  — Почему Фрези? – спросил Митхун, когда я рассказал ему про сову.
  — Наверняка героиня какой-нибудь книги, — предположил я. – Гермиона очень любит читать, так что... Берримор, кстати, тоже. Догадываюсь даже, откуда он мог взяться.
  — А насчет Фрези, выходит, вариантов нет? – мне показалось, что учитель смотрел на меня с укором.
  Мне оставалось только развести руками.
  На следующий день Митхун вручил мне собрание сочинений Александра Грина, посоветовав начать с «Бегущей по волнам».
  Потом он так долго смотрел на спящую сипуху, что она, в конце концов, проснулась от его взгляда, и, встрепенувшись, расправила украшенные многочисленными пепельно-серыми пестринами крылья.
  — Выходит, Гермиона передаёт инициативу в твои руки, — тихо сказал Митхун, обращаясь не то ко мне, не то к Фрези, не то к самому себе. – Что ж, посмотрим...
  Повесть, рекомендованная к прочтению, показалась мне несколько странной, чересчур сентиментальной, и, в общем и целом, не впечатлила. Я одолел её отчасти из любопытства, отчасти из-за того, что не представлял, о чём писать Гермионе. А тут тема нашлась сама собой, и несколько дней спустя я привязывал к совиной лапке пергамент с очередным посланием.
  Гермиона!
  Благодаря тебе я познакомился с Фрези Грант, и, честно говоря, удивлён. Потому что всё это здорово смахивает на сказку.
  Ну, признайся, неужели ты веришь в существование женщины, способной гулять по волнам на своих двоих?
  Только не спрашивай, верю ли я сам в это? Я – это я, и жизнь кое-чему меня научила. В том числе и верить в невозможное.
  Но ты всегда представлялась мне рационалисткой, что называется, до мозга костей.
  Короче, не понимаю: почему именно Фрези?
  Нет, имя очень красивое, и сове явно нравится. Кстати, мы с ней поладили, и очень легко.
  Спасибо, подарок классный!
  Гарри.
 
  Фрези вернулась в Кхаджурахо к середине апреля. Письмо от Гермионы оказалось короче, чем обычно.
  Гарри!
  Я уже сама не знаю, чему верить, чему не верить...
  Если представить, что Фрези Грант не живой человек, а привидение, то почему бы и нет?
  Милое доброе привидение, которое приходит на помощь тем, кто по воле судьбы оказался в открытом море.
  Иногда, знаешь ли, вся наша жизнь представляется мне чередой кораблекрушений.
  Так что: вся надежда на Фрези...
  Гермиона.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
11. Нить надежды   
Чем за общее счастье без толку страдать
  Лучше счастье кому-нибудь близкому дать.
  Лучше друга к себе привязать добротою,
  Чем от пут человечество освобождать.
  /Омар Хайям/
  Забегая вперёд на годы.
  В июле две тысячи третьего, сидя в доме на площади Гриммо у кухонного камина и наблюдая, как Кричер чистит для меня морковку, я перечитывал эти, принесённые совами, письма. И думал о том, какой же я дурак...
  Вот что, что тогда мешало мне написать Гермионе правду? Всё как есть, без утайки.
  И ведь находил десятки причин в своё оправдание. Одна другой ничтожнее и глупее!
  Зачем Гермионе и Рону мои проблемы? Не всеобщие (не надо путать со спасением мира), а чисто мои, поттеровские. Которые, как я смутно начинал подозревать, будут преследовать меня до скончания дней.
  Ну, в самом же деле?! Мало друзьям довелось со мной повозиться? Мало чем пришлось пожертвовать ради меня? Вся семья Рона год ходила под дамокловым мечом, и только из-за того, что их сын «путешествовал» с Гарри Поттером. О родителях Гермионы и о том, чего ей стоила вся эта авантюра с их отсылкой в Австралию, я вообще не мог думать без содрогания.
  Предположим, Гермиона узнаёт правду. Что дальше? Чем она или Рон могут помочь мне? Ничем. Индусы, и те бессильны.
  Друзьям лишние переживания, мне лишние мучения. Волей-неволей буду представлять, как они изводятся из-за меня. А кому, спрашивается, от этого легче? Не мне, уж точно.
  Рон и Гермиона заслужили мир и покой, быть может, даже в большей степени, чем я сам. От них вообще никто ничего не требовал, они не были обязаны помогать мне. Они сами вызвались, и мне не стоило забывать об этом.
  Теперь у них свои заботы. Магазин, выпускные экзамены, встречи-расставания, дружеские посиделки в «Трёх мётлах»... И, как я тогда надеялся — не только дружеские. Я искренне желал счастья им обоим: и Рону, и Гермионе. Во всём, и тем более в любви.
  Если бы я мог предположить, что спустя четыре года буду кусать себе локти, представляя Гермиону в свадебном платье, Рона в парадной мантии, серебристые звёзды, слетающие с кончика волшебной палочки и осыпающие их приникшие друг к другу тела.
  Но ни тогда, ни через год, ни много после ничего подобного не приходило в мою голову. Даже получив известие о предстоящей свадьбе, я остался спокоен, как какой-нибудь старый дед. Если не считать обычного в таких случаях волнения: всё-таки не кто-нибудь, а лучшие друзья решили соединить свои судьбы.
  Первое время я чувствовал себя виноватым перед Роном: за то, что не писал ему. Но перед его сестрой я был повинен неизмеримо больше, а выбирать приходилось между плохим и худшим. Говоря по правде, каждый раз, отправляя сову Гермионе, я ощущал неловкость, словно этим я обижаю Джинни, словно, сам того не желая, предаю её в чём-то важном.
  Мне бы, по идее, вовсе не вспоминать о ней. Мне объяснили, сознание – это своего рода материя (хоть и тонкая), и не только любой контакт, но и мысли о любимой девушке усиливают проклятую «присоску». Но это представлялось абсолютно нереальным, всё равно, что изо всех сил пытаться не думать о белой обезьяне.
  Хорошо, хватило ума оставить в Лондоне Карту мародёров, и не было соблазна выискивать на ней чёрную точку с именем Джинни.
  Митхун на мои терзания смотрел скептически и, качая головой, назначал новые упражнения для восстановления сердечной чакры. Он явно считал, что сейчас мне бессмысленно что-либо объяснять, как бесполезно заставлять ходить человека со сломанной ногой. Его принцип был прост: больше дела – меньше слов. И мудреных мыслей, чтоб не отвлекали от дела.
  Лишь однажды, увидев сидящую на жёрдочке Фрези, поинтересовался, почему сова вторую неделю находится здесь, в Индии, а не летит с моим письмом в Хогвартс?
  А когда я опустил голову, сказал несколько нелицеприятных слов.
  — Гарри, неужели ты считаешь, что Гермионе станет лучше от твоего молчания?
  — Нет, но... – я опять замялся.
  — Что, но? – он смотрел на меня тем самым просвечивающим взглядом, от которого невозможно было закрыться.
  — Джинни меня не поймёт...
  — То есть, ради того, чтобы выглядеть пристойно в глазах одной девушки, можно плевать на другую?
  Откровенность наставника поразила меня. Но надо отдать должное: он умел называть вещи своими именами.
  — Этого я не говорил... – промямлил мой пристыженный голос.
  — Но выглядит-то всё именно так!
  Митхун едва ли не силой всучил мне в руки перо и пергамент. Я уставился на него с мольбой.
  — Не могу писать о болячках!.. Не могу!
  — Почему? Не доверяешь лучшей подруге? – он рассматривал меня, словно насекомое под лупой.
  — Доверяю, но... Господи, зачем Гермионе мои проблемы?! Ей своих хватает!
  Я едва не сорвался на крик. Измерив меня взглядом, Митхун вздохнул устало и сердито, совсем не по йоговским правилам.
  — Пиши о другом, Гарри, — сказал он, хмурясь и отступая. – О книгах, которые читаешь, о том, что видишь и слышишь, где живёшь, чем занимаешься, о погоде, на худой конец. Ей важно знать, что с тобой всё хорошо. 
  Митхун не объяснял, откуда у него такая уверенность, но я чувствовал, что видит он куда больше, чем говорит. А я многого не понимал тогда. Например, того, что постоянно «отдавать себя другим» ничуть не лучше, чем брать. Не понимал, какие чувства должны испытывать люди, протянувшие тебе руку помощи и получившие отворот-поворот.
  Сам-то никогда не оказывался в такой ситуации, не прочувствовал на своей шкуре пустоту и горечь недоверия. А Дамблдор ещё утверждал, что Гарри Поттер, де, человек, напрочь лишённый эгоизма. Ну, да старик много чего болтал...
  Это теперь, сидя на кухне перед очагом, разворачивая и перечитывая пожелтевшие от времени пергаменты, я улавливал в письмах Гермионы нечто особенное, сокровенное, то, что не выражалось в словах и оставалось невысказанным. Доброту, заботу, надежду и деликатность, и боязнь показаться чересчур навязчивой. Нашу вечную застарелую боязнь... Её и мою.
  Тот, для кого в любви, как на войне, «все средства хороши», сейчас примеряет парадную мантию и предвкушает медовый месяц. А ты, Поттер, сиди, облизывайся и жуй свою морковку!
  Разумеется, после разговора с наставником я продолжал переписываться с Гермионой. Но вряд ли это было то, что нужно, и на что она надеялась. Хотя в тот момент казалось, что я мало-помалу сдаю позиции, и вообще – едва ли не сама откровенность.
  Решив, что хватит прятаться, я написал о фестивале индийского танца, мимо которого якобы никак не мог пройти, потому такое здесь, в Кхаджурахо, только раз в году. И наконец-то описал свои впечатления о всемирно известной деревне. Походя, пожаловался на подступающее лето, на то, с каждым днём солнце жарит всё сильнее и немилосерднее.
  В ответном письме Гермиона сообщала о праздновании первой годовщины победы, о вечере, посвященном памяти погибших. О том, что все, кому не лень, расспрашивали обо мне, и что Кингсли, несмотря на давление общественности, не сообщил ничего особенного.
  Поттер, де, обитает где-то между Индией и Китаем, и, насколько ему известно, собирается продолжать учёбу в одной из восточных магических школ. «Где именно? Не могу знать. Подозреваю, что Гарри сам ещё не определился, ведь число этих школ измеряется не то двумя, не то тремя сотнями...» «Ну да, ведь эти страны не страдают от малочисленности населения, и нам, британцам, следует брать пример с востока».
  «...Вот ведь жук, а? Не знает он, как же!
  Даже я в курсе, что ты не в горах, а в Кхаджурахо. Кстати, Гарри, спасибо за информацию. Будем искать.
  И не надейся, что я не докопаюсь до истины. Грейнджер это так просто не оставит, вытянет тебя на свет, хоть бы и за вихры. Такая уж она зануда... Прости!»
  Простить-то я простил – куда деваться? Но так и хотелось отвесить ей в лучших дружеских традициях: «Валяй!» Как есть — одним словом, потому что внезапно самому стало интересно. И где же, в конце концов, будет учиться тот неведомый мне Поттер, о котором разглагольствовал Кингсли? Три сотни школ – это ж не шутка... Дерзай, однофамилец, делай свой свободный выбор!
  Мне-то выбирать не приходилось, но и на судьбу грех было жаловаться. Пусть не всё складывалось, как хотелось, и будущее оставалось туманным, но привычное чувство беспокойства, давно удерживающее мою душу в своих цепких лапах, постепенно ослабевало. Здесь никто не ждал от меня подвигов, не требовал невозможного, не взваливал на мои плечи ответственность за «всех и вся», здесь главной моей заботой был я сам, и мало-помалу это стало казаться нормальным.
  Занимало другое. Не единожды объехав всю деревню на велосипеде, заглянув едва ли не в каждый дом (не говоря уже об общественных зданиях и гостиницах), я так и не смог обнаружить Школу тантры «Кхаджурахо» — ту, с которой год назад подписывал договор.
  Мои недоумённые вопросы вызывали на лице наставника улыбку. Ответ я выучил назубок: «Ты, Гарри, пока не ученик, а пациент, и потому не можешь пребывать в стенах школы».
  Ну-ну... «Пациент», которого поднимают в четыре утра, снабжают литературой (и не только учебной), интересуются моим мнением о прочитанном, а временами требуют отчета, да ещё и в связном пересказе. И всё с этаким прозрачным намёком, что скоро на такие «частности» — для общего развития — времени не останется.
  О пресловутых школьных правилах мне напоминали регулярно, через две недели на третью.
  Но, кто знает, кто знает?.. Возможно, Гермионе повезет больше, чем мне, ведь порой библиотека даёт куда больше возможностей, чем велосипед.
  Как я подозревал, там дело оставалось за малым: сдать ЖАБА. А потом лучшая выпускница Хогвартса продемонстрирует чудеса дедуктивного метода, и Поттера – этого злостного инкогнито– ожидает незавидная участь. Меня откопают и вытянут на солнышко. Из-под земли и за уши, потому что моей вихрастой шевелюры больше не существовало. Голова была бритой и гладкой, как яичко, и даже слегка коричневатой от южного загара, о чём я не без удовольствия сообщил Гермионе в очередном письме.
  Её июньское послание, заставившее меня улыбнуться, было выведено шариковой ручкой на обратной стороне моего.
  Гарри!
  Знаешь, откуда пишу? Из больничного крыла.
  Вчера вечером, представляешь, так неудачно заснула на «Вековых тайнах древних рун», что сама собой трансфигурировалась в закладку. Ничего страшного не случилось, напротив, всё оказалось весьма познавательно. Я будто заснула, и во сне разговаривала с рунами. Они держались парами и наперебой предлагали мне угадать их смысл. Иногда мне везло, но в целом... Печальная история, знаешь ли. Расскажу потом.
  Меня обнаружили сегодня утром, и только благодаря твоему подарку – на розовый кварц руны не подействовали. Теперь сижу там, где сижу. Учебники отобрали сразу. Бисерную сумочку удалось пронести, но её тоже выявили и конфисковали. Эта мадам Помфри, я тебе скажу, такая язва! Хорошо, Грейнджер запасливая – приберегла в кармане авторучку. Иначе б точно весь вечер коту под хвост.
  До экзаменов осталось всего ничего, некогда. А они – эскулапы эти – «принципиальность» проявляют. Сказали, что до утра не выпустят. Вещала мадам Помфри, а Снейп (откуда он – змей ползучий — вообще взялся?) ей в голос подпевал.
  Свинство, в общем. Согласен?
  Ладно, об этом после поговорим. А сейчас, Гарри, пожелай мне удачи!
  Гермиона.
  P.S. Взглянуть бы на тебя, бритоголового, хоть одним глазком!
 
  Усмехнувшись — исключительно про себя — над «принципиальностью эскулапов», я ответил Гермионе, что нисколько в ней не сомневаюсь, но всё равно буду «держать за неё кулаки». Естественно, без всякой задней мысли.
  Её последнее послание прилетело, когда над Кхаджурахо снова висели устрашающие многослойные тучи, а нескончаемый дождь заливал крестьянские поля. На Фрези невозможно было смотреть без жалости. Бедняжка сидела на жёрдочке, растопырив крылья и хмуро косясь на бурлящие за окнами потоки воды.
  Полученное письмо было исключительно коротким и деловым. Даже, пожалуй, ультимативным.
 
  Гарри!
  Очень хочу тебя увидеть!
  Я буду в Дели проездом. Если не возражаешь, встретимся в международном аэропорту имени Индиры Ганди, в среду, седьмого июля. Мой самолёт прилетает из Лондона в восемь утра, время местное. Жди меня у статуи Будды.
  Гермиона.
 
  Не могу сказать, что такая инициатива явилась для меня неожиданностью. Я давно предчувствовал нечто подобное и, получив приглашение, удивился лишь одному: почему так поздно? Не иначе, как, сдав экзамены, лучшая ученица Хогвартса решила дождаться результатов – иной причины я не находил. Но, тем не менее, я обрадовался. Вновь и вновь перечитывал строки, выведенные знакомым ровным почерком, и сознавал, что безумно хочу видеть Гермиону.
  Вечером, показав наставнику пергамент, поинтересовался, как добраться до места встречи? И в этот момент – не будь я Гарри Поттер! – тёмные глаза индуса торжествующе блеснули.
  Утром мне в руки всучили портал – футляр для очков, а мантия-невидимка должна была сделать моё перемещение незаметным. Я даже волшебную палочку прихватил с собой. Целый год из рюкзака не вытаскивал, а тут (на всякий случай) вооружился. Митхун, правда, напомнил, что мне, «вследствие относительной нестабильности моей ауры», много колдовать не рекомендуется, но вернуть палочку на место не потребовал.
   
 
   
* * *
   
  Гермиону я узнал с трудом — из-за короткой мальчишеской стрижки, делавшей её похожей на ёжика. Она разглядела меня раньше (не иначе, как по «фирменным» очкам опознала), и тут же – опомниться не успел — оказалась в моих объятиях.
  — Гарри, Гарри... – моё имя, как тихий стон, срывалось с её губ на каждом коротком выдохе.
  — Ты как будто сомневаешься? – пожурил я, слегка отстраняясь, чтобы ненароком не помять её кофточку.
  — Я? В тебе? – её брови приподнялись. — Нисколечко!
  Выдохнув последнее слово, она вновь прижалась ко мне, обвила руками мою шею и даже успела коснуться губами щеки. Я легонько погладил её по спине.
  — Гермиона, — пробормотал я, смущаясь и бросая взгляд на статую Будды. – Может, нам стоит уйти от его всевидящего ока? Куда-нибудь в сторонку. Кажется, на нас уже оглядываются...
  — Да-да, конечно, — согласилась она, отходя на полшага назад и краснея.
  Мы направились к ряду пассажирских кресел, расположенных неподалёку.
  — Почему-то думала, что здесь будет тьма народу, а оказалось, — Гермиона обвела глазами зал, — очень уютно и просторно.
  — Мало кто из европейцев отваживается приезжать в Индию в это время года, — ответил я, выискивая подходящее для разговора место.
  Свободных кресел хватало, но я вдруг засомневался, стоит ли нам располагаться в зале ожидания.
  — Гермиона, может, пойдём куда-нибудь? В кафе или... в отель, что ли? Нет-нет, не настаиваю, — быстро поправился я, заметив, как вспыхнули её щёки, — но вряд ли нам удастся поставить палатку в такой ливень.
  Она грустно улыбнулась.
  — Палатку я не захватила, а гостиница не понадобится. Самолёт в Сидней вылетает в тринадцать ноль-ноль, так что у нас всего, — она взметнула вверх руку и покосилась на циферблат, — чуть больше трёх часов.
  — Всего?! – на такой ничтожный отрезок времени я точно не рассчитывал.
  — Понимаешь, Гарри, — Гермиона явно извинялась. – Я клятвенно обещала родителям, что пробуду в Дели несколько часов и за это время не возьму в рот ни крошки. Кроме минералки, которую захвачу с собой из Лондона.
  — Ты уверена, что такие жертвы оправданы? – осторожно спросил я.
  Она слабо кивнула.
  — Мне было лет десять, когда мама, папа и я путешествовали по «золотому треугольнику». И отравились, не покидая пятизвездочного отеля. Всей семьёй, представляешь? Неделю из номера не выходили, а потом, кое-как доползли до самолёта. Словом, это было настолько ужасно, что запомнилось на всю жизнь.
  — Ну, тогда... – слегка замявшись, я указал рукой на свободное кресло, — присаживайся!
  Сам устроился рядом. С минуту мы молчали, глядя друг на друга. Потом Гермиона отвела глаза, но лишь на миг, только затем, чтобы рассмотреть меня целиком, с головы до ног.
  — А писал, что, де, лысый-бритый... – протянула она, улыбаясь и дотрагиваясь рукой до моей взлохмаченной макушки.
  — Был такой. Ещё вчера. А сегодня утром просыпаюсь, подхожу к зеркалу, а там этот лохматый тип.
  — Да знаю я, Гарри, твои возможности!..
  — «И даже не проси меня больше тебя подстригать», — передразнил я, и мы вместе рассмеялись.
  Стало хорошо. Словно только вчера расстались, и не было долгой годовой разлуки.
  — А ты что, тоже решила сменить причёску? – спросил я, почувствовав, что сейчас можно говорить о чём угодно.
  — Ох, Гарри, если бы я могла что-то решать... – Гермиона грустно усмехнулась. – Только, пожалуйста, не ври, что мне идёт эта дурацкая стрижка.
  — А, по-моему, ничего так... – сказал я, прищурившись. – По крайней мере, ничего страшного.
  — И это, надо полагать, комплемент? – съязвила она.
  — Экспериментировала? – спросил я, не видя смысла убеждать подругу в том, в чём сам не был уверен.
  — Скорее, «экспериментировали» со мной, — глубоко вздохнув, Гермиона тронула рукой свой «ёжик». – Всё после того случая с «Тайнами древних рун». В общем, очнулась, а голова гладкая, как яичко.
  — Совсем? – переспросил я, не веря своим ушам.
  — Ну... лёгкий пушок был. А настоящие волосы только две недели назад начали расти. Так что вот, — она беспомощно развела руки, — пришлось задержаться у мадам Помфри, чтобы не пугать родителей. Втираю каждый день какую-то, пахнущую дегтем, гадость. Магию применять нельзя, парик – когда очень жарко — тоже нельзя надевать. Кошмар, в общем...
  — Но сейчас-то всё нормально? – спросил я с надеждой, когда голос Гермионы упал до еле различимого шёпота. – Рон не сильно расстроился?
  — Сказал, что выгляжу уморительно, но он ко всему готов притерпеться.
  — Значит, и в самом деле ничего страшного, — заверил я. – Всё будет хорошо, Гермиона. И не такое переживали.
  — В этом ты прав, — согласилась она с какой-то страдальческой обречённостью. – Мне-то, однозначно, везёт на такие сложности с имиджем. Как вляпаюсь во что-нибудь, так на месяц, не меньше. То Оборотное зелье с кошачьим волосом, то синяк на пол-лица... Карма, что ль, такая?
  Пожав плечами и устало вздохнув, она перешла к новой теме.
  — Ладно, Гарри, давай лучше о тебе.
  Гермиона тронула меня за руку, и вдруг, словно вспомнив о чём-то важном, уставилась на мою ладонь. Внимательно осмотрев её тыльную сторону, она беззастенчиво перешла к изучению внутренней. Вторая моя кисть была обследована с той же тщательностью.
  — Хиромантией увлеклась? – не выдержав, справился я.
  Вместо ответа Гермиона достала волшебную палочку.
  — Чувствую, дело серьёзное... – шутливо протянул я, но руки — из чисто спортивного интереса — не убрал.
  — Маскировочные чары отсутствуют, — констатировала Гермиона минуту спустя.
  — Серьёзно? – воскликнул я, переводя взор со своих ладоней на её лицо. – Неужели всё уже развеялось?
  Она посмотрела на меня так, словно хотела уличить во лжи. Или мне так показалось, потому что взгляд, брошенный в мою сторону, удалось перехватить лишь на мгновенье.
  — Жить-то хоть буду? – спросил я нарочито грубовато. — Говори, Гермиона, не томи душу!
  Смысла её действий я не понимал, но неожиданно для себя развеселился и с нетерпением ждал ответа.
  — Извини, Гарри, — шепнула Гермиона, пряча волшебную палочку в кармане своей юбки. – Просто надо было кое-что проверить.
  — Это, как ни странно, я уже сообразил. Встречный вопрос: что именно?
  Не стал бы ручаться за то, что мой взгляд был излишне требовательным, но я, безусловно, научился кое-чему у своего наставника. Поёрзав в кресле, Гермиона покосилась на статую Будды, словно для того, чтобы начать говорить, нужно было испросить у него разрешения.
  — Понимаешь, Гарри, я прочитала об Индии всё, что смогла найти. О быте, нравах, религии... С богами у индусов, знаешь ли, такая неразбериха. Они их даже сосчитать толком не могут, и называют по-разному. Но, это, разумеется, их дело.
  — Не отвлекайся, пожалуйста, — сказал я, заметив, что Гермиона опять поглядывает на статую.
  — Так вот я прочитала об аскетах... Ужас, если честно. Так вот, они могут годами сжимать кулак, пока ногти не прорастут сквозь ладонь, — выдохнула она, так сжав собственные кулачки, что костяшки её пальцев побелели.
  Несколько секунд я осмысливал услышанное, силясь понять, как подобное возможно, и каким образом это относится ко мне? Но потом сообразил.
  — Что ты говоришь, Гермиона?! Боже, я и не знал о таком! – в порыве откровенности я приложил руку к сердцу. — Но клянусь, если от меня потребуется нечто подобное... Фиг с ней, с кармой, пойду в мракоборцы!
  Её пальцы расслабились. Кажется, мне удалось быть убедительным.
  — Прости, Гарри, — шепнула она, и её, побледневшие было щеки, вновь начали заливаться краской. – Представила, как ты собираешься «держать за меня кулаки», и понесло... Глупо, да?
  — Не переживай, бывает, — я отходчиво махнул рукой.
  — Кстати, о мракоборцах. Чисто теоретически: ты бы смог учиться в Школе авроров?
  — Если вдруг захочу?
  Я с таким скепсисом выдавил своё «вдруг», что, казалось, тема должна была закрыться сама собой. Но, видимо, я забыл, с кем имею дело.
  — По-моему, Кингсли был злой на тебя, — сообщила Гермиона как бы по секрету. – Очень злой.
  Меня чертовски позабавил её доверительный тон.
  — Когда? Прошлым летом, что ль? – уточнил я.
  Она подтверждающе кивнула.
  — Не переживай, мы давно помирились, — заверил я, снова приложив ладонь к груди. – Насколько я в курсе, Кингсли вполне смирился с тем, что Поттеру в аврорате не служить.
  Гермиона несколько раз качнула головой, и как мне показалось, понимающе, но её следующий вопрос вновь озадачил.
  — Гарри, а тебе самому... не жалко?
  Я иронически хмыкнул. Всерьёз сожалеть о том, что служба в министерстве прошла мимо меня? Да я не только не сокрушался по этому поводу, но ещё и радовался, причём открыто, не таясь. Как не уставал повторять Митхун, «в мире нет ничего настолько плохого, чтобы из этого нельзя было извлечь хорошее».
  Но, похоже, Гермиона имела в виду нечто другое.
  — Мне всегда казалось, что вместе мы могли бы изменить царящие в министерстве порядки, – произнесла она не то, чтобы нерешительно, но как-то с оглядкой.
  — Ах, вот ты о чём... – протянул я, убирая с лица усмешку.
  Над ответом я раздумывал несколько минут. Конечно, путь в Лондон был закрыт для меня, но не в этом было дело. Не верил я ни в какие перемены. Может быть когда-нибудь, со временем... Но сейчас, когда всё министерство под завязку забито тараканами типа Перси, трясущимися за своё тепленькое местечко, за жалование, за свою шкуру – вряд ли.
  И ведь Перси ещё не худший экземпляр, поскольку в последний момент явился защищать Хогвартс. Остальные чинуши предпочли тихо отсидеться в своих кабинетах.
  Мне хватило одного посещения, чтобы понять: народный герой даром никому не нужен. Порой не обязательно читать мысли, достаточно накинуть на себя мантию-невидимку и пройтись по министерским коридорам. Слухи о том, что Поттер явился для беседы с Кингсли, распространились мгновенно и вызвали явный переполох.
  Я лицезрел перепуганных чиновников, шмыгающих из кабинета в кабинет, замечал их озабоченные лица, опасливые взгляды, дрожащие руки. Разговорчики, шепотки... А кого боялись-то? Мальчишку, который тогда был еле-еле жив. Потому, наверное, вся эта суетня так больно меня царапнула. Аура, как-никак, защищает от негатива. Или не защищает, если её всё равно, что нет, и тогда страх, разлитый в воздухе, можно ощутить голой кожей.
 

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
12. Грейнджер докапывается   
Я — школяр в этом лучшем из лучших миров.
  Труд мой тяжек: учитель уж больно суров!
  До седин я у жизни хожу в подмастерьях,
  Всё ещё не зачислен в отряд мастеров...
  /Омар Хайям/
  Минуты бежали одна за другой, и нужно было что-то отвечать, а я по-прежнему не знал, как облечь свои мысли в слова. Я заговорил, когда Гермиона напомнила о себе лёгким прикосновением к моей руке.
  — Сильно сомневаюсь, что в министерстве будет от меня польза.
  — Почему?
  — Потому что Поттер менее всего на свете предназначен для бумажной работы. Графики, планёрки, отчеты... Сколько темных колдунов сдали в Азкабан, сколько оттуда потом сбежало... И ведь так всю жизнь! Ты мне это предлагаешь? Всерьёз? Шутишь, да?
  — Нет, но... – и знакомый пытливый взгляд.
  Нет, я не понимал, в чём она хочет меня убедить. Решил растолковать.
  — Послушай меня, Гермиона! Чтобы сделать что-нибудь полезное, не говоря уже о невозможном, — значимо подчеркнул я, — нужно, самое малое, иметь к этому хоть какое-нибудь призвание, а лучше — умение получать удовольствие от процесса. А когда у тебя нет ни того, ни другого, ровно, как и желания бегать за кем бы то ни было с па... с высунутым языком. В общем, сори, леди и джентльмены, но нам не по пути.
  Право, взывая к её разуму, я ожидал новых возражений и доводов, но Гермиона внезапно спросила о другом.
  — Потому-то ты и уполз в Индию?
  — Ага, — подтвердил я с готовностью, хотя это была лишь толика правды. – Чтоб не достали.
  — И не призвали к исполнению новоиспеченных обязанностей?
  — И это тоже, — засвидетельствовал я с мрачной усмешкой. — Чувство долга у меня, знаешь ли, такое специфическое... Стоит на него надавить как следует, и прости-прощай свобода выбора!
  — Ну, тогда понятно, — произнесла Гермиона с неожиданным облегчением, в первый момент показавшимся несколько странным. – А то я мозги сломала, пытаясь найти объяснения твоим, Гарри... зигзагам.
  — Уж и взбрыкнуть нельзя?! – пожаловался я шутя.
  — Да можно, но... – слегка замявшись, она потерла друг о друга вспотевшие ладони, и вдруг заговорила так, словно всё – мысли, доводы, слова — готовились ею заранее, и ждали этой самой минуты. — Ты не представляешь, что мы пережили год назад! Возвращаемся, а тебя нет. Уехал, а куда — никто не знает. Кингсли молчит, как тролль — в рот воды набрал, миссис Уизли даже слышать о тебе не желает, Джинни вся в слезах...
  — Гермиона, не надо! Пожалуйста!.. – взмолился я, вскакивая на ноги и вряд ли отдавая себе отчёт в том, что делаю.
  Как ни странно, это подействовало: она заткнулась.
  Обменявшись красноречивыми взглядами, мы, как по команде, отвели глаза, и некоторое время избегали смотреть друг на друга. Не в силах вынести установившееся молчание, я осмелился немного размять ноги, но, прогулявшись туда-сюда по залу ожидания, всё же счёл правильным вернуть свою задницу на место.
  — Ну, что, Гарри? Подведем итог? – начала Гермиона, как ни в чём не бывало, когда я устроился в кресле рядом с ней.
  — Валяй! – милостиво разрешил я, и тут мне пришлось навострить уши, потому как моя собеседница неожиданно сменила интонацию.
  — Как нам удалось выяснить по ходу дела, некто Гарри Джеймс Поттер, он же Избранный, в сокращении МКВД...
  — А это что за фенхель? – перебил я и, заметив недоумение в её глазах, пояснил: — Фенхель, это одно известное растение, в данном случае заменяет собой хрен обыкновенный. А МКВД – это что?
  — Мальчик-Который-Выжил-Дважды, — расшифровала Гермиона.
  — Аааа... – моя рука потянулась к затылку. – Лопух я паутинистый — забыл. Ладно, валяй дальше!
  Но Гермиона безмолвствовала ещё несколько секунд, вглядываясь в меня с возрастающим интересом, а потом, точно опомнившись, продолжила ровно с того места, где её прервали.
  — ...попросил освободить себя от службы в аврорате по причине полной непригодности, ибо любит жизнь тихую, спокойную. Всё так?
  — Да-да, можешь записывать, — согласился я, уже откровенно потешаясь.
  — А к целительскому искусству он, стало быть, пригоден?
  — А это — вопрос такой... – начал я уклончиво, но внезапно почувствовав себя неуютно под её пристальным взглядом, решил выдать правду: И открытый, и спорный.
  — И как же хочется получить на него хоть сколько-нибудь вменяемый ответ! – в сердцах воскликнула Гермиона.
  — По крайней мере, Гарри Поттеру это интересно и не вызывает отвращения, — сказал я, широко улыбнувшись. – Можешь записать к себе в протокол.
  Она ответила мне такой же сиятельной улыбкой.
  — Превосходно. Рада это слышать! Комментарии будут?
  — Вряд ли, — ответил я, чинно складывая на груди груди. – Боюсь, что следствию придется принять это и на веру, и за истину.
  — Следствию? – не без ехидства уточнила Гермиона.
  — Мне следует обращаться к вам «ваша честь» или «уважаемый суд»?
  Мерлин со мной, но я старался выглядеть предельно вежливым.
  — Что ж... – судя по тону, «её честь» явно была раздосадована. – По всей видимости, у следствия нет иного выхода, а потому — принято. Следующий вопрос: почему, покинув Лондон, вы направились в Кхаджурахо?
  Ну, подруга, извини: каков вопрос, таков и ответ.
  — А куда же ещё, сэр?.. Ой, простите, «ваша честь».
  — Индия довольно большая страна, — сердито напомнили мне.
  — Но Кхаджурахо – это Кхаджурахо, — ответил я, мечтательно возведя глаза к потолку.
  — Ответ принят, — проговорила Гермиона, негромко хлопнув в ладоши. – Ваши впечатления об этой известной всему миру деревне будут приобщены к делу. Надеюсь, вы были откровенны?
  — Как сказать... Во всяком случае, я не посмел бы утверждать это на все сто.
  — Почему?
  — Учитывая, что письмо было адресовано девушке, многое просто не дошло до пергамента. Боюсь, что даже сейчас, по скромности своей, я не смогу сказать всей правды. Прошу «уважаемый суд» учесть этот момент.
  Я смиренно сложил ладони в традиционном, принятом в Индии, приветствии.
  Гермиона смутилась и зарделась, но отнюдь не собиралась отступать. Следствие по делу Поттера продолжалось.
  — Это касается непосредственно... э-эээ... эротики в камне, или чего-то ещё, о чём суд не имеет сведений?
  — Протестую! Сдается мне, что так называемый «суд» ещё более бесцеремонен, чем тамошняя эротика, — уколол я, решив, что пора напомнить о приличиях. 
  — Протест принят.
  Вновь раздался тихий хлопок в ладоши.
  «Да... – скорбно подумал я, – «её чести» явно недостаёт судейского молотка для должного ведения процесса».
  На моё счастье, Гермиона не умела читать мысли, и потому продолжала своё незамысловатое дознание, с каждым новым вопросом веселившее меня всё больше и больше.
  — Переходим к следующему пункту, — объявила она едва ли не торжественно, доставая из небезызвестной бисерной сумочки записную книжку, и вытаскивая спрятанную в её корешке авторучку. – Вы можете назвать ваш точный адрес, сэр?
  — Слава богу, не «подсудимый», — уронил я, нарочито облегченно вздохнув.
  — Гарри Поттер, вы не ответили на поставленный вопрос, — жёстко напомнила Гермиона, пропустив мои вздохи мимо ушей. – Вы остановились в гостинице? В частном доме?
  — Нет-нет, «ваша честь», не то и не другое.
  — В школьном общежитии?
  — Никак нет, «ваша честь». Не ученик ещё, — прошелестел я, безмятежно потупив глаза.
  — Тогда... – судя по замешательству, её фантазия закончилась, — пожалуйста, назовите ваш точный адрес!
  — Слушаюсь, «ваша честь», — моя голова склонилась ещё ниже. – Кхаджурахо, храм «Гхантай». Вы записываете?
  Глянув на Гермиону исподлобья, я с удовлетворением отметил её руку, зависшую в воздухе, вытаращенные глаза и слегка приоткрытый рот.
  — Гарри, я серьёзно, — «её честь», похоже, вмиг забыла о своей судейской роли. – Какой ещё храм?
  — Джайнский, — скромно ответил я.
  — Э-эээ... понятно. Джайн-ский, — пробормотала она, раскрывая книжку и записывая туда услышанное слово. — А что ты там делаешь?
  — Живу.
  Я решил, что мне следует быть проще.
  — Погоди, Гарри, ничего не понимаю! Кто тебя туда пустил?
  Гермиона и в самом деле выглядела растерянной.
  — Джайны.
  Однажды кто-то сказал, что «краткость – сестра таланта». О, как я был благодарен ему в этот момент!
  — Джайны, джайны... Где-то я слышала это слово, — бормотала она, озираясь по сторонам, в то время как её рука тянулась к сумочке.
  Я заподозрил, что там хранится нехилая подборка справочников по индуизму во всех его проявлениях. Передвижная библиотека имени меня, если называть вещи своими именами. Бедный Рон! Я бы на его месте... Ревновать, возможно, и не стоило, но насторожиться следовало бы. Кстати, почему мои друзья не вместе?
  — А где Рон? – немедленно полюбопытствовал я.
  — Рон?..
  Донельзя рассеянный тон и недоумённый взгляд Гермионы не оставляли сомнений. Если в данный момент её мысли и витали вокруг произнесенного имени, то исключительно с практической целью: можно ли каким-нибудь боком приставить к индусскому храму нашего рыжего друга? 
  — Ты хоть понимаешь, о ком говоришь, Гермиона? – спросил я прямо.
  — О ком? – тупо переспросила она, и, право, прежде чем в её глазах появилось что-то осмысленное, прошло ещё пару секунд. – Погоди, Гарри... ты о Роне, да?
  — О нём, о нём, — кивнул я.
  — Ну... он... трудится он, — закончила Гермиона, едва начав, видимо затем, чтобы не отвлекаться на посторонние темы.
  — Принято, — вымолвил я слегка нараспев. – Хотелось бы, конечно, большего, но, видимо, не судьба...
  Шутки шутками, но мой заунывный тон всё же заставил её уделить Рону должное внимание.
  — Да с ним, Гарри, всё в порядке. Работает в своём магазине, вернее, у Джорджа. Разумеется, Рон не отказался бы составить мне компанию, но брат не отпустил. Лето ведь. Отпуска, каникулы... — обычно в это время покупателей больше.
  — А бизнес как? Процветает?
  — Да как сказать... — Гермиона неопределённо пожала плечами. Бедствовать – не бедствуют, но сверхприбыли, если верить Джорджу, ушли в прошлое. Министерских заказов больше нет, а на одних фейерверках «капитал не сколотишь». Хотя, твоё, Гарри, восемнадцатилетние неплохо пополнило кассу их магазина.
  — Вот видишь: от меня есть какая-никакая польза, — пошутил я, заметив, что голос моей собеседницы сделался не в меру опечаленным.
  Она посмотрела на меня с укором (с немым – к счастью), даже не попытавшись натянуть на лицо улыбку. Пришлось склонить пониже голову, главным образом затем, чтобы наши взгляды ненароком не встретились.
  Мой скорбный вид возымел должный эффект. Если, конечно, упустить тот факт, что голос Гермионы долетел до моих ушей не раньше, чем через минуту.
  — А так... Рон то и дело катит бочки на «МакКошку»...
  — На кого? – я поднял глаза, вмиг забыв о своей роли «раскаявшегося грешника».   
  — На профессора МакГонагалл, — пояснила Гермиона, – нынешнего директора «Хогвартса». Она ещё в начале учебного года озвучила длиннющий список «вредилок» и «ужастиков», запрещённых для проноса в школу, так что всякие «кровопролитные батончики», «канареечные пастилки» и прочие «обманки» остались не у дел.
  — А как насчёт приворотных зелий? – поинтересовался я, памятуя и о собственной незавидной участи, и об отравлении Рона на шестом курсе. — Запретили или как?
  — Так амортенция, если ты о «Хогвартсе», и раньше была там под запретом. Только что толку? – она усмехнулась с явным сарказмом. — Совы косяками летели всю зиму, прямо из Косого переулка и на север, в Шотландию. Перед Рождеством профессор Слизнорт прочитал целую лекцию о том, как распознать неявные признаки отравления. Первоклашек, и тех пригласили послушать.
  — И как? Был толк?
  На самом деле следовало бы справиться, не пострадал ли семейный бизнес братьев Уизли, но вопрос уже сорвался с языка. А Гермиона отвечала не то, чтобы коротко, но как-то безучастно, словно дела магазина касались её постольку поскольку.
  — Позже Рон похвастался, что теперь ученики заказывают не только любовные напитки, но и противоядия к ним.
  — Серьёзно?! Ну, и бары... ятрышники*! – воскликнул я, но заметив стоящее в её глазах непонимание, поспешил поправиться: — то есть, я хотел сказать: умники!
  — Умник, Гарри, там только один, — Гермиона предупреждающе хмыкнула. – Младший на оного пока не тянет.
  — Но ведь старается, – и вообще, зачем она так о Роне?
  — А куда ему деваться? – на этот раз её ухмылка была вовсе лишена иронии. — Взрослый уже, не сидеть же на родительской шее.
  Желание расспрашивать о друге внезапно пропало.
  За словами Гермионы виделась и незамысловатая житейская обыденность и, одновременно, зрелость. Они вдруг напомнили о том, что не только детство, но и юность подходит к концу, и хотя нашу жизнь никак нельзя было назвать беззаботной, пора всерьёз задуматься о взрослом.
  — Тем не менее, Рону удаётся зарабатывать деньги, — сказал я, стараясь не замечать лёгкий привкус досады в собственном голосе.
  — А тебе?
  — Ни кната, — признался я, разведя руками, и зачем-то продолжил: — Пока удаётся только выживать.
  — Ты о чём, Гарри? – спросила Гермиона встревожено, и я, ругнув себя за неуместную задумчивость, поспешил улыбнуться.
  — Просто пошутил.
  — Шутки у тебя, знаешь ли...
  Она с видимым недовольством покачала головой, но активное брюзжание на этом закончилось, хотя, возможно, тому причиной был дефицит времени. С её губ сорвалось что-то неразборчивое про джайнов («Потом посмотрю», — вроде бы), а её рука, нырнув в бисерную сумочку и порывшись в ней, выудила на свет небольшую металлическую фляжку.
  — Это тебе, Гарри. От Джорджа, — сказала Гермиона, протягивая мне подарок и тут же начиная оправдываться. — Ты не волнуйся, я ничего о тебе не рассказывала. Просто заикнулась, что лечу в Сидней через Дели, а он, ни с того ни с сего: «Встретишь там Гарри, передавай от меня привет!»
  Мои губы сами собой растянулись в улыбке.
  — Она какая-то особенная, да? – спросил я, забрав фляжку и повертев её в руках.
  — Само собой, — подтвердили мне тоном «разве ты не знаешь братьев Уизли?» – Из этого сосуда может выпить только тот, кто его наполнил. Джордж назвал эту штуку именем Грозного Глаза, и теперь весь Хогвартс обзавёлся такими зачарованными фляжками.
  — Массовое помешательство, что ли? – не понял я.
  — Вроде того, — Гермиона тихо вздохнула. – Только сначала все помешались на любовных напитках.
  — Боже, какой эстрагон! Какая пикантная полынь! – не удержавшись, я рассмеялся.
  — И какие необыкновенные, скажем прямо, травянистые выражения! – подхватила Гермиона в тон мне.
  — На самом деле это одно и то же, — пояснил я, приправив свои слова успокаивающим жестом. – Называется: полынь эстрагонная или просто тархун.
  Она смотрела на меня так, словно не верила своим ушам, словно сомневалась, что перед ней тот самый Поттер, с которым она дружила семь лет. Хотя, что греха таить, сам я многого не ожидал от себя.
  — Вижу, ты и в самом деле собираешься учиться дальше, – произнесла Гермиона спустя минуту или две.
  — А что делать? – риторический вопрос прозвучал без тени иронии. — Не проживать же бесконечно родительское наследство.
  — Прости, Гарри, не верила, — повинилась она. – Но вижу, ты весь...
  — ...обкуренный, да? – подхватил я. — Ладно, есть немного. Но так проще запоминается.
  — И в какую конкретно школу ты собираешься поступать? – Гермиона, по всей видимости, решила перейти к главному.
  — Кингсли сказал, что Поттер ещё не определился. Не вижу причин подвергать его слова сомнению.
  — И всё-таки?..
  — Хотелось бы что-нибудь поближе к Кхаджурахо, знаешь ли. Только не говори, что в библиотеку не ходила и не искала – всё равно не поверю, — хитро улыбнувшись, предупредил я.
  Лучшая выпускница «Хогвартса» оправдала мои надежды чуть более чем полностью. Записная книжка, незамедлительно оказавшаяся в её руках, была открыта на нужной странице, и я тотчас узнал всё, что меня интересовало.
  — Там две магических школы, Гарри, — начала Гермиона со свойственной ей деловитостью. – Только не в самой деревне, а в тридцати километрах от неё, в районе заповедника «Панна». Естественно, магглы об этом даже не догадываются. Школа традиционной тибетской медицины «Чжуд-Ши», — заглянув в свои записи, она не без труда выговорила название, — и Школа «Кхаджурахо».
  — Просто «Кхаджурахо»? – переспросил я, заподозрив, что пропущено одно немаловажное слово.
  Вопреки ожиданиям, Гермиона не сочла нужным ничего уточнять и, проигнорировав мой вопрос, заговорила о своих изысканиях.
  — Ой, Гарри, это какое-то странное, невероятно закрытое учебное заведение. Никакой конкретной информации! Зато вот такой... — её руки разошлись вверх-вниз на максимальную длину, — список требований и, в заключение, коротенькое такое пожелание: «...если вы уверены в своих силах, можете заполнить вашу заявку и записаться на собеседование».
  — И как успехи? Записалась? – не полюбопытствовать я не смог.
  — Какое там! – она обреченно махнула рукой. – Судя по предложенной анкете, индусам я подхожу по двум пунктам: не курю и не употребляю наркотиков. Всё остальное – либо так, либо сяк, либо, вообще, мимо. Ты, кстати, тоже пролетаешь.
  — Неужели?
  Прежде чем начать перечислять мои прегрешения, она измерила меня тем характерным гермионистым взглядом, который никогда не предвещал ничего хорошего.
  — Непростительные применял? Применял. Ровно, как и наносил постороннему человеку увечья, несовместимые с жизнью. Причем последнее — с отягчающими обстоятельствами.
  — Это ещё почему? – возмутиться, по-моему, стоило.
  — Потому что по глупости, — ядовито напомнили мне, скорее всего имея в виду злополучную «Сектумсемпру».
  — А может я того... прочувствовал, осознал и исправился?
  Посмотрев на меня с какой-то странной смесью обреченности и сожаления, Гермиона сделала глубокий вздох и лишь после этого озвучила новое, непоправимое с точки зрения индусов, условие.
  — На твоем счету, Гарри, самое малое, одно разбитое женское сердце. И опять же — с отягчающими.
  У меня недостало решимости расспросить об этих «отягчающих».
  — Джинни была несовершеннолетней, — пояснила Гермиона, отметив моё молчание, но тут же перешла на мою сторону. – Хотя я, Гарри, не понимаю, кому и чем помешал обычный школьный роман?
  В ответ я выдавил кислую улыбку, всем сердцем надеясь закрыть на этом тяжелую тему.
  Расспросить о Джинни хотелось с первой минуты — до отчаяния, до щемящей боли в сердце, и лишь Мерлину ведомо, каких усилий стоило держать в узде свой язык. Нужно было срочно переключиться на что-то нейтральное, но близкое по смыслу – дабы не вызвать подозрений — и, основательно взъерошив мозги, я заговорил о самой школе.
  — Чем же, интересно, они там занимаются? Неужели не удалось отыскать ничего существенного? – говоря по правде, я и сам был немало озадачен.
  — Только то, что за последние три или четыре сотни лет ни один европеец не переступал порога этой школы, — ответила Гермиона.
  — Значит, не судьба, — заключил я, решив про себя, что об этом  следует переговорить с наставником.
  Насколько я успел уяснить, случайностей у индусов не бывает, а раз так, то лучше до поры до времени помалкивать.     
  — По-моему, мне стоит подумать об этой... как её... «Чжуд-Ши», — произнёс я вслух. – Кстати, это как-то расшифровывается?
  — В переводе — «Четыре основы», — ответила Гермиона, бросив на меня пытливый, переполненный сомнениями, взгляд.
  Мне вдруг захотелось как следует огреть себя по башке. Наверняка в том же учебнике – про лекарственные травки – есть какое-никакое введение, а я, как всегда, скорее к «главному». И, как следствие, погорел на пустом. Потому что и лопух, и паутинистый, и вообще, как меня земля терпит?
  А на месте своей собеседницы я бы тоже засомневался в искренности Поттера. И этот нестриженый «баран» (профессор Снейп – долгих ему лет жизни! – умел давать точные определения) собрался куда-то поступать? Да его место в общем загоне под названием «Гриффиндор», и ни шагу в сторону.
  — Гермиона, вот вправду: не думал ещё ни о чём конкретном, — признался я, глубоко вздохнув и, в буквальном смысле, положив руку на сердце.
  — Это кажется невероятным, Гарри, но я и вправду готова в это поверить, — ответили мне с не менее увесистым вздохом.
  В целом, она могла бы сказать больше. От полного разоблачения и позора меня спасла её же природная деликатность.
  Повисло неловкое молчание.
  Подарок Джорджа по-прежнему находился в моих руках, и, вспомнив о нём, я нащупал крышечку и попытался её повернуть. Крышка поддалась, и, заметив это, Гермиона встрепенулась.
  — Ой, Гарри, чуть не забыла. Для начала фляжку советуют наполнить водой, и непременно из палочки её владельца. Ну, чтобы активировать наложенные чары. А в дальнейшем она уже сама будет распознавать своего обладателя.
  — Целомудренная, однако, вещь, — сказал я, вытаскивая из кармана волшебную палочку. – Никому, кроме хозяина, не служит.
  Гермиона наблюдала за мной, не таясь, с повышенным интересом.
  — Самое время проверить, не сделался ли Поттер сквибом? – подогревая её волнение, громогласно заявил я.
  Реакция подруги оказалась предсказуемой.
  — Ну, знаешь, Гарри! – мгновенно вскинулась она, рассердившись. – Чего только не писали о тебе за прошедший год!
  — Не стоит верить «пророкам», тем более «ежедневным». Только эксперимент выявит истину!
  Мой церемониальный пафос (по большей части — от собственной же неуверенности) ещё больше обескуражил Гермиону, её губы сердито сжались в тонкую линию.
  Набрав в грудь воздуха, я сосредоточил мысли на «Агуаменти», и, к немалому моему удивлению, произносить заклинание вслух не пришлось: из кончика волшебной палочки вырвалась крепкая струя воды, походя облившая нас обоих. Досталось всему, кроме фляжки, а более всего — тонюсенькой гермиониной блузке, которую моё «Агуаменти» преобразило поистине волшебным образом. Потому что даже такой палёвый хвощ*, как я, успел разглядеть, что под блузкой нет ничего, кроме... О, нет, такие слова не для хвощей!
  Для самой Гермионы это сделалось последней, переполнившей чашу терпения, каплей.
  — Очень смешно! – вскрикнула она, вскакивая с кресла и тщетно пытаясь стряхнуть с себя давно впитавшуюся влагу. А когда, наконец, сообразила, что этим только прижала ткань к телу, и всё стало гораздо нагляднее, сердито потребовала: – Отвернись... кому говорю, бо... багульник!
  — ...болотный, — вежливо добавил я, а свирепый взгляд Гермионы подсказал, что туда мне и дорога.
  Однако ж, я выполнил её требование.
  — Между прочим, эксперимент доказал, что с Поттером всё в порядке, — напомнил я, и как оказалось, с излишним ублаготворением.
  — Да что ты? – немедленно откликнулась Гермиона. – Уверен, что это был эксперимент, а не злостное хулиганство в стиле «умником Уизли»? А то, знаешь ли, этой весной они весь «Хогвартс» запрудили стреляющими водой палочками, да ещё и с подкрашивающим эффектом.
  — Серьёзно?! – в сердцах я пристукнул кулаком об свою же ладонь. — Как здесь, в Индии, на Холи*,  да?
  — Да-да, — донеслось из-за спины. – Благодаря Сам-Знаешь-Кому, тема нынче популярная.
  — Погоди! А как же запретные списки?
  — Да не успевает профессор МакГонаггл пополнять эти несчастные списки!
  Я не смог сдержать рвущийся из груди смех, но, всё же, надеясь на прощение, взялся за мочки своих ушей – характерный для индусов жест.
  — По чесноку, Гермиона: даже не знал! Про палочки, в смысле. Я это... просто так... Случайно, в общем.
  — Ну, тогда... – её голос заметно смягчился, — ладно, можешь поворачиваться.
  Мы обменялись улыбками. Некоторое время молчали, вслушиваясь в голос диктора, объявляющего о начале регистрации билетов.
  — У нас ещё почти два часа, — сказал я, покосившись на руку. – Может, всё-таки, сходим куда-нибудь? Посмотришь хотя бы аэропорт.
  Гермиона тихо кашлянула. Было видно, что она собирается с духом, чтобы спросить меня о чём-то. Я разрешающе подмигнул.
  — Гарри, а туда, где ты живёшь... посторонним нельзя, да?
  — Посторонним точно нельзя, — ответил я, и, выждав мимолётную паузу – исключительно для порядка – добавил: — Но, ты, Гермиона, к ним не относишься.
  — В смысле, я не посторонняя?
  — Конечно, нет! – заверил я с нажимом. – Ты для меня – самая, что ни есть, родная.
  Но она почему-то не улыбнулась...
  _____________________________________
  Ятрышник* пятнистый — многолетнее травянистое растение из семейства орхидных.
  палёвый хвощ* — на самом деле: хвощ полевой — многолетнее травянистое растение из семейства хвощевых.
  Холи*  — индийский праздник весны и ярких красок, отмечается в день полнолуния месяца Пхалгуны, приходящегося на февраль-март.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
13. Лабиринты памяти   
Науки все пройди и убедись в одном:
  Спасенья от судьбы нигде мы не найдём.
  Что было для тебя предписано, тайком
  Подчистить хорошо б… Да не твоим скребком!
  /Омар Хайям/
 
  Нас перенёс портал. Я объяснил, что нет смысла терять время в поисках укромного местечка, пугать пассажиров хлопком трансгрессии и неминуемо мокнуть под дождём. Магглоотталкивающие чары, на счёт «три» касание к внутренней стенке футляра, рывок, и нас повалило на пол, на тот самый, набитый рисовой соломой коврик, где я обычно спал.
  Где-то на жёрдочке, под потолком, приветственно ухала Фрези, а моя гостья, поднявшись на ноги и наскоро поправив лёгкие дорожные брюки, с интересом озиралась по сторонам.
  — Это гостиная, да? – спросила она несколько секунд спустя.
  — Да вроде того, — ответил я, не видя смысла уточнять детали.
  — А здесь здорово, Гарри! – воскликнула Гермиона через минуту-другую и, раскинув руки в стороны, с восторгом закружилась по комнате.
  Я наблюдал за ней, сидя там, где приземлился, и, чувствуя, как по лицу расползается довольная улыбка. Со стороны, наверное, выглядел глупо. По крайней мере, в её взгляде, внезапно остановившемся на мне, читалось снисхождение, а на губах играла легкая усмешка.
  — А там что? – она покосилась на единственную в стене дверь.
  — Душ, туалет. Кстати, можешь воспользоваться. Только туалетной бумаги нет, потому что у индусов... ну, принято... подмываться... И обязательно левой рукой. Там есть специальный краник.
  Однако Гермиона, пропустив предложение мимо ушей, продолжала осматривать комнату и, видимо так и не обнаружив того, что искала, уставилась на меня.
  — А спишь где? На раскладной кровати?
  — Здесь и сплю, — ответил я, скрестив перед собой ноги и поёрзав ягодицами по коврику.
  Развернувшись ко мне, она подняла, было, согнутую в колене ногу, но застыв так на мгновенье, скользнула глазами по изображению богини Лакшми и, как будто переглянувшись с ней, смешалась и опустила стопу на прежнее место.
  — А храм где? Там, да? – спросила она, спешно отворачиваясь к окну.
  — Угу, — хмыкнул я, глядя ей в спину.
  Ещё чуть-чуть, и нас накрыло бы тишиной, но, к счастью, я вспомнил о припасённом для Гермионы угощении.
   
 
   
* * *
   
  Спустя четыре года я просматривал эту сцену в Омуте памяти, одолженном на время у профессора МакГонагалл. И лишь тогда разглядел то, что нормальный, без комплексов, парень заметил бы сразу. Правда, для этого нужно было иметь чуточку поменьше благородства, и чуть больше житейского опыта и здравого смысла. Для меня тогдашнего почти невыполнимое условие.
  Нет, я не стал бы расписываться в собственной наивности. Для парня, делившего шесть лет спальню с такими же озабоченными подростками, это было бы, как минимум, странно. Да будь на месте Гермионы любая другая... — не Джинни даже, хотя о ней, конечно же, разговор особый – я бы смекнул, что к чему. Не факт, что поддался бы на провокацию (имелись у меня свои причины хранить целомудрие), но, по крайней мере, отдавал бы себе отчет в том, «чего хочет женщина».
  Гермиона всегда была особенной для меня. Ближе, роднее, дороже и значимее – во всех, без исключения, смыслах. Я даже с Джинни не рискнул бы её сравнивать. Неизменно, раз за разом, Гермиона давала мне пищу для ума и лекарство для души, последнее далеко не всегда лакомое, но весьма действенное.
  Мог ли я представить тогда, что между нами возможно нечто большее? Вот честно – не мог. Не хватило на это моей скудной фантазии.
  Не то, чтобы я ничего не чувствовал, находясь рядом с Гермионой. Чувствовал, и многое. Внимание, тепло, заботу, её страх за меня и мой за неё; извечную готовность прийти на помощь в любую минуту, невзирая на смертельную опасность, на разделяющие нас часовые пояса, горы и океаны.
  Но... Вот право, это было сродни проклятию: плоть – та, что внизу — не отзывалась. Несмотря на то, что наши, скажем так, объятия «по особым случаям» были крепкими и продолжительными («зачастую и до неприличия», — если употребить фразу, услышанную однажды от близнецов), напряжения не чувствовалось. Напротив, то, что испытывал я в эти мгновенья, гораздо лучше выражалось такими словами, как «облегчение», «утешение», «радость».
  Даже там, у статуи Будды, нервничал. А вдруг разминёмся? Вдруг не замечу её, пропущу? Но она, как обычно, метнулась в мои распахнутые руки, и то невидимое внутри меня, ещё секунду назад натянутое тугой струной, смягчилось, расслабилось и отпустило.
  В обычной же жизни всё было достаточно прозаично. Мы проводили вместе бездну времени, но не бросало меня ни в жар, ни в холод, мурашки по спине не бежали, ноздри не трепетали от запаха её волос, голова не шла кругом и, само собой, Гермиона не являлась ко мне в сновидениях. Даже в насквозь мокрой, прилипшей к телу блузке. Но даже на это я смотрел тогда, скорее, с любопытством, нежели с желанием. И потом, всё так быстро закончилось, что... х-ммм...
  ...а, признаться, это было весьма и весьма забавно. Хотя, что я успел там разглядеть? Слов и тех не нашлось. Потом, правда, отыскалось... кое-что. Ребята в школе объяснили – по-дружески, шутя. Потому что всё, подсмотренное мною в аэропорту попадало под базовое школьное определение «одна кружевная невинность», и справедливость этой милой классификации пришлось сполна прочувствовать на собственной шкуре. Ну, да наш «леворукий» факультет сам по себе – нечто из ряда вон. Без здорового чувства юмора туда лучше не соваться.
  Кстати, о словах. Применительно к тому, что было между мной и Гермионой, и могли ли наши отношения перерасти в нечто большее.
  Я сказал «большее», хотя здесь следовало бы употребить другое, как ни странно, прямо противоположное сочетание слов — «нечто меньшее». Этакое жизненное неравенство. Только вот своё решение оно нашло много позже, когда дозрел ум, и когда желания, вожделения и спонтанные бунты неугомонной плоти перестали волновать сознание.
  Однажды мне пришлось сказать своему другу, что Гермиона мне как сестра. Не думаю, что Рон мне поверил, ему не надо было далеко ходить в поисках сравнений. Ну, право, нужно быть совсем слепым, чтобы не видеть, сколь разительно отличаются мои взаимоотношения с Гермионой от их с Джинни стычек и бесконечных подковырок.
  Только я не врал. Говорил, и сам того не сознавая, имел в виду не кровное родство, а нечто другое, более важное. Родство наших душ. Как откровение, как воссоединение двух неприкаянных половинок.
  Жаль, что смысл мною же сказанных слов дошёл до меня, как до жирафа, спустя годы. А тогда, у плоского камня, над разбитым Роном крестражем прозвучало то, что требовали обстоятельства, то, что подсказывала интуиция, то, что хотел услышать от меня мой лучший друг.
  Может показаться, что в моих послевоенных чувствах к Гермионе было что-то не просто деликатное, но и нечто возвышенное, и – эх, понесло на откровенность... – почти святое.
  Не исключено. По крайней мере, с годами я склонялся к этому всё больше и больше. Занятный, между прочим, вывод. Если учесть, что со временем слова «сестра» и «богиня» стали для меня практически синонимами. Впрочем, это отдельная тема и об этом после.
  А сейчас ещё немного о той, уже далёкой, но памятной встрече с Гермионой.
  Вечером того же дня Митхун, выслушав мои впечатления, и внимательно присмотревшись к моей отросшей шевелюре, предложил проделать небольшой эксперимент. Мысленный и довольно простой. Всем советую. При недостатке визуального воображения можно воспользоваться фотографией или рисунком.
  — Гарри, — наставник начал, как всегда, по делу, — Закрой глаза и представь, что перед тобой девушка. И непременно та, которую ты знал лично, и находил симпатичной. Представил?
  — Ну, представил, — сказал я, выуживая из памяти миловидное личико Чжоу.
  — Теперь отметь в ней характерную черту — то, что более всего привлекало твоё внимание и не давало покоя глазам.
  — Сделано, — доложил я, мысленно любуясь ямочками на смуглых щёчках Чжоу, всякий раз сопровождавших её улыбку.
  — А теперь сотри это с её лица. Совсем. Словно ничего не было: ни улыбки, ни ямочек, так милых твоему взору.
  Голос наставника звучал столь ультимативно, что я, опешив, открыл глаза. Картинка рассыпалась.
  — Можешь повторить ещё разок, — услужливо предложил Митхун.
  — Не стоит, — ответил я. – Мы с Чжоу... Словом, это мы уже проходили, и не только по картинкам.
  — Тогда проделаем то же самое с другой твоей подружкой, — продолжал наставник со свойственной ему деловитостью. – Например, с Луной Лавгуд.
  — Мы же никогда не встречались, — удивился я.
  — Да ну? А как же рождественский вечер на шестом курсе?
  — Так-то чисто по-дружески было! – огрызнулся я, больше размышляя о том, что информированность индуса о моей личной жизни переходит все границы.
  — Это как раз не важно, — Митхун миролюбиво усмехнулся. – Ты ведь не находил Луну уродиной, так?
  — Что вы такое говорите! – воскликнул я, возмущаясь. – Луна... – да она замечательная! И внешне тоже. Разве что глаза чуть-чуть навыкате, но это ничуть её не портит.
  — То есть, стоит немного подправить глаза, и девочка станет красавицей?
  — Ну, наверное... – согласился я, чувствуя, однако, в его вопросе двойное дно.
  — Так что, будем представлять Луну с другими глазами? – вновь поинтересовался Митхун.
  Однако, натыкаясь взглядом на его хитрую, отчасти даже хищную улыбку, я — уже по привычке — терялся в догадках. На чём же меня сейчас разведут? И как скоро? И можно ли избежать этого хотя бы частично?
  — Думаю, не стоит, — ответил я, решив, что так безопаснее. – Луна – это Луна. Её ни с кем не спутаешь, она останется собой даже под «обороткой».
  Улыбка наставника, мгновенно утратив свой хищнический оскал, превратилась в одобрительную.
  — Что ж, Гарри, не плохо, — начал он довольно, словно собираясь подвести итог, и потому его последующие слова прозвучали, как гром с ясного неба: — Настал черёд Джинни.
  А ведь я, чёрт возьми, успел расслабиться.
  И потом... Что за имя он назвал?
  — Мне же нельзя говорить о ней, — напомнил я, стараясь сохранять спокойствие.
  Про себя подумал, что для наставника такая шпилька чересчур толста. Ни разу он не проверял меня на вшивость таким образом. Джинни, её братья, мать и отец, даже Рон – все эти имена были под запретом и никогда не проскальзывали в наших с ним беседах. Но сейчас он, явно отказавшись от своих же принципов — будто так и надо — продолжал наступление.
  — Сегодня можно и даже нужно. Это пойдет на пользу вам обоим.
  Не в силах и дальше выдерживать его взгляд, я сомкнул веки и, поддавшись послаблению, собирал по кусочкам свою Джинни. Как пазл из детства, в который так и не довелось поиграть.
  Вздёрнутый носик, веснушки, глаза цвета мёда... И длинные, до талии, огненно-рыжие волосы, пахнущие сладостно и упоительно...
  — Сожалею, Гарри, но голову придется побрить...
  Голос наставника показался мне безнадёжно далёким, а его мнимое сожаление о том, что, де, «придётся», нарочито показным. А уж само предложение – откровенным кощунством.
  И как он прищелкнул языком! Будто кость разгрыз.
  Побрить Джинни? Налысо?! Да вы... в своём уме?
  — Гарри, это всего лишь игра. Ну же, смелее!
  Кажется, в тот момент я понял, что у всякой храбрости есть свои пределы. В том числе и у моей.
  — Не могу, — признался я, открывая глаза.
  — Почему?
  Он вглядывался в меня с нескрываемым, нетерпеливым ожиданием.
  Можно было сказать что-нибудь нейтральное? Легко! Ну... хотя бы... Вот, нашёл: мне не всё равно, как выглядит Джинни.
  Но ведь опять спросит – почему? Неужели это так важно для тебя? Луну готов принять даже под «обороткой», а Джинни, выходит, не готов?
  Ну, допустим, Луна не моя подружка, и, скажем так, не настолько близкий мне человек, в то время как Джинни...
  Чушь. Однозначно: чушь и отговорки.
  Если я действительно без ума от Джинни, мне, тем более не пристало зацикливаться на её причёске. А если завтра она перекрасит свои волосы и сделается блондинкой? А что, девчонки это дело любят. Когда мы — на трансфигурации — проходили эту тему, Лаванда чуть ли не каждый день меняла цвет своих волос, и поначалу Рон находил это забавным.
  Да и потом... Ворчать – ворчал, но не всерьёз же. Девчонка. Глупая. Что с неё взять? Вся её девичья сущность в изменчивости.
  Только ведь... х-ммм...
  А в чём, собственно, выражается сущность Джинни? В том, что она – рыжая?
  Да нет же, нет! Готов спорить.
  Она сама по себе яркая, живая. И ловкая, и смешливая, и... моя!
  Неправильное местоимение, да. Но вырвалось, чёрт!
  Ладно, согласен: Поттер — неисправимый эгоист. Но... чёрт возьми, покажите мне парня, которому не льстило бы внимание самой красивой и популярной в школе девчонки!
  Поцеловать такую перед всеми – всё равно, что поймать снитч и, предвкушая реакцию зрителей, пролететь над замершими в ожидании и трибунами. Пусть завидуют, им полезно!
  И тут опять привычное уже «х-ммм...»
  Стал бы я целовать Джинни перед всей толпой, если бы то, что требуют от меня сейчас, вдруг исполнилось? Не факт. Где-нибудь на кухне, за гобеленом, в уголке... Желательно в тёмном...
  — Да, Гарри... Интересное у тебя кино... – протянул Митхун, прервав мои далеко забредшие размышления.
  Мы смотрели друг на друга примерно с минуту. Потом он поднялся с коврика и, по всей видимости, собрался уходить. Я и уже, было, вздохнул с облегчением, но тут выяснилось, что вся эта игра — только лишь начало. Замыслы наставника были много глубже.
  — Значит так, Гарри, — начал он, глядя на меня – сидящего – с высоты своего роста, — ты должен во что бы то ни стало побрить Джинни. Мысленно. Можешь представлять это, как хочешь, как тебе удобнее. Мне нужна картинка. Чёткая и внятная. Словом, это твоё домашнее задание. Тебе ясно?
  — Угу, — буркнул я, ощущая себя едва ли не предателем.
  Митхун исчез в дверном проёме, а я, откинувшись на спину, уставился в потолок. Задание казалось ужасным. На душе скребли кошки.
  И не в Джинни дело! В конце концов, она даже не знает об этом. И не узнает!
  Проблема была во мне самом. Я что, и вправду такой чурбан? Что останется от меня, от моих любовных... х-ммм... терзаний, если... Особенно в сравнении с новым «имиджем» Гермионы и моей реакцией на это.
  Ну, увидел; ну, поморщился. А пару-тройку минут спустя забыл об этом думать. Да что там наличие или отсутствие волос на голове, когда, стоя перед могилами родителей, я обнимал маленькую неприметную старушку с изборождённым морщинами лицом. И она была для меня Гермионой. Её руку я держал в своей, в её глазах находил понимание.
  Я снова сел и, в надежде прогнать нахлынувшие воспоминания, замотал головой. Вновь попытался сосредоточиться на чертовом задании. Скоро бросил, а когда, взглянув на часы, обнаружил, что мне давно пора спать, присвистнул от радости.
  Всё, учитель: время вышло. Не успел, так не успел!
  Глотнув воды, я двинул в душ, вряд ли сознавая в тот момент, что кривая дорога моей нелепой жизни выходила на новый круг. Ведь, так или иначе, но Митхун добился своего: впервые за всё время пребывания в Индии мне не нужно было заставлять себя не думать о Джинни. Я избегал этих мыслей, точно заразы, и почти на автомате.
   
 
   
* * *
   
  Позднее я был безмерно благодарен учителю за этот урок. Как-то раз даже посетовал, что пресловутое «домашнее задание» (о котором он, кстати, так и не напомнил) не случилось на несколько месяцев раньше. Но индус лишь развел руками.
  Не было у них прецедентов – вот и весь сказ.
  В начале ноября этого же года я впервые переступил порог школы. И вплоть до Рождества воевал со своей шевелюрой. Отрастала, подлая! Путалась, потела, мешалась. Там ведь не палочкой махать приходилось, а вкалывать.
  В первый день, получив на складе увесистую стопку форменной одежды, состоящей, в основном, из спортивных штанов и маек в количестве, немало удивился. Так много?! На месяц, что ль?
  Оказалось, что это – на неделю. Нагрузка была такой, что переодеваться приходилось не меньше трёх раз в день. И так порой хотелось стянуть с себя мокрый насквозь скальп и вместе с взбухшей, тяжелой от пота майкой, забросить в угол.
  «Перед девочками красуются», — сказал однажды кто-то из ребят, видимо, в знак сочувствия.
  Мне бы ещё тогда задуматься над этим замечанием, а я всего лишь фыркнул. Ну, их, упрямцев! Посмотрим ещё, кто кого...
  Скажу сразу: они — меня. Пришлось капитулировать и искать обходные пути. Прибавьте к этому восемнадцатичасовой рабочий день и массу прочих... х-ммм... впечатлений, и... тут ещё перечислять и перечислять. Господи, да когда мне было задумываться?!
   
 
   
* * *
   
  Руки бессильно упали на стол, костяшки пальцев ударились о столешницу, и этот звук вернул меня к действительности.
  Опоздал я года на три. Если не больше. Получил подсказку и профукал её, как тот ещё баран.
  Скальп оказался умнее своего хозяина. Можно сколько угодно воображать, что мне, де, всё равно, в каком виде я предстану перед девушкой, но подсознание-то не обманешь. Шевелюра отросла, потому что я этого хотел, пусть и неосознанно. А сейчас был уверен, что не только ради имиджа и общего впечатления.
  Мои вихры будто ждали её прикосновений. Почему Джинни так не делала? Не потому ли, что её куда больше интересовал ремень моих штанов. Или Гермионе каким-то чудом удавалось распознавать мои потаённые желания?
  Когда она, прощаясь, протянула руку и легонько провела по макушке, я прикрыл глаза и, кажется, перестал дышать. Как тогда, в ту зимнюю ночь, когда мы были одни в целом мире. Без Рона.
  А за минуту до того я задал ей банальный для нашей ситуации вопрос:
  — Сама-то ты как, Гермиона? Что собираешься делать дальше?
  — Ничего особенного, Гарри. Просто постараюсь быть немножечко собой...
  — То-то, я заметил, последние полчаса ты сама не своя...
  Она не ответила, и улыбнулась как-то странно, одной половинкой лица. Видимо, другая часть её головы была занята чем-то настолько важным, что ей было уже не до меня. Тогда я так и подумал, и предпочел закрыть на всё глаза.
  И возникло между нами чёртово пространство. Я осознал его, когда перестал чувствовать её прикосновение, когда исчезло то самое ощущение — невероятное, полубезумное и щекотливое — идущее от кончиков волос к их корням.
  Веки, конечно, разлепил, но что толку? Гермиона удалялась, медленно пятясь назад, и махая мне рукой на прощание.
   
 
   
* * *
   
  Просто постараюсь быть немножечко собой...
  Только что означали эти её слова, я, к сожалению, так и не разгадал.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
14. Перекрестный допрос   
Не предавай друзей, их не заменишь,
  и не теряй любимых — не вернешь,
  не лги себе — со временем проверишь
  что ложью сам себя ты предаёшь.
  /Омар Хайям/
 
  И снова я о том дне четырёхлетней давности. Надо.
  Гермиона пробыла у меня немногим меньше двух часов, и этого, как ни странно, хватило, чтобы отведенное мне пристанище утратило привычную безмятежность. Оно уже никогда не было для меня прежним, и позже я прочувствовал это сполна. Нет, не о любви речь. Тогда я называл это простым словом – дружба. Старая, познанная, испытанная временем дружба, та самая, о которой не говорят, но которой живут. Или, за неимением других возможностей, помнят.
  Чем мы занимались? Да ничем особенным. Пригласить Гермиону к себе я собирался с самого начала, только опасался показаться чересчур навязчивым. И, кроме того, заранее предвидя всяческие расспросы, хотел немного её подразнить.
  Я намеривался угостить свою гостью спелыми фруктами. Накануне облазил весь рынок вдоль и поперёк, выбирая самое лучшее, и теперь, вооружившись ножом, чистил для неё манго и уговаривал попробовать хотя бы по кусочку от разных сортов. Гермиона сопротивлялась, ссылаясь на данную родителям клятву.
  — Нет, Гарри, нет! – упрямо твердила она, решительно мотая головой на каждом слове. – Не могу. Мама... ждёт ребенка, ей никак нельзя волноваться. И она права: при такой температуре и влажности микробы размножаются мгновенно. За каких-нибудь полчаса бутерброд может сделаться совершенно несъедобным.
  — О бутербродах лучше забыть, и желательно до конца жизни, — отвечал я с чувством и расстановкой, прямо как специалист. — Фруктами с неповреждённой кожурой отравиться гораздо сложнее, а сырыми корнеплодами практически невозможно.
  — И откуда же, скажите, пожалуйста, такое невероятное доверие к корнеплодам?
  — Они живые, Гермиона, — отвечал я, стараясь не обращать внимания на её въедливый тон. – Не веришь? Зря. Если морковку ткнуть в землю, из неё непременно вырастет новое растение.
  — Погоди, Гарри... – её глаза, оторвавшись от тарелки с манго, вновь стали что-то выискивать. Только, похоже, ничего примечательного не нашли, а их хозяйка, вновь остановив взгляд на корзине с фруктами, произнесла: – Так вот, значит, чем ты здесь питаешься...
  — И откуда, скажите, пожалуйста, такие далеко идущие выводы? – поинтересовался я, чувствуя, однако, как под рубашкой проступает пот.
  — Это элементарно, Ватсон! Здесь нет ничего, напоминающего прибор для приготовления пищи хотя бы отдаленно.
  — Ну, ты даёшь! – восхитился я невольно, смахивая со лба капли влаги.
  — Так я, выходит, права? – зачем-то уточнила Гермиона.
  Неужели думала, что ей сейчас предъявят электроплитку, замыканную в тёмном углу? Так к ней полагалась бы кастрюля, а к ней – крышка. И ещё солонка, и запас приправ. Здесь же не было ни одного, ни второго, ни третьего, и даже чайника.
  — Знаешь, Гарри... Я бы не отказалась от чашечки настоящего индийского чая, — произнесла Гермиона как будто в издевку.
  Мне оставалось только развести руками и сделать вид, что всё поправимо.
  — Непременно, — с чувством пообещал я. — Ты ведь заглянешь ко мне на обратном пути?
  — Ради чашечки чая? Вряд ли, — она насмешливо улыбнулась. — А вообще-то, Гарри Поттер, посмотрим на ваше дальнейшее поведение.
  Я подумал, что стоит обидеться. Или хотя бы произвести впечатление.
  — Ну вот, снова здорово! Ты тут убежден, что единственный близкий человек приехал посмотреть на тебя, а его, оказывается, интересует лишь твоё дальнейшее поведение... По-моему, это несправедливо.
  — Ой, кто бы говорил о справедливости!
  Этот возглас – во всех смыслах поучительный — я предпочёл оставить без комментариев. И правильно сделал, потому что, не дождавшись ответа, Гермиона заинтересовалась лежащими на тарелке кусочками манго, принюхалась, облизнулась, сдалась и отведала всё: от плодов с медовым вкусом до имбирных.
  — Это ещё не конец обеда, — предупредил я, торжественно вытаскивая из корзины салак – змеиный плод. – Сейчас сниму кожицу, и ты узнаешь, что там внутри. А внутри у него...
  — ...нечто мягкое, светлое, напоминающее по вкусу банан с ореховым привкусом и лёгкой кислинкой, — вставила Гермиона, воспользовавшись паузой.
  Грушевидный коричневый плод и нож, зажатый в моей руке, зависли в воздухе. Я успел лишь слегка надрезать тонкую чешуйчатую кожуру.
  — Ну вот, хотел тебя удивить... – протянул я, не скрывая разочарования.
  — Не волнуйся, Гарри! Не знаю, стоит ли признаваться, но, кажется, ты удивил меня куда больше, чем хотел.
  Переполненный иронией голос настораживал. Загнав лезвие ножа в мякоть плода, и срезав его верхушку, я впился взглядом в Гермиону.
  — Что ты хочешь сказать?
  — Да ничего особенного, — проговорила она нарочито небрежно, вытирая руки салфеткой. — Всего лишь то, что этот фрукт мне знаком.
  — Доводилось бывать в Индонезии? – поинтересовался я, впрочем, без особого любопытства. – Там салак не редкость.
  — А здесь, в Кхаджурахо?
  — Не знаю, — я пожал плечами и сосредоточился на очистке плода. — Вчера впервые предложили. Но мне не часто удаётся выбираться на рынок...
  Насторожило безмолвие: Гермиона внезапно перестала ухмыляться. Подняв глаза и столкнувшись с её взглядом, я понял, что прокололся – тупо и бездарно. Она смотрела на меня в упор, и под её пытливым взором можно было взмокнуть не хуже, чем на беговой дорожке.
  — Что-то не так? – справился я на всякий случай, прикрывшись виноватой улыбкой.
  — Знаешь, Гарри, — начала она многообещающе, — с памятью у тебя... скажем прямо, не очень. Хорошо, что ты не пошёл в аврорат...
  Почувствовав, что Гермиона в силах выдать много больше озвученного, я предпочел вставить своё.
  — Неужели ты это признала? Наконец-то!
  — Признаешь тут! – воскликнула она с непередаваемым цинизмом. – Ладно, вернёмся к нашему разбирательству, прерванному из-за... не важно.
  — А я-то, наивный, надеялся на помилование...
  — Специально для наивных, — проговорила она мне в тон, улыбчиво и мечтательно, — помилование возможно лишь после признания вины осужденным...
  Едва уловимая незавершённость её реплики ввела меня в состояние эйфории. Будь что будет! Мне, похоже, терять нечего.
  — Эх, чувствую: не стоит ждать милости от закона. Не в службу, а в дружбу, Гермиона, — я положил нож на краешек тарелки и умоляюще сложил руки перед грудью. – Прибереги для меня камеру посуше, хорошо? На всякий случай, если вдруг надумаю вернуться в Британию.
  — Не повторяйся, Гарри. Старая добрая Британия на «вдруг» уже не рассчитывает.
  Я поспешил поднять планку.
  — Ну, я, само собой, не двойной агент, но и не идиот с приставкой «vulgaris»*. Здесь, согласись, всё-таки лучше, чем в «Азкабане».
  — Не-еее, ты не идиот, — тон её голоса говорил об обратном. – Ты, Гарри, настоящий имби... имбирь, в общем. Есть такой медицинский термин.
  — Знаю, — не без удовольствия подхватил я. — Этот корешок так и называется: имбирь настоящий, или лекарственный.
  — Так ты ещё и корешок?.. – Гермиона картинно всплеснула руками.
  — Нет-нет! — запротестовал, припоминая уже придуманную кем-то кличку для героя. – Я тот самый Гарри!
  — Так что, Гарри, тот самый, — уточнила она с подковыркой. – Будем отвечать, или как?
  — Валяй! – проскрипел я, сдаваясь. – Чувствую, от тебя не уползёшь.
  — Ну, по этой части тебе, родной, — почему-то показалось, что это слово прозвучало с сарказмом, — до Снейпа ещё пилить и пилить...
  — Вернее, ползти и ползти, — поправил я, потому как речь зашла о Снейпе.
  И тут дошло, что бывший агент потерял не только должность директора, но и звание профессора. Оговорочка от «нечего сказать». Для меня-то куда ни шло, но для Гермионы... Чем они, там, в Хогвартсе, занимались? Кто за кем ползал, и вообще?.. Что за фейхоа? Откуда такое ядовитое шипение себе под нос?
  И где-то уже не в голове, а на уровне спинного мозга и ущемлённого самолюбия: я что, хуже? Не в абсолютном измерении (тут не о чем печалиться – до профессора Снейпа мне и в самом деле, как до Луны), а в относительном. Почему-то всегда казалось, что для Гермионы я значу много больше, чем тот, который... Да он ей в отцы годится! А туда же: и на бал, и в больничное крыло... Ладно, я (моё тут мнение десятое), но Рон-то там на что?
  — Они, случайно, ещё не прокляли друг друга? – спросил я, идя на поводу собственных рассуждений. Мысли, блуждая от профессора Снейпа к Рону, странным образом разрывались.
  — Понятия не имею! – отрезала Гермиона, и я заподозрил, что им обоим хорошо икнулось в этот момент.
  — Зато друг друга мы, чувствуется, понимаем с полуслова, — заметил я шутки ради, потому как разговор становился всё и более и более странным.
  — Мы отвлеклись, Гарри, — сердито напомнили мне.
  — От Рона или от Снейпа? – уточнил я, потому что это показалось вдруг важным.
  — От тебя.
  — От меня? О, это радует. Весь внимание! Телом, энергией и всеми состояниями сознания.
  — Что за фенхель, Гарри?
  Боже, как она на меня смотрела! Меня точно в бок кто-то ткнул, и я, повинуясь порыву, решил рискнуть и вновь, исключительно ради этих вытаращенных глаз, предстать перед судом.
  И потом... Что там говорил Дамблдор про профессора?
  «Поставлять Вольдеморту информацию, которая кажется ему ценной, и при этом скрывать самое главное...»
  Как тебе испытание, Поттер? Слабо доползти до Снейпа?
  Дальнейший наш разговор напоминал собой перекрестный допрос. Гермиона спрашивала, я отвечал. Коротко и по существу, и что ценно, почти не задумываясь. А уж как правдиво! 
  — Не обращай внимания, Гермиона. Просто у индусов принято так выражаться, — говорил я о звуке «Ом», но Гермионе не обязательно было знать все тонкости.
  — Замечательно, Гарри! Вот об индусах и поговорим. Первый вопрос: где ты их нашёл?
  — Кого?
  — Индусов.
  — В «Мунго».
  — И... много их там?
  — Я встретил одного. Мне хватило.
  — Его имя?
  — Раджан.
  — Фамилию ты, разумеется, не спросил.
  — Не спросил.
  А фиг ли было спрашивать, если он сам представился?
  — И он вот так, с ходу, предложил тебе отправиться в Индию?
  — Не совсем. Сначала мы просто поболтали.
  — О чём?
  — О разном.
  — А конкретнее? Как он к тебе подошёл? Почему вдруг заговорил?
  — Трудно сказать... – замялся я нарочно, ради пущего эффекта. – Может потому, что я Гарри Поттер?
  — Извини, Гарри. Как-то не подумала...
  Как я её, однако, смутил... Молодец, Поттер, так держать!
  Следующий вопрос не заставил ждать себя.
  — И что же было дальше?
  — Ему не понравилась аура героя.
  — И что же, по его мнению, с аурой героя было не так? – судя по тону, «её честь» начала уставать от моих размытых отговорок.
  — Сказал, что, де, слабая она.
  Кстати, в этот момент подумалось, что я уже «дополз» до своего предела. Но нет, повезло.
  — Гарри, — начала Гермиона, картинно закатив глаза, — ты уверен, что это был настоящий индус, а не Трелони под «обороткой»?
  — Трелони? В «Мунго»?! – воскликнул я и вдруг подумал, что этой старой стрекозе там самое место. – А вообще, да...
  — И что дальше? – с трудом, но ей всё же удавалось игнорировать мой ироничный тон.
  — Да ничего особенного. Раджан написал своему брату, я сел в самолёт, в Дели меня встретили и привезли в Кхаджурахо.
  — Чтобы учиться целительскому искусству?
  — Угу, — буркнул я, чувствуя, что и моё вдохновение мало-помалу уходит. – А что тебя смущает?
  — Гарри, тебе известно, когда в школах Индии начинается новый учебный год?
  Тон её голоса не предвещал ничего хорошего. Гермиона явно готовилась сделать ход конём. Мне же, за неимением ничего другого, оставалось подвинуть пешку.
  — И когда же?
  — Первого июля.
  Я схватился за голову обеими руками. Мысленно, конечно.
  Нет! Я точно чурбан! Вот что значит жить в чужой стране и не интересоваться порядками. И когда я научусь задавать вопросы? Прокалываюсь, как лопух, на каждом шагу. Мог ведь разузнать, что за фрукты были в той подарочной корзине, но даже не подумал об этом!
  А Гермиона, как ни в чем, ни бывало, продолжала подливать масла в огонь.
  — Разумеется, я рассчитывала, что ты сообщишь мне о своём выборе. Поначалу думала, что Хогвартс должных знаний не дал, что, кстати, не удивительно, и тебе пришлось наверстывать упущенное самостоятельно. Потом подумала, что одного года тебе не хватило — тоже, в общем, не бином Ньютона. А сейчас, если честно, не знаю, что и думать?
  — Может, лучше не думать, а просто верить? – предложил я, не надеясь, впрочем, на положительный ответ.
  — Я беспокоюсь за тебя, Гарри, — сказала она предельно мягко, и это обезоруживало более всего.
  — Не стоит, Гермиона. Поверь, я в надёжных руках, — право, я не знал, как её убедить.
  — Чьих? – она скептически хмыкнула. — Почему ты веришь этим... индусам?
  Она, скорее всего, выпустила из памяти слово «джайны», и это позволило мне выдать очередной «правдивый» ответ.
  — Им лгать не положено.
  — А если они не врут, а попросту дурят тебя? Ну, как эти, свидетели Иеговы, сектанты, да мало ли... О-о-ох, Гарри!
  Всё больше и больше ощущая себя между молотом и наковальней, я набрал в грудь воздуха. Если и сейчас не удастся её успокоить, волей-неволей придётся раскрывать карты.   
  — Восемь лет назад, Гермиона, я, одиннадцатилетний ребенок, кинул своих родственничков на необитаемом острове и направился в Лондон с великаном. Вид у него был странноватый, но меня это не пугало. Знал, что хуже не будет. Так и тут. С той лишь разницей, что мне скоро девятнадцать, а те, кто взял меня под свою опеку, внушают куда больше доверия, чем Хагрид. Поверь, здесь мне не будет хуже, чем в аврорате.
  — Ну, как знаешь... – выдохнула она, мотнув головой, точно пытаясь стряхнуть с себя напряжение.
  — Знаю, Гермиона, — заверил я. – Это моя жизнь, разберусь с ней как-нибудь.
  Я улыбнулся, стирая с лица излишнюю серьёзность. Чувствуя некоторое облегчение, думал, что наш поединок, наконец, закончился, а поле битвы (пусть и со штрафными очками) осталось за мной. Но это был только второй тайм.
   
 
   
* * *
   
  Позже, в ответ на мои отговорки, что, де, Гермиона как девушка не вызывает во мне должной реакции, Митхун ответил:
  — Она возбуждает твой ум, Гарри. Это, поверь, гораздо важнее!
  Тогда я не поверил. Зря.
  __________________________________________
  «vulgaris»* — переводится как «обычный», частая приставка в названии растений на латыни.
 

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
15. На грани дозволенного   
Не делай зла — вернется бумерангом,
  не плюй в колодец — будешь воду пить,
  не оскорбляй того, кто ниже рангом,
  а вдруг придётся что-нибудь просить.
  /Омар Хайям/
 
  Само собой, Гермиона заинтересовалась имеющимися в моём распоряжении книгами. Львиная их доля, как нарочно, была посвящена индийскому эпосу и мифологии, а это чтиво продвигалось у меня не то, чтобы туго, но как-то не взахлёб, в чём я, в общем-то, сразу признался.
  — Митхун недавно принёс всё это, — мой взгляд обратился к этажерке с литературой, — наверное, затем, чтобы мне не было скучно дождливыми вечерами.
  — Митхун – это кто? – спросила Гермиона, выглядывая поверх раскрытого фолианта. – Один из этих... служителей храма?
  — Нет, он не служит в храме. Он йог, мой наставник, — черт, тянет хвощей на откровенность только так...
  Увесистый том глухо прихлопнулся.
  — Наставник? То есть, ты, Гарри, занимаешься с ним йогой?
  — Ну... пытаюсь.
  Забыв о прижатой к груди книге, Гермиона пробежалась глазами по комнате. Её взгляд остановился на скатанном в рулон коврике, мирно покоящемся под окном.
  — И как? Получается?
  — Вполне прилично... – подумав о том, что в таких словах мои успехи выглядят, мягко говоря, преувеличенно, поспешил добавить. – Правда, квиддич неплохо тренирует внутренние мышцы, так что... — желая передать, что чудес не бывает, я развел руками.
  — Покажешь?
  Не дождавшись ответа, Гермиона вернула фолиант на место и, подойдя к окну, взяла коврик в руки.
  — Куда стелить? – спросила она, и стало понятно, что мой выходной – и без того весьма условный — накрывается медным тазом.
  — Расстилай там, где стоишь, — сказал я и, вздохнув, начал расстёгивать сандалеты.
  Положив свернутый в рулон коврик на пол, и резко толкнув его рукой, так что бедному ничего не оставалось, как развернуться во всё длину, Гермиона склонилась над своими босоножками.
  — Тебе совсем не обязательно разуваться, — предупредил я, глядя на неё. – Или хочешь попробовать?
  Она нерешительно кивнула, и тут же, смутившись, начала подыскивать извинения за причиняемые неудобства.
  — Что-нибудь несложное, Гарри. Просто интересно.
  — Сложное мне не по зубам, — успокоил я, вставая на коврик босыми ногами. – Довольствуюсь, покамест, малым.
  Я продемонстрировал так называемый «простой треугольник»: расставил ноги пошире, развернул правую стопу в сторону, и, вытянув вверх левую руку, потянулся другой рукой к пальцам правой ноги. А потом, отодвинув руку чуть подальше, и оперевшись на кончики пальцев, оторвал от пола левую ногу и сделал «ласточку».
  — Ну, как? Рискнешь? – спросил я примерно через полминуты, опуская ногу.
  — Попробую.
  Я уступил ей место на коврике.
  — Вполне приличный «треугольничек», — прокомментировал я, глядя на то, как Гермиона пытается дотянуться рукой до пальцев ноги. – Только спина должна быть прямой и ровненькой. Пока ты сутулишься, и очень сильно.
  Мои слова точно подхлестнули её, подвигнув на продолжение упражнения. Ногу она подняла довольно высоко, но долго простоять «в ласточке» не смогла. Быстро потеряла равновесие (что, кстати, было вполне ожидаемо) и повалилась вниз.
  — Не ушиблась? – справился я, присаживаясь рядом на колени. – Впрочем, этому коврику можно доверять — надёжный товарищ.
  — Тоже приходилось падать? – ответила Гермиона вопросом на вопрос. 
  — Естественно, – я скептически усмехнулся, и, какого-то белокорого каяпута* добавил: – Ты ещё неплохо держалась, мои успехи были куда как скромнее!   
  Но ведь так хотелось её подбодрить! Она потянулась за босоножками, и потому я не сразу заметил перемену в её лице, и даже брошенная вскользь фраза не вызвала особых подозрений.
  — Скромнее? Честно говоря, Гарри, глядя на тебя, была уверена, что тебе ничего не стоит сохранять равновесие в этой...
  — ...асане, — подсказал я.
  — Вот-вот, — продолжала Гермиона, завязывая ремешки на босоножках. – Ты так уверенно держался, что, по-моему, мог бы и дальше так стоять. 
  — Я тоже падаю, только на второй минуте. Результат так себе, но для того, кто взялся за себя всего полгода назад... В смысле, серьёзно взялся, — поправился я, но мысль так и не закончил. Меня перебили.
  — Ничего удивительного, Гарри! Ты же великолепно играешь в квиддич!
  — Уже не...
  Завязав второй бантик, и закончив на этом возню с ремешками, Гермиона развернулась ко мне лицом. И я, встретившись с ней взглядом, прикусил язык, запоздало сообразив, что сбор компромата на меня продолжается, дело моё шьётся, а папка того и гляди треснет от накопленных улик.
  В ожидании очередного допроса с пристрастием я испустил усталый вздох, а Гермиона, сопроводив его колкой улыбочкой, немедленно перешла в наступление.
  — Пожалуйста, Гарри, не пытайся убедить, что удерживать равновесие на скоростной метле проще, чем на коврике!
  — Даже и не думаю!
  «Поздно, братец, думать. Задержался ты с этим делом, аж на три с половиной реплики...»
  — И? – «коротко у неё, да».
  «И шевели мозгой, Поттер! Тебя по-прежнему держат под прицелом».
 
  — Только с метлой я с первой минуты был на «ты», а вот с ковриком почему-то напряжёнка?
  — И почему же?
  — Потерял спортивную форму. — «А что? Об этом я и вправду скорблю».
  — И где же? – «ну, надо же быть такой дотошной!»
  — На полях сражений. — «Добавить пафоса, и мешать по часовой стрелке».
 
  — А ты, Гарри, случайно... не заболел?
  — Заболел.
  — Как?
  — Случайно.
  «Потому что от «Авады» не болеют, от неё дохнут, и сразу».
 
  — А подробнее нельзя?
  — От чего же нельзя? Можно. Только, чур, в стихах.
  «Чего не сделаешь для милой девочки с чудесным характером?»
 
  Гермиона нехотя кивнула, и я с выражением процитировал:
  Иланг-иланг, душистая кананга*... Йа умИр весь, пришитый бумерангом.
 
  Трудно сказать, сколько прошло времени — мне эта пауза показалась нескончаемой. Гермиона смотрела на меня в упор, не сводя глаз, так что мозги успели сопреть под её магнетическим взглядом, направленным в одну точку. Не выдержав, я сдвинул очки на лоб и потёр переносицу.
  Опомнившись, она опустила глаза, и некоторое время созерцала мои босые ступни. Давая понять, что перерыв затянулся, я почесал пяткой одной ноги о щиколотку другой. И тогда, очевидно решившись принять мой вызов, она заговорила в стихотворном ритме, и я, естественно, не остался в долгу. Да, говоря по правде, за смелость я готов был расцеловать её в обе щеки.
 
  — Занятно, однако. Но лучше бы прозой.
  — От прозы, родная, одни только слёзы.
    Над ней пусть вздыхают и плачут березы.
  — Какую ты видишь от прозы угрозу?
  — Шипы у неё, как у парковой розы.
    Ты сердце поранишь, и будет заноза!
  — Упрямый как... дуб!
  — И стыдлив, как мимоза.
  — Какой же ты, право...
  — ...ба-а-альшой отморозок!
  — Розгой тебя надо...
  — Я весь – только ЗА!
  — И плюнуть в зеленые ваши глаза!
  — И вздёрнуть меня на ближайшем суку!
  — Ну, ты уж... Прости, на суку не могу.
  — Пачули*? Когда тут такая зараза?
    Душить и душить. И как только, так сразу!
  — Ну, всё... Понесла нас неверная муза...
    Мне жутко уже от таких перегрузов.
  — Тем более. К драклам такую обузу!
    Избавь ты себя от излишнего груза.
  — Считаешь меня бесхребетной медузой?
  — Да нет, но...
  — Выкладывай правду в глаза!
  — Упертая ты, как... ну, словом, коза.
  — А также ехидна, змея и гюрза.
  — Нет-нет, только выдра, но о-очень большая...
  — Под стать «отморозку». Зря, что ли РОДНАЯ?
    И раз уж завелся такой разговор,
    Могу сообщить, что ты — тоже козёл.
  — Отменная, надо признать, идиома.
    И, кажется, чувствую почерк знакомый...
    Ну, что ещё велено мне передать?
  — Свернуть на хрен челюсть, и на... * послать.
  — Отличный совет. Да я весь – только ЗА!
  — Влепить бы в бесстыжие ваши глаза!..
  — И вырвать мой дерзкий, охальный язык!..
  — Ты просто... козёл!
  — ...и нахал, и срамник.
    Давно уж пора меня лесом послать!
  — Угу. Травянистую «травку» щипать.
  — От «травки» моей никому нет вреда.
  — А на фиг, скажи мне, секреты тогда?
  — Ну, я ж, весь такой...
  — ...переевший фруктозы.
  — В фаст-фуде немеряно больше угрозы!
  — Спасибо. Воспользуюсь вашим советом.
    А ты мне расскажешь, где был прошлым летом?
  — Да здесь же. Клянусь: не менял города.
    Из Лондона в Дели, и прямо – сюда.
  — Да, помню. Попутал треклятый склероз.
    Придется задать по-другому вопрос.
    И верую я, что ты весь – только «ЗА»!
    Что вдруг прикрываешь ладошкой глаза?
  — Дык... чешется там. И, похоже, слеза?!
  — Что, совесть кольнула? Иль просто буза?
  — Буза. Да, и весь я такой скандалист!..
  — По мне, так скорее «герой» и артист...
  — Ленивый я, чёрствый, жестокий и грубый!
  — Ну-ну... Продолжай заговаривать зубы.
  — Я вспыльчивый, дерзкий, достаточно глупый,
    Ну, если придирчивым глазом и с лупой.
  — Как любишь, однако, ты «малость» приврать...
    Но полноте, хватит уже заливать!
  — Кто врет? Я? Да я чист, как роса!
  — В свидетели можешь призвать небеса?
  — А что? Я могу. И вздыхает в сторонку:
    Послало ж мне небо крутую девчонку!..
  — По-честному, значит? О, я вся – только ЗА!
    Узреть бы правдивые ваши глаза...
    Вопрос будет прост: поделись-ка секретом
    Чем жил и чем занят был ты прошлым летом?
  — Ничем. Так... ну, жил тут... и жил...
    Ну... мало-помалу в себя приходил.
    Признаться, тяжелое выдалось лето...
  — Так-так, продолжай!
  — Вряд ли стоит об этом.
  — Ох, мастер же ты уходить от ответа!
    И легче ползком уползти с того света,
    Чем видеть блудливые ваши зенки.
    Попробуем проще?
  — Я весь уже... – иииииии...
  — И долгий тяжёлый мучительный вздох...
  — Прости, уж такой беспросветный я лох...
  — Но это, признаться, достаточно грустно.
  — Немедля кроши меня мелко в капусту!
                  ...
  — И вправду, не стоит про хмурое лето,
    Сама кое-как дожила до рассвета.
    Не так уж и важно, что было тогда.
    Теперь ТЕ проблемы ушли навсегда?
    Но только не надо про-СТРАННЫЙ ответ.
    Скажи лучше коротко: да или нет?
  И я сказал: «Да». Соврал. Чтоб успокоилась и отстала. Да и самому чертовски надоело ходить по краю.
  Захотелось вдруг покончить со всем разом, не размениваясь на половинчатые словечки. А мог бы, конечно, и дальше порхать между «да» и «нет». «Постольку, поскольку товарищ я вредный, а в жизни ничто не проходит бесследно, и как можно дать однозначный ответ, когда здесь, увы, и ни да, и ни нет...». В общем, плети и плети.
  Но я решил поставить точку. Подумал, что если и это не утихомирит Гермиону, то уже ничего не поможет. Придется либо раскалываться на горькую правду, либо тупо молчать, а худшими, по моим понятиям, были оба варианта. Не от праздного же любопытства ломится человек в закрытую дверь. Понятно, что Гермиона переживает за меня, но именно от этих добавочных переживаний – в нагрузку – и хотелось её избавить. Пусть даже любой ценой.
  В общем, я сделал то, на что права не имел. Произнёс лживое слово, четко и вслух, прекрасно сознавая, что это – откровенное враньё. А сдуру или по благородству души – не суть, а тот самый, один хрен. И это несмотря на то, что в моём черепке уже давно не осталось ни одной непросвещенной извилины: в тантре всё духовное равносильно физическому. Словом, представлял, на что иду, но всё же сделал шаг в пропасть.
  Я никогда не был пай-мальчиком и о том, что ложь провоцирует выброс адреналина, который, вызывая учащенное сердцебиение, вгоняет человека в краску, знал не только из теории. Приходилось мне, и врать, и краснеть, и никогда я не видел в этом чего-то сверхужасного. А проповеди наставника? Ну, так он много чего говорит...
  Но, видимо, год интенсивного духовного развития (читай – строгих правил и специальных упражнений) даром не прошел. Укатали меня индусы, и хорошо. На совесть (словечко — самое оно!). Вообразить не мог, насколько уже всё запущено — в смысле раскручено. Да и сообразил-то я, что к чему, не враз.
  Едва выдавил из себя это роковое: «Да», и меня передернуло, как от случайного разряда статического электричества. Был у Дурслей такой, обитый синтетикой диван, в котором всегда скапливалось. Чуть заденешь – и треск. Немедленно бросило в пот. Сердце словно взбесилось, и кровь хлынула в голову горячим гейзером. Желудок вдруг свело спазмом, да так, что я, схватившись обеими руками за живот, согнулся в три погибели.
  Опускаясь на колени, мысленно поблагодарил небо за то, что не ел ничего с семи утра, и завтрак давно переварился. Рвотные позывы я кое-как подавил, а тошнота была терпимой. Но тут же во рту, в горле, в носоглотке появилось неприятное ощущение сухости – колючей и шершавой, как от жажды. Кислорода не хватало, и я, как выброшенная на берег рыба, судорожно хватал ртом воздух.
  Гермиону я перепугал едва ли не до полусмерти, её склонившееся надо мной лицо было белее мела. Я нашёл в себе силы прохрипеть: «Воды» и указал взглядом на графин. После двух осушенных стаканов стало легче.
  Вопросы посыпались немедленно. Как я? Что со мной? Как часто такое бывает? Я молчал, сосредотачиваясь на дыхании, и стараясь успокоиться.
  Потом, конечно, ответил. Сказал, что такое со мной впервые, но всё уже вполне терпимо, и даже более-менее нормально. После нескольких глубоких вдохов-выдохов кровь отлила от головы, мозги перестали «кипеть», так что говорил я правду, в буквальном смысле положа руку на сердце. Минут через пять даже смог подняться на ноги и добраться до туалета.
  А разговор, конечно же, продолжился.
  — Гарри, тебе нужно обратиться к целителям, — завела Гермиона, увидев меня в дверях.
  — Не сомневайся, они сегодня же обо всём узнают, — заверил я, усиленно напрягая мозги над тем, как бы увести разговор с опасной темы на что-нибудь нейтральное.
  — Мама и папа не устают повторять, что со здоровьем не шутят.
  — У индусов то же самое: сначала здоровье, потом всё остальное.
  — А вдруг это серьезнее, чем ты думаешь, Гарри?
  — Серьезнее? Вряд ли. Скорее нервное. Из-за чересчур резкого перехода от «поЕзии» к прозе.   
  — Ох, Гарри, с тобой не соску... – не знаю, что заставило её прикусить язык, не иначе, как мой пришибленный вид.
  — Стараюсь по мере сил, — согласился я, и добавил полушутя-полусерьёзно: — Люблю я «малость» того, ага... Но непременно обещаю завязать!
  Она слабо улыбнулась, очевидно, приняв мой обет за шутку, но всё же не удержалась от шпильки.
  — С чего вдруг? Боишься, что муза покинет, и не сыщется нужной рифмы?
  — И этого тоже.
  Кое-как увильнув от прямого ответа, я понял, что тему надо прикрывать. К счастью, Гермиона сама подсказала, в каком направлении двигаться.
  — А у тебя здорово выходит с рифмами, — искренне восхитился я. – Не ожидал, если честно.
  — Ох, Гарри! Я ведь целый год прожила в одной комнате с Джинни.
  — У неё получалось гораздо хуже, — проскрипел я, обнаружив, что, сам того не желая, сменил шило на мыло.
  — Я быстро учусь, — ответила Гермиона с видимым достоинством. — У тебя, кстати, тоже на уровне. Словно специально тренировался.
  — Ну, разве только для того, чтоб немного отвлечься.
  — От...
  — ...от мыслей, — перебил я с неожиданной для самого себя поспешностью, пока её имя не успело прозвучать вслух.
  Мы поняли друг друга с полу-взгляда, на нашу же беду. Нечто похожее уже было, только с именем Рона. Мы ведь тоже не сговаривались тогда, и каждый всё решил для себя, но я-то знал, что она думает о Роне.
  Глаза мы опустили почти одновременно, и некоторое время стояли напротив друг друга, понурив головы, словно две повислые березы.
  Я заговорил, чтобы убить образовавшуюся паузу.
  — Ой, из меня такой йог... Фиговый, короче. Копчик свой единственный до сих пор не могу осознать. Чувствую, он сам скорее меня осознает...
  Гермиона, как и ожидалось, не поверила моему фальшиво-бодрому тону.
  — Только один вопрос, Гарри...
  — Спрашивай... – буркнул я убитым голосом, волей-неволей подумав о том, что Джинни, при всей её простоте, никогда не решалась заступать за условно-запретную черту. И зашкаливающим любопытством не страдала.
  — Почему ты не пишешь Рону? Мне кажется, ему было бы интересно... про копчик.
  Почему? Х-ммм... Да по тому самому, по капустному!*
  Не мог я сказать Рону: «У меня с Джинни, знаешь ли, был обычный школьный роман» (справедливости ради, об этом мне не то, что заикаться, думать было странно). Другу пришлось бы всё объяснять, а как признаться, что я до сих пор вытягиваю жизнь из его сестры? Как тот же крестраж, тот дневник, с которого, чёрт возьми, всё и началось!
  Допустим, Рон поймёт. Но тогда ему придётся лгать всей семье: отцу, матери, братьям, той же Джинни. Как уже сейчас Гермионе приходится обманывать Рона, или, на крайний случай, многого не договаривать.
  Боже, зачем я втягиваю её во всё это? Зачем?!
  И вместо того, чтобы ответить по уму, попытался отшутиться и, заодно, перевести стрелки.
  — Пачули* я писал тебе, а не Рону?
  — Да-да, пачули?
  — К тебе, Гермиона, несравнимо больше доверия, — и, глядя ей прямо в глаза: — Ты мне больше, чем друг.
  — Продолжай! — потребовала она, и не только взгляд, весь её вид кричал о том, что мы, возможно, сами того не желая, подошли к главному.
  — Ты мне как... родная.
  — Как сестра, да?
  И я сдуру кивнул. Не смекнул. Не подумал. Хотя... разве в тот момент я мог предвидеть, что именно это – даже не слово, а движение – окажется фатальным. Да и сама Гермиона, похоже, ждала от меня чего-то подобного. По крайней мере, я не заметил в её глазах ни удивления, ни растерянности, ни, тем более, смятения или отчаяния. Она лишь слегка прикусила губу и, вскинув руку, впервые покосилась на часы. 
  Мой безмолвный кивок был отмечен невозмутимым выдержанным взглядом. Потом она отвела глаза, прошлась по комнате, остановилась возле этажерки с книгами и, вытянув руку, взяла с полки свою незаменимую, обшитую бисером, сумочку.
  — Похоже, моё время истекло. Нет-нет, Гарри, я действительно задержалась, пора в аэропорт. А ты... ты нормально себя чувствуешь?
  — Уверяю, Гермиона: со мной всё в порядке.
  — Ну, тогда... проводишь меня?
  — Конечно, — ответил я, вновь доставая футляр от очков с ещё одним неиспользованным порталом на внутренней стенке.
  Мантия-невидимка накрыла нас собой, вернув ненадолго ощущение близости. Но считанные секунды спустя всё закончилось.
   
 
   
* * *
   
  Вот честно: лучше бы она заклевала меня канарейками, залепила бы в меня чем-нибудь потяжелее, поувесистее. Чтоб до крови, и чтоб шрамы на всю жизнь остались.
  Тогда бы я, возможно (и то – не факт), задумался, провел бы эти... параллели, сделал бы кой-какие выводы, и, глядишь, мои представления о мире претерпели бы существенные изменения на годик-другой раньше.
  Потом, вспоминая о том нелепом разговоре, мы с Гермионой от души «поплакали» над моей тогдашней тупостью. Она с грустью признавалась, что если бы ей взбрело в голову призывать на помощь канареек всякий раз, когда я того заслуживал, на мне давно не осталось бы живого места. Так что «корешку» крупно повезло.
  Смешно, да? Так я сам смеюсь.
  Но что можно было ожидать от каменноугольного хвоща, который только и видел, как солнце встаёт на востоке, а садится на западе? И так неизменно, годами. И вдруг некто, скажем так, заинтересованный, задался целью объяснять, что на самом деле всё обстоит не так, как зрят его близорукие глаза, что это Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот. Только не прямо и откровенно, а этакими туманными намёками. Об остальном, мол, догадайся, очкарик, сам!..
  А мир того очкарика стоял на трёх незыблемых китах.
  Рон и Гермиона – два самых надежных, самых близких мне человека, на которых, если что, можно рассчитывать, как на самого себя. Мы были одновременно и командой, и семьёй — чем-то единым, целостным, неделимым. И если уж необходимость «резать по живому» принимать, как данность, то отсекать следовало бы меня. Никак не Рона.
  Они же всегда были вместе. На шестом курсе это стало особенно заметно. Рону (даже постлавандину) Гермиона давала списывать, а мне – шиш! Вечерами мои друзья уходили патрулировать коридоры (кхе-кхе...), а я, вечнозеленый «кипарис» (в росте даже до шестидесяти семи дюймов не дотянул), просиживал штаны за домашними заданиями, и как тангутский ревень* (не ревновал, но всё острее чувствовал себя третьим лишним) исходил понемногу на душистую ваниль*.
  Да что там вспоминать, желторотик был.
  Почувствовал ли я что-то неладное в тот момент, когда Гермиона засобиралась в аэропорт? Не особо. Некоторое облегчение: дело Гарри Поттера, наконец, ушло под сукно, и до поры до времени можно дышать спокойно.
  Расплата пришла позже.
  Во-первых, не о том волновался: возвращаясь из Австралии в Лондон, Гермиона не заглянула ко мне, и мы не виделись четыре года, вплоть до злополучной свадьбы.
  А во-вторых... Хреново вышло, если начистоту.
  ________________________
  Иланг-иланг или Кананга душистая = Cananga odorata (Lam.) Hook. fil. et Thorns, крупное дерево из семейства анноновых. Родина — Южная Азия. Культивируется в тропиках по всему свету ради цветков, из которых получают эфирное масло.
  Ревень тангутский = Rheum palmatum var. tanguticum Maxim. — многолетнее травянистое растение из семейства гречишных.
  Ванильдушистая = Vanilla fragrans (Salisb.) Ames — травянистая лиана из семейства орхидных. Родина — Мексика. Культивируется в тропиках Америки, Азии, Африки ради плодов, которые используют как пряность. Каяпут или Мелалеука белокорая = Melaleuca leucadendron L. (М. cajuputii Roxb.) -дерево из семейства миртовых. Распространена в Южной Азии. Из облиственных ветвей получают эфирное масло.
  Кипарис вечнозеленый = Cupressus sempervirens L. лерево из семейства кипарисовых. Родина — Средиземноморье. Разводится в теплых странах, в т. ч. на юге России, как декоративное растение. Береза повислая = Betula pendula Roth (Betula verrucosa Ehrh.) — дерево из семейства березовых. Широко распространена в европейской части России и в Западной Сибири. Пачули = Pogostemon patchouli Pellet — многолетнее травянистое растение из семейства губоцветных. Родина — тропики Юго-Восточной Азии. Культивируется во многих тропических странах ради получаемого из него эфирного масла.
  По капустному = то есть «по кочану».

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
16. Путь бесстрашных   
Я скажу по секрету тебе одному:
  Смысл мучений людских недоступен уму.
  Нашу глину Аллах замесил на страданьях:
  Мы выходим из тьмы, чтобы кануть во тьму!
  /Омар Хайям/
   
   
 
   
* * *
   
  Вечер следующего дня начался с вроде бы мирной беседы о двух, упомянутых Гермионой школах — тех, что, по её словам, находились в двадцати милях от Кхаджурахо.
   
  Митхун всё подтвердил.
   
  — Давным-давно, более пятисот лет назад, школа была единой. Но потом наше министерство сочло целесообразным разделить её на два независимых учебных заведения.
   
  — Целесообразным? Почему? — ещё вчера дал себе слово не жаться с вопросами.
   
  — Потому что, Гарри, тантра — это путь бесстрашных. Немногие решаются на него ступить, не говоря уже о том, что не все наши выпускники собираются связывать свою жизнь с медициной. А из потенциальных целителей большинство выбирает традиционный вариант, — он сделал небольшую паузу, и дальше продолжал с едва уловимой снисходительностью: — привычный, менее напряжённый, с чётко оговоренным сроком обучения, с гарантированным дипломом.
   
  — Что значит, с гарантированным? — не понял я. — Вы что, дипломы даёте не всем?
   
  — Почему же? Даём. Всем, кто просит, — уточнил Митхун, выкладывая на стол черный замшевый пенал, который мне сразу не понравился, но и не волновал до определённой минуты.
   
  Несмотря на обстоятельный тон наставника, в голову закралась мысль, что меня разыгрывают на кратких односложных ответах, и потому я решил копать дальше.
   
  — То есть, кто-то и не просит? Кому-то, выходит, и без диплома хорошо живётся?
   
  — Ох, Гарри, Гарри! — Митхун иронически хмыкнул. — Устной рекомендации, как правило, бывает достаточно. Да и кому нужны эти «корешки», если здесь, на востоке, их и без того знают, как отличных специалистов?
   
  — А с западом, значит, отношения... более официальные? — спросил я машинально, просто следуя логике.
   
  — Запад он такой... запад, — он опять хмыкнул, но на этот раз с легким якобы недоумением. — Там почему-то больше верят бумажкам, нежели словам. Тебе не кажется это странным, Гарри?
   
  Я нашел в себе силы натянуть улыбку на физиономию, но, чувствуя, как приливает жар к щекам, пробормотал, извиняясь, и за себя, и за всю Европу в целом.
   
  — Понял я вашу систему, Учитель. Сначала — под видом оздоровительной гимнастики — доводите человека до состояния... этого самого... «нестояния», — честное слово, не смог я подобрать иного термина, — а потом, когда он вдруг обнаруживает, что назад пути нет...
   
  — Не преувеличивай, Гарри, — поправил меня Митхун. — Путь назад, к сожалению, всегда остаётся открытым.
   
  — Всё равно, — я обреченно махнул рукой. — Какое-то время он просто вынужден подбирать слова, чтобы, случаем, не соврать.
   
  — И потому становится чуточку умнее, — добавил наставник с непередаваемым удовлетворением, и я готов был поклясться, что вторая, невидимая глазу, пара его рук сейчас довольно потирает ладони друг о дружку.
   
  — Да, Учитель, — выдавил я с непроизвольной грустью. — И так, и далее, до полной полупрозрачности.
   
  — Ну, Гарри... Не стоит так печалиться. До полупрозрачности* даже мне далековато.
   
  Его ироничный тон был, как всегда, к месту. И успокаивал, и внушал веру в себя. Митхун, не таясь, улыбался, и, глядя на эту, почти «гермионистую» улыбку, я припоминал недавний, мелькнувший в его глазах блеск. Знал ведь — черт возьми! — что рано или поздно я сорвусь. Потому что, несмотря на неукоснительное и добросовестное исполнение всех его требований, нравоучения воспринимал «сквозняком», через левое ухо к правому. Тут верю, тут не верю, а тут и вовсе: экзотика...
   
  Что ж, братец, ещё один урок в твою копилку. Прими уже, и работай над собой дальше.
   
  Поток моих мыслей прервал голос наставника.
   
  — Вообще-то, Гарри, я надеялся, что у тебя хватит смелости сказать подруге правду.
   
  — По-моему, Гермионе просто не хватило времени, — искренне возразил я. — Ещё парочка разоблачительных допросов в перекрестном режиме, и получила бы она моё «чистосердечное» признание. Как «пить дать», получила бы!
   
  — Ей — да, — спокойно подтвердил Митхун. — А вот тебе — смелости.
   
  — Ну... не знаю... — промямлил я, опуская глаза. Всё же упрекать себя в отсутствии храбрости доводилось не часто. Куда реже, чем в поспешности действий или недостатке здравого смысла.
   
  — Вынужден предупредить тебя, Гарри, что у тебя ещё будет возможность подумать о своём поведении, — сказал вдруг Митхун неожиданно многообещающим тоном, и это меня точно встряхнуло. — А пока можешь задавать вопросы. И, пожалуй, давай присядем. Разговор будет долгим.
   
  Тотчас свернутый в рулон коврик поплыл по воздуху в нашу сторону. Митхун поймал его другой, видимой рукой, расстелил на полу, опустился на колени и жестом предложил мне последовать его примеру.
   
  — А ваш брат, Раджан, какую школу заканчивал? — спросил я первое, что пришло в голову, устраиваясь напротив наставника.
   
  — Вторую. Школу традиционной тибетской медицины. Но он рано обзавелся семьёй, и потому выбор был невелик.
   
  — То есть, женатым к вам тоже нельзя?
   
  — Женатым тоже можно, — ответил Митхун, усмехнувшись, в тон мне, словно желая подчеркнуть наивность заданного вопроса.
   
  — А что остановило вашего брата? Забота о семье, да?
   
  — Не только, — спокойно сказал он, и дальше продолжал наставительным тоном взрослого человека, поучающего зеленого юнца: — Молодые жены, Гарри, не больно-то любят, чтобы их мужья, вместо выполнения супружеских обязанностей, годами пропадали в закрытых учебных заведениях с железной дисциплиной и неблагонадежной репутацией.
   
  — И как же у вас, однако, причудливо всё сочетается... — протянул я, отмечая выделенные голосом прилагательные, и силясь представить себе нечто среднее между казармой и тем, что без малого год лицезрел на стенах местных храмов.
   
  Митхун опять усмехнулся, на этот раз снисходительно и, одновременно, с каким-то внутренним убеждением в собственной правоте, выдавая своей усмешкой человека, в каждодневные обязанности которого входит соединение несовместимого. Льда и пламени, да так, чтобы и лёд не расплавился, и пламя не угасло.
   
  — Уравновесить неравное, Гарри,порой бывает невообразимо трудно. Приходится идти на крайне жёсткие ограничения.
   
  — Например?
   
  — Ученикам моего факультета строжайше запрещены любые половые связи на стороне. На всё время обучения, в том числе и с собственными жёнами, если, конечно, его супруга не является нашей ученицей. Но даже в этом случае супружеская пара должна подчиняться школьному уставу и внутреннему распорядку.
   
  В его голосе вдруг оказалось столько твёрдости, какой-то холодной неопровержимой строгости, что я, внезапно почувствовав себя чуть ли не вероотступником, промямлил:
   
  — Да я и не собирался... это самое... нарушать школьные правила.
   
  — И это говорит юноша, который не далее, как вчера, встречался с девушкой?
   
  — Учитель! — выдавил я сердито, потому что всему есть границы. — Я люблю дру... — тьфу ты, опять меня не на ту заносит, — а Гермиону, как... друга!
   
  Не знаю, что удержало меня от уже привычного «как сестру». На языке-то вертелось. Но взгляд споткнулся об его всё понимающую улыбочку (и такую... ну, не высказать!), что заготовленное слово само собой проглотилось.
   
  — Во-первых, по поводу «дру...», — Митхун начал таким тоном, что мгновенно захотелось сжаться в точку. — У неё все замечательно. Экзамены сдала, диплом получила и уехала в спортивный лагерь. Будет играть в «Холихедских гарпиях», правда, пока в запасном составе. Мы дали своё «добро», потому что активный образ жизни и спортивный режим пойдут девочке только на пользу. Сообщаю тебе, Гарри, всё это, потому как хватит уже себя изводить. Других дел по горло! Я понятно говорю?
   
  Опомнившись, я сделал над собой усилие и, разжавшись из точки до более-менее приличного состояния, с силой закивал головой.
   
  — Прекрасно. Одна тема закрыта, — подводя промежуточный итог, наставник сделал решительный «отрезающий» жест рукой. — Переходим к другой, более важной, — и, выждав паузу, начал как будто издалека: — Ничего не имею против истинной дружбы, но прости, Гарри, твоё «как друга», почему-то напомнило мне о двух анкетах, присланных в нашу школу более ста лет назад. Одну заполнял человек, которого ты знал лично, вторую — его так называемый «друг».
   
  — Дамблдор и Гриндервальд? — как-то не сразу поверил. А хотя... почему бы и нет? Почему бы выдающемуся выпускнику «Хогвартса» не продолжить учёбу в незаурядной восточной школе?
   
  — Так вот, этим двум «друзьям», — Митхун выговаривал заключенное в кавычки слово с явным пренебрежением, — обоим сразу — тогдашнее руководство школы вынуждено было отказать.
   
  — Как? — я слегка опешил. — Профессор Дамблдор — самый выдающийся маг столетия, и вообще...
   
  — Дело в том, что эти двое были не совсем, или, правильнее сказать, не столько друзья, — наставник так выговаривал это слово, что я невольно начал сомневаться в его вере в дружбу как таковую. — А юношам с нетрадиционной ориентацией двери в нашу школу закрыты. Да и богиня Лакшми не терпит подобных... — он поморщился, очевидно, не желая озвучивать общепринятое определение. — Но наши целители были готовы осмотреть Ариану и, скорее всего, излечили бы её недуг.
   
  — То есть, они... — мысль о том, что покойный директор «Хогвартса» интересовался юношами, не укладывалась в голове, — ну... все трое, собирались приехать в Кхаджурахо?
   
  — Да, — коротко подтвердил Митхун. — Только небо распорядилось иначе.
   
  — Но ведь Ариана была совсем ребенком! — всё-таки невозмутимый тон наставника поверг меня в смятение.
   
  — Да, Гарри, — его спокойный голос, как обычно, погасил мою взбудораженную реакцию. — Но кто знает, каких бед натворила бы эта парочка «друзей», если бы между ними не встала смерть невинной девочки? Быть может, именно в этом и было её предназначение? Так, по крайней мере, один из юношей оставил мечты о мировом господстве и ступил на путь дхармы.
   
  — Путь чего? — слово, употребленное наставником, оказалось незнакомым.
   
  — Дхарма — это всеобщий и вечный порядок, который сохраняет и поддерживает целостность мира, а также закон, определяющий судьбу каждого человека.
   
  — Иными словами, всё предопределено свыше?
   
  Митхун ответил не сразу, где-то после минутного раздумья.
   
  — Философский вопрос, Гарри, — он усмехнулся, но как-то натянуто и невесело. — Наверное, стоит внимательнее вслушиваться в свою душу, больше доверять своей интуиции. А насчет воли небес и воли человека... Знаешь, у нас в народе говорят так: «Если ты можешь что-то делать — делай, если не можешь — будь спокоен».
   
  Его голос смолк, и по установившейся в воздухе тишине стало понятно, что и эта тема прикрыта. По крайней мере, на сегодня. Однако, несмотря на помрачневшее лицо наставника, я всё же решился расспросить об упомянутой им анкете, наверняка той самой, невероятно крутой, которую, по словам Гермионы, предлагают заполнить потенциальным ученикам школы «Кхаджурахо».
   
  — Зачем вам это? Ну, все эти требования и так подробно? Неужели вы ищите непогрешимых?
   
  — Кажется, Гарри, мы давно сошлись на том, что идеальных людей нет, — мрачновато усмехнувшись, он добавил: — особенно среди сильной половины человечества.
   
  — Тогда кого же вы ищите?
   
  — Тех, кто не боится говорить правду о себе.
   
  Он сказал об этом просто, и как-то буднично, так что я даже удивиться толком не сумел.
   
  Выдавил только:
  — Следовало бы самому догадаться, — и умолк усовещенный.
   
  А наставник, измерив меня взглядом и выждав паузу, добавил:
  — Ты, Гарри, судя по всему, пока не готов к этому.
   
  — Так я же не... — и прихлопнул рот, потому что нечем было крыть.
   
  — Вот-вот, — подыграл Митхун с какой-то странной тягуче-печальной улыбкой — никогда не замечал на его лице такой, граничащей с сожалением, грусти. — Не знаю, как насчет друга, но сестры ты, однозначно, лишился.
   
  Только что-то подсказывало, что расстраивает его отнюдь не моя мнимая потеря. Он, похоже, готовился приступить к самому неприятному.
   
  Интуиция меня не обманула. То, что последовало за словами индуса, заставило мой желудок сжаться в тугой нервный комок. Вытянув руку, наставник дотянулся до лежащего на столе пенала, и когда тот лёг перед нами на коврик, откинул крышку. Заглянув внутрь, я тотчас узнал орудие пытки: длинное черное перо с необычайно острым кончиком.
   
  — Это что... м-мне? — спросил я, не то, холодея, не то, покрываясь потом, заранее ощущая неприятный зуд в правой руке.
   
  — Тебе, — спокойно подтвердил Митхун.
   
  — Я думал, вы такого не держите, — сказал я, имитируя вежливость и силясь оставаться в рамках приличий.
   
  — А мы и не держим. Это, — покосившись на перо, он помрачнел ещё больше, — прислано Министром магии мистером Бруствером. Специально для тебя, Гарри. Мне пришлось попросить его об этом, потому что другого выхода я, увы, не вижу.
   
  — Считаете, мне это поможет? — я не смог сдержать саркастической ухмылки.
   
  — Надеюсь, — ответил он коротко и жестко.
   
  Я вдруг поймал себя на мысли, что в противном случае на мне можно ставить крест — большой и жирный. Безнадежен.
   
  — Но я же не... хотел, — начал я неуверенно, потому как глупо это — не сказать в своё оправдание ровным счетом ничего.
   
  — Чего не хотел? Давать зеркало слепому?
   
  Несмотря на целый год общения, манера индусов изъясняться мудреными фразами по-прежнему ставила меня в тупик. К чему это относится? К моему последнему «да»? Не похоже.
   
  — Простите, Учитель, но вы... о чём?
   
  — О том, что ты, Гарри, как говорится в «Библии», ничтоже сумняшеся, несколько часов подряд дурил голову лучшей подруге.
   
  — Так это не считается, — запротестовал я в ответ на его каверзный тон. — Я же не врал!
   
  — Угу-м, — судя по ухмылке, наставник был настроен весьма скептически. — Свою-то простоквашу кто кислой назовёт?
   
  — Какая же она кислая, если меня от неё не мутило? — возразил я, с неприязнью поглядывая на перо и инстинктивно убирая правую руку за спину.
   
  — Вот это-то меня и беспокоит, Гарри, — сообщил вдруг Митхун, внезапно переходя на доверительный тон, словно желая поделиться сокровенным.
   
  Мои кулаки от неожиданности разжались.
   
  — Я думал, вы затеяли... это, — мой взгляд нехотя скользнул по раскрытому пеналу, — из-за того лживого «да».
   
  — Да нет, Гарри, — наставник как будто извинился, — здесь тебя винить особо не в чем. Ну, почти, — едва заметно улыбнувшись, поправился он. — Такие недоразумения у нас случаются, особенно со студентами из других стран. И, если начистоту, я доволен своим учеником. Для такого короткого срока реакция организма потрясающая! Обычно времени требуется куда больше, и при более интенсивных занятиях.
   
  — Но тогда... — невыносимо, чёрт, то и дело натыкаться взглядом на это чертово орудие пытки! — что же вас беспокоит?
   
  — То, что, несмотря на правильную, слаженную, гармоническую настройку организма, ты, Гарри, мог позволить себе дурить девушке голову. И это — несколько часов кряду! — он добавил последние слова, возведя глаза к потолку. — Это не есть гуд, юноша. На чистом месте грязь выглядит особенно плохо.
   
  — Но это же... — кажется, я и вправду верил в то, что хотел сказать. — Это игра была такая!
   
  — В двойного агента? — его брови изогнулись. — Не советую увлекаться. Талантов у тебя... — он выразительно причмокнул языком и, по обыкновению, призвал в помощь народную мудрость, — велика свинья, да не слон. А работа для здоровья вредная. Да и для души ничего хорошего не даёт.
   
  — Но я же просто...
   
  — ...шутил? — закончил за меня Митхун, очевидно, поняв, что мне не хватит духу выговорить последнее слово. — А Гермиона об этом догадывалась?
   
  — Да мы с ней, бывало, и не так... оттягивались. Временами, — добавил я, потому как назвать такие словесные поединки частым явлением язык не поворачивался. — Особенно, когда наша образцовая староста начинала грузить ответственностью и призывать к порядку.
   
  — То есть ты привык так... «шутить»?
   
  — Ну... в общем, да, — подтвердил я, стараясь не обращать внимания на льющийся с его языка сарказм.
   
  — Придется отвыкать, — ответил Митхун предельно спокойно, словно вопрос был давно решён.
   
  Его рука дрогнула, и, как мне показалось, готова была потянуться к ненавистному перу. Это заставило меня сопротивляться дальше.
   
  — Погодите, Учитель! Вы же сами говорили, что шутить можно! Хорошие шутки, они... нужны для усиления эмоций и всякое такое. Разве нет?
   
  — Послушай меня, Гарри, — начал он предельно терпеливо, так что я в очередной раз поразился его выдержке. — Во-первых, эмоции стоит поберечь до особого дня — вчерашний таковым не являлся. И, во-вторых, — значимо продолжил он: — Поскольку я не видел Гермиону, мне трудно говорить о том, что она чувствовала и как воспринимала твои... х-мм... шуточки, но могу сказать наверняка, что наши девочки тебя не поймут.
   
  — Какие девочки? — раскрытый пенал отвлекал внимание, и я как-то не сразу переключился с мыслей о Гермионе на каких-то прочих девчонок. — Те, что с вашего факультета?
   
  — Да, Гарри. Те, вместе с которыми тебе вскоре предстоит учиться.
   
  Рот я открыл, но сразу же и закрыл. Расспрашивать о том, как обстоят дела с чувством юмора у пока ещё незнакомых мне девушек, не то чтобы не хотелось, но было как-то неправильно. Будто мне их остроты нужны?
   
  — Они по-другому воспитаны, Гарри, — ответил Митхун с каким-то странным вздохом, не то преисполненным добродетели, не то сожалеющим. — Послушнее, скромнее, сдержаннее, быть может, в чем-то наивнее. Словом, до твоей подруги им далеко, и, говоря по правде, это беспокоит более всего.
   
  — Честное слово, постараюсь быть тише воды, ниже травы, и вообще, вести себя как можно скромнее, — искренне пообещал я, чувствуя в голосе наставника некоторую тревогу.
   
  — Ты не понял меня, Гарри, — его взгляд, и без того пристальный, теперь метил прямо мне в глаза. — Я не за своих девочек беспокоюсь, а за тебя, Гарри.
   
  — Ну... — право, не сразу нашёлся, что ответить, — я почти уверен, что как-нибудь сумею за себя постоять.
   
  — О! В этом я не сомневаюсь, — Митхун не без удовольствия улыбнулся моим словам. — Вопрос в другом, Гарри. В том, сможешь ли ты поднять свою сексуальную энергию до высшей чакры — сахасрары? — его рука не дрогнула, но, кажется, я ощутил невесомое прикосновение к своей макушке. — Или хотя бы до аджны — чакры, связанной с интеллектом и осознанием.
   
  Его взгляд, и, судя по странному ощущению тепла, не только он, сосредоточился на моем шраме. Я еле удержал руку, чтобы по закоренелой привычке не почесать лоб.
   
  Просвещали меня тут хорошо. И, разумеется, к этому моменту я усвоил, что тантрический секс отличается от обычного примерно в той же степени, как спортивная гимнастика олимпийского уровня от обычной утренней зарядки. Пресловутую камасутру в этой градации можно было сравнить лишь с аэробикой или с беговой дорожкой.
   
  Если в двух словах, то вместо того, чтобы изливаться в женщину, мужчина должен направить своё возбуждение вверх по позвоночнику, до собственной макушки. Его партнерша должна проделать то же самое, но, в отличие от нас, парней, девушки овладевают этой премудростью гораздо быстрее — просто в силу своей божественной природы. А дальше юноша и девушка должны объединить свои энергетические потоки (с этим, якобы, разбираются «в процессе»), и отправляться в нирвану. Проще говоря, ловить кайф. Только это вовсе не кайф, а возможность единения с Господом, возвышенная молитва, но не ради кайфа как такового (нет-нет, ни в коем случае!), и даже не ради молитвы, а ради того, чтобы сжечь все затемнения в сознании, и тем самым раскрыть в себе новые силы, новые возможности, новые таланты... Словом, приобщись к прекрасному и будет тебе счастье: познаешь мудрость любви!
   
  Но это всё в теории. То, как это выглядит на практике, оставалось за семью печатями. Не то, чтобы я не верил в свои силы (что я, хуже других?), но, сколько не пытался представить себе наглядно этот процесс — не мог. А потом и вовсе перестал трудить мозги, переключившись на более насущные проблемы.
   
  Всему своё время, и надо сказать, последний раз Митхун говорил об этом, если память мне не изменяла, осенью прошлого года, да и то по моей просьбе. То, что сейчас он вдруг вытащил на свет забытую тему, было достаточно неожиданным и, естественно, показалось странным. А его озабоченный тон даже несколько настораживал.
   
  — В смысле, смогу ли вообще? — спросил я, имея в виду пресловутое вознесение сексуальной энергии к высшей чакре, и как-то стесняясь произносить специальные термины.
   
  — Нет-нет, Гарри, — успокаивать он начал довольно поспешно. — Несомненно, у тебя всё получится. Просто не хочется усложнять твою задачу: пройти этот путь с кем-то из наших девочек будет значительно труднее.
   
  Несмотря на поставленную в конце фразы точку, реплика наставника вызывала ощущение недоговоренности, и я, само собой, уставился на него вопросительно, ожидая пояснений.
   
  — Для успешной практики нужно, чтобы мозг был возбужден больше, чем лингам, — продолжил Митхун, и, кажется, я уже начал привыкать к принятому здесь названию известного мужского органа. — Чтобы пробужденная энергия поднималась вверх естественным путем.
   
  — И что же мне делать, Учитель?
   
  По чесноку, хотелось задать совсем другие вопросы. Где взять эту самую — мозговитую или... как тут правильнее выразиться, мозговозбуждающую? — девочку и вообще, к чему весь этот разговор? Особенно учитывая тот факт, что до первых практик мне, самое малое, года три.
   
  — Думаю, ты должен написать Гермионе, — ответил Митхун с невозмутимостью каменной статуи, так что я, пораженный его спокойствием, не сразу сообразил, что имеется в виду.
   
  — Непременно напишу. Гермиона, конечно, тот ещё подарок, но я всё равно её лю... — и тут я поднял глаза на наставника. Дошло, наконец, куда он клонит. — Вы что? Серьезно?
   
  — Более чем, Гарри.
   
  — И о чем же я должен ей написать?
   
  — О себе. Всю правду.
   
  Я таращился на него не меньше минуты, силясь удостовериться, что меня не разыгрывают, и что я правильно всё понял. А потом выдохнул с силой, решительно и протяжно:
   
  — Неееее...
   
  Мой яростный протест был вызван не одной, а целым рядом причин. И тем, что у Гермионы есть любимый человек, и ей наверняка приятнее быть с ним, а не выслушивать моё нытьё. Да если бы и не было у неё никого, всё равно: подло это и гадко — держать девушку «про запас», лишая личной жизни. И что может получиться у нас с Гермионой, если этой самой изначальной сексуальной энергии между нами попросту нет. И никогда не было. И что, спрашивается, будем поднимать? Хорошее, кстати, слово!
   
  — Боюсь, Учитель, что с Гермионой у меня вообще ничего не поднимется, — признался я, как на духу, сложив перед собой руки.
   
  Теплая волна умиротворения, прокатившаяся по всему телу, только утвердила меня в собственной правоте, и я, уже не таясь, смотрел в тёмные глаза индуса.
   
  — Она возбуждает твой ум, Гарри. Это, поверь, гораздо важнее!
   
  — Писать Гермионе о своих болячках не буду! — отрезал я.
   
  Митхун нахмурился, а его губы вытянулись в тонкую линию.
   
  — Значит, выбираешь наказание? — спросил он, выждав добрую минуту.
   
  — А у меня есть выбор?
   
  — Есть.
   
  — Наказание, — заявил я предельно твердо, и не раздумывая.
   
  Кажется, впервые за всё время общения мы смотрели друг на друга с негодованием и вызовом. Мне-то, вообще, был неприятен этот торг, в чем-то даже отвратителен. Чего от меня хотят? Устрашить, что ли, надеются? Зря. Коварное перо уже не вызывало нервной дрожи и не повергало в трепет. Как сказал один мудрец, всё познаётся в сравнении.
   
  И, похоже, учитель понял, что меня не покрошить в капусту даже такими иезуитскими штучками. И как не старался он скрыть своё истинное отношение к моему упорству, глаза-то выказывали уважение. Пусть даже с изрядной долей досады.
   
  Наконец, видимо устав от нашего безмолвного, чисто визуального поединка он испустил тяжелый вздох.
   
  — Ну, что ж Гарри... Не считаю твой выбор правильным, но уважать его придётся. «Как нужна для жемчужины полная тьма, так страданья нужны для души и ума», — процитировал Митхун строчки из Омара Хайяма и добавил от себя: — Стежок, сделанный вовремя, ценнее девяти других стежков.
   
  Твердость, с которой он поставил точку, дала понять, что разговор окончен. С предательски холодеющим сердцем я покосился на перо.
   
  — Сколько раз? — спросил я.
   
  — Оставляю это на твоё усмотрение, Гарри, — суровость его голоса несколько смягчилась, теперь в нем явственно слышались участливые нотки. — Твоя боль нужна мне меньше всего. Но ты должен четко осознавать суть того, что следует требовать от себя. А это, — он кивнул на перо, — поможет тебе освободиться от чувства вины перед подругой.
   
  — Перед Гермионой?
   
  По моим-то понятиям это была не вина, а чуть ли не благородство.
   
  — Ты оскорбил её своим недоверием, — проговорил наставник, выделяя каждое слово.
   
  — Зато избавил от излишних переживаний, — ответил я в тон ему.
   
  — Излишних? Ты уверен?
   
  — Уверен, — спокойно подтвердил я. — У Гермионы своя жизнь, и я не позволю себе и дальше путаться у неё под ногами.
   
  Митхун только головой покачал.
   
  — Ох, юноша!.. Недурно было бы поглядывать под ноги себе самому. Хотя бы изредка.
   
  Уходя, он напомнил, что отбой, как всегда, в десять, и что до того мне необходимо проделать обязательный получасовой комплекс упражнений для глаз, а также не забыть принять душ и почистить зубы. И что у меня по-прежнему есть выбор.
   
  Когда дверной проём закрылся, я посмотрел на часы. Они показывали начало девятого.
  _____
  ...до полупрозрачности — имеется в виду трансформация физического тела в бессмертный золотой свет (в тибетском буддизме подобное достижение называется радужным телом)

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
17. Былое   
Трудно замыслы божьи постичь, старина,
  Нет у этого неба ни верха, ни дна.
  Сядь в укромном углу и довольствуйся малым:
  Лишь бы сцена была хоть немного видна!
  /Омар Хайям/
   
   
 
   
* * *
   
   
   
  Когда-то давно, лет до восьми, я ещё верил в чудеса. К примеру, часами лёжа в тёмном чулане, вполне серьёзно мог раздумывать о том, что настанет день, и сыщется какой-нибудь седьмой-на-киселе дядя, или какая-нибудь нафталиновая тётя, и они заберут меня от Дурслей. Эти мысли худо-бедно отвлекали от голодного урчания в животе и помогали засыпать по вечерам.
   
   
   
  Всё закончилось одной холодной дождливой осенью. Мне шёл девятый год и, кажется, это был Хэллоуин — запомнились дружки моего кузена в устрашающих карнавальных костюмах и горящие в окнах тыквы.
   
   
   
  В тот злосчастный понедельник у Дадли случился приступ аппендицита. Сначала он пожаловался на боль в животе, учительница прямо с урока отправила его в медпункт, и он оттуда не возвратился. А придя из школы домой, я обнаружил наглухо запертую дверь.
   
   
   
  Дурсли не вернулись ни к обеду, ни к ночи, ни даже к вечеру следующего дня. Такую полезную во всех отношениях вещь, как ключ от дома, я не держал в руках даже будучи много старше, так что делать было нечего. Оставалось дожидаться возвращения опекунов, наворачивая круги по городскому парку — дабы не закоченеть и не мозолить глаза «друзьям» по школе, которые весь вечер ошивались на Тисовой.
   
   
   
  К полуночи усталость взяла своё. Спать хотелось так отчаянно, что я уже и голода не чувствовал. Ботинки давно промокли, а мелкий моросящий дождь, насквозь пропитавший курточку, сводил с ума. Я устроился прямо на крыльце и, невзирая на промозглую, до костей достающую сырость, отключился.
   
   
   
  Страшно хотелось заболеть. Хотя бы раз в жизни. Не ради того, чтобы, как выражался Дадли, «передо`хнуть» от школы, а для того, чтобы доказать всем, что я тоже нормальный. Ведь я столько раз слышал, что обычные дети склонны к простуде. В отличие от ненормальных, которым всё нипочём.
   
   
   
  Меня растолкала миссис Фигг, перед приходом молочника выставлявшая за дверь пустые бутылки. Она потрогала мой лоб, взяла меня за руку, и со словами: «Батюшки мои, да ты же весь горишь!» силой повела в свой дом. Впрочем, я не сопротивлялся.
   
   
   
  Уложив меня в постель и напоив каким-то отваром, миссис Фигг позвонила в школу, а потом, видимо в порыве негодования, обрушила свою ярость на Дурслей.
   
   
   
  — Эти твои родственнички — три кучи дра... кошачьего дерьма! Им доверили Га... ребёнка, а эти гниды навозные, как всегда, носятся со своим сыночком...
   
   
   
  — Погодите, — прохрипел я, перебивая, потому как её слова показались странными. — Кто доверил меня Дурслям?
   
   
   
  — Никто, — нервно вздрогнув, буркнула в ответ миссис Фигг. — В смысле, органы опеки.
   
   
   
  Она как будто испугалась. Я это тотчас почувствовал, так, как умеют только дети: не умом, а сердцем.
   
   
   
  Но я промолчал. Немудреный житейский опыт подсказывал, что спрашивать без толку: сказать — ничего не скажут, а взбуханий будет... Просто реакция старухи чем-то напомнила тетю Петунию, правда та успевала рассвирепеть ещё до того, как я открывал рот.
   
   
   
  Однако, и того, что сорвалось с языка старой кошатницы, хватило, чтобы заставить меня задуматься. Последующие события только упрочили мои сомнения.
   
   
   
  Жар не спадал, и вечером, увидев, что мне совсем плохо, миссис Фигг заявила, что необходимо съездить за доктором, и потому ей придётся оставить меня на пару часов одного.
   
   
   
  — А по телефону нельзя? — прохрипел я, поедая взглядом лицо старухи.
   
   
   
  Она ничего не ответила, я же сделал вид, что мне всё равно. Ну, мало ли в Британии мест, где телефон, как природное явление, отсутствует напрочь? Всяко не меньше, чем косяков, приложившись об которые, можно пробороздить себе лоб и заработать аккуратный, похожий на молнию шрам.
   
   
   
  Мисс Фигг вернулась в сопровождении приятной, среднего роста женщины, со строгим лицом. Вероятно, врача, если не принимать во внимание одетый на ней балахон — странноватого вида, чересчур длинный и просторный. Осмотрев меня, докторша раскрыла сумочку и начала выставлять на стол многочисленные пузырьки, а я, приподняв, несмотря на слабость, голову с подушки, пытался сообразить, как в такой небольшой по виду сумочке могло поместиться столько склянок?
   
   
   
  Напоследок докторша улыбнулась и, ласково потрепав меня за вихры, пожелала:
   
  — Выздоравливай, Гарри!
   
   
   
  Обе женщины вышли из комнаты, прикрыв за собой дверь. И тут меня точно током дёрнуло: знал я, что сейчас будет сказано то, что для моих ушей не предназначено.
   
   
   
  Собравшись с силами, я сполз с кровати и, мышкой прокравшись к дверям, приложил ухо к узенькой полоске свободного пространства между полом и дверным полотном. Желание разобрать их приглушённый шёпот было так велико, что слова вдруг зазвучали в моих ушах совершенно отчётливо.
   
   
   
  — ...а я-то, старая карга, тоже хороша: задержалась вчера у крестной, празднество праздновала. Чуть не угробила ребёнка!
   
   
   
  — Думаю, всё обойдётся. Главное, никаких микстур и таблеток. Маггловские средства крайне плохо сочетаются с зельями, так что, сами понимаете... Вы уж проследите за этим, миссис Фигг. И «Бодроперцовое» пока не давайте. У мальчика и без того сильный жар, а если ещё и дым из ушей повалит...
   
   
   
  — Да-да, конечно, мадам Помфри. А Дамблдор так и не объявился?
   
   
   
  — Его со вчерашнего банкета никто не видел. Ходят слухи, что директор и этот, как его, мистер Дарлинг — нынешний преподаватель ЗОТИ — малость того... переели лимонных долек.
   
   
   
  И обе женщины обменялись ироническими усмешками.
   
   
   
  Больше ничего расслышать не удалось, но мне и этого хватило. Сделал я кое-какие выводы. Печальные, в основном.
   
   
   
  Миссис Фигг переживает за меня больше, чем можно было ожидать от обычной, живущей по соседству старухи.
   
   
   
  Она не просто так обо мне беспокоится, она каким-то образом отвечает за меня, и, возможно, перед кем-то даже отчитывается.
   
   
   
  И этому кому-то, судя по всему, на меня наплевать.
   
   
   
  Не умел я анализировать, да и с логикой у меня, прямо скажем, всегда было туговато. Просто как-то само собой в голове сложилось. Ещё подумалось тогда, что от жара: мозги расплавились и воображение разыгралось. А может оттого, что вдруг почувствовал себя страшно одиноким, заброшенным и несчастным. Как совсем недавно, на крыльце, ночью.
   
   
   
  А потом в голове мелькнуло, что, возможно, этот кто-то и знать не знает о том, что Гарри Поттер живёт в чулане? Я ведь никому не рассказывал об этом, потому что стыдно было, да никто и не интересовался. Словом, я решил исповедаться.
   
   
   
  Не знаю, чего я ожидал от миссис Фигг? Удивления, наверное. Сочувствия. Только возглас: «Что ты говоришь, Гарри? А я-то всё думала, почему в той спальне, самой маленькой, что на втором этаже, никогда не горит свет?» был, а удивления в голосе не было. Дети ведь сразу фальшь чувствуют.
   
   
   
  Но было кое-что похуже. Застывшая в глазах старухи жалость. Такая сопливая и беспросветная, виноватая и несчастная, ко мне, восьмилетнему ребенку, и, как ни странно, к себе самой. Жалость от безысходности: не может она ничего сделать, ничем не может помочь! Наши взгляды пересеклись на пару секунд, но и этого хватило: по тому, как поспешно миссис Фигг отвела глаза, я понял, что куковать мне в чулане до скончания века.
   
   
   
  К Дурслям меня вернули спустя две недели. Миссис Фигг так ловко удалось всё обставить, что тятя Петуния перед ней ещё и в благодарностях рассыпалась. «Что вы, что вы, миссис Дурсль, какие хлопоты? Разве люди не должны помогать друг другу в трудную минуту?»
   
   
   
  После нескольких дней, проведенных в тёплой уютной комнате — пусть пропахшей кабачками и кошками, но с окном и солнечным светом — чулан показался невыносимо тёмным и душным. До сих пор не понимаю, что во мне взвилось, только проворочавшись всю ночь на расшатанной скрипучей раскладушке, но, так и не заснув, решил, что надо искать выход. И он, как ни странно, нашёлся в тот же вечер. По телевизору, в новостях, увидел краем глаза, как какой-то джентльмен, желая «привлечь внимание общественности», «выставил пикет».
   
   
   
  Раздобыть кусок картона и намалевать на нём: «Я Гарри Поттер, живу в чулане. Хочу быть нормальным!» было делом нехитрым. На следующий день я отправился к самому большому магазину Литтл Уингинга, и, развернув свой самодельный плакат, простоял там не меньше четверти часа. И надо сказать, не без успеха. Толпа вокруг меня собралась приличная, и даже сфотографировать успели. Потом, понятное дело, примчалась разъярённая миссис Дурсль, всех растолкала и, схватив меня за руку, поволокла домой.
   
   
   
  Естественно, я опять оказался в чулане, и на этот раз — под замком. Только меня уже было не остановить. Перспектива просидеть в заточении десяток лет кряду пугала больше, чем всё остальное, вместе взятое.
   
   
   
  Я решил устроить пожар: спалить чулан к черту. Потому что нет чулана — нет проблемы! Как? Да легко! Найти две деревяшки и потереть их друг о друга. В школе рассказывали недавно, что так добывали огонь первобытные люди, а в моём портфеле, к счастью, обнаружилась деревянная линейка.
   
   
   
  Не знаю, сколько возились с этим древние люди, но у меня получилось довольно быстро. Сам не ожидал. Обе половинки линейки вспыхнули так дружно и ярко, что, верно, дольше пришлось выбирать, что подпалить первым. Раскладушку. Ну, раз уж попалась под руку.
   
   
   
  Когда каморку заволокло дымом, я, конечно же, сообразил, что дверь заперта снаружи, и что, скорее всего, задохнусь раньше, чем расчухаются Дурсли. От злости и отчаяния я двинул кулаком в дверь, и та слетела с петель, а пламя, получив порцию свежего воздуха, разгорелось ещё ярче.
   
   
   
  Справедливости ради стоит заметить, что телефон службы спасения был набран мною раньше, чем на лестнице появилась грузная фигура дяди Вернона в пижаме. По его разъяренной роже я понял, что мне не жить, и не только в чулане или где-то ещё, а вообще, в принципе. Кое-как проорав адрес и бросив трубку, сиганул к парадному выходу, но пока возился с замком, меня, естественно, загребли, и только скорый приезд пожарных спас от немедленной расправы.
   
   
   
  Потом была порка. Вернее, дядя Вернон, зажав мне голову между ног, размахивал ремнём и, что было сил, опускал его на мою голую задницу. Но ремень, со свистом рассекая воздух, отскакивал назад, не доходя до кожи и не причиняя боли. Через полтора десятка таких «ударов» сомнений в том, что я ненормальный не осталось. Даже у меня самого.
   
   
   
  Дядя Вернон откинул ремень в сторону, когда тот съездил ему по морде.
   
   
   
  — Всё! — завопил он, хватаясь рукой за побагровевшую щёку. — Чтоб этого паршивца не было в моём доме! Завтра же. Нет, сегодня! Сообщи этим, своим... его... — кричал он, обращаясь к жене, стоящей у камина в накинутом поверх ночной рубашки халате и шлепанцах.
   
   
   
  — Как же я им сообщу?! — в кои-то веки растерянность тети Петунии могла бы соперничать со злобой.
   
   
   
  — Не знаю! — взревел дядя Вернон. — Крикни, вон, в камин! Бьюсь об заклад, услышат!
   
   
   
  Паршивец, то есть я, тем временем успел напялить спущенные штаны и тихо пятился к дверям.
   
   
   
  — Мама, папа! — заорал Дадли, всё это время торчавший на лестнице. — Он сейчас сбежит!
   
   
   
  — Пусть валит ко всем чертям! — рявкнул дядя Вернон. — Скатертью дорожка!
   
   
   
  Под его злорадное рычание я открыл замок и, как был, в лёгкой поношенной пижаме, выскочил во двор. И тут же на крыльце, нос к носу, столкнулся с миссис Фигг.
   
   
   
  Властно отодвинув меня в сторону, она придержала дверь рукой и, как ни в чем не бывало, заговорила с Дурслями тоном «знать ничего не знаю, мимо проходил, заглянул на огонёк...»
   
   
   
  — Доброй ночи, мистер и миссис Дурсль. А я тут мистера Лапку искала... Не видели случайно? А как с пожаром? Потушили уже? Вот и хорошо, вот и славно! А то ведь переполох такой, такой переполох... А я всегда говорила, что спички надо прятать, и от детей, и от кошек. Ну, да ладно. Раз уж случилось такое несчастье, то я, пожалуй, присмотрю за мальчиком до утра. Покуда вы порядок-то в доме наводите...
   
   
   
  Почему Дурсли продолжали выслушивать бредовый лепет полусумасшедшей старухи, а не захлопнули дверь перед её носом — так и осталось загадкой. А утром, объявившись на пороге их дома, я узнал, что для меня освободили комнату на втором этаже. Пусть маленькую, но всё же с окном и настоящей люстрой с парой живых ещё лампочек.
   
   
   
  Дядя и тётя бросали на меня недружелюбные взгляды, но выглядели какими-то задавленными — не то присмиревшими, не то запуганными. Дадли и тот притих, и не вопил, как обычно, а всего лишь ворчал и без конца жаловался на то, что теперь в его спальне негде развернуться. Но его жалобы оставляли без внимания даже сердобольные родители.
   
   
   
  Жизнь моя, однако, изменилась к лучшему. Я больше не шатался без дела по улицам, а шёл домой, закрывался у себя в комнате и занимался уроками, читал книги, слушал музыку. Старенький магнитофончик я нашёл здесь же, среди кучи поломанных и просто надоевших кузену вещей, и в отличие от чулана, в комнате имелась электрическая розетка.
   
   
   
  С Дадли было ещё несколько стычек, но он отстал, видимо убедившись, что голыми руками меня не взять. Себе больнее. Но друзьями, тем не менее, обзавестись не удалось. Пару раз я почти, было, сблизился кое с кем из одноклассников, но, едва наши отношения переходили грань приятельских, что-нибудь случалось. Родители моего несостоявшегося друга неожиданно теряли работу, вынуждены были продавать дом, куда-то уезжать... Всё это сопровождалось комментариями тёти Петунии, которая не уставала разъяснять соседям, что её племянник — ненормальный, что от меня одни несчастья и, ежу понятно, связываться со мной — себе дороже.
   
   
   
  В одиннадцать лет я получил письмо из «Хогвартса». Удивился? Да не особо. А Дурслей мой отъезд обрадовал, более того, они будто ждали этого момента. Случилась, наконец, долгожданная оказия — пришло время спровадить беспокойного и «милого сердцу» родственничка в мир иной, ни пени на это не потратив. Дядя Вернон ходил именинником несколько дней, ровно до того момента, пока на пороге его дома не проявился устрашающего вида великан в засаленной, пропахшей дымом куртке, с длинными спутанными прядями волос, свисающими на лицо, и клочковатой бородой.
   
   
   
  Вечером, возвратившись из похода в Косой переулок, я, как обычно, возился с грязной посудой. Тётя Петуния, буравя взглядом спину, стояла над душой и, как мне казалось, только и ожидала момента, чтобы выплеснуть на меня скопившееся за день раздражение.
   
   
   
  Но когда последняя чашка отправилась на полку, тетя обратилась ко мне не как обычно, с яростным визгливым нетерпением, а с каким-то желчным самодовольством.
   
   
   
  — Радуешься, да? Ну-ну... Моя сестра, твоя мать, тоже радовалась. Пару первых лет...
   
   
   
  Она сопроводила свои слова многозначительной ухмылкой, но большего добиться от неё не удалось. Меня же — и в тот вечер, и после — не покидало подсознательное ощущение того, что всё, так или иначе связанное с Мальчиком-Который-Выжил, имеет такую непреодолимую силу, что сопротивляться бесполезно. Проще либо плыть по течению, либо сразу в ящик. Второй вариант — по причине лёгкости характера и врожденного, неподдающегося объяснению оптимизма — не подходил мне категорически.
   
   
   
  Одно я знал наверняка: мальчик со шрамом нужен волшебному миру куда больше, чем магомир — ему самому. Понятия не имею, откуда бралось это странное чувство, но ведь бралось, и по-другому как-то не мыслилось. И потому чихал я на все предупреждения о неукоснительном соблюдении школьных правил. Исключат меня, как же! Догонят и будут уговаривать остаться, и не по одному, а всем педсоветом.
   
   
   
  Но, надо сказать, что таким уж отпетым хулиганом я не был. Шалить — шалил, но не со зла, а по делу. Например, когда надо было узнать, кого же всё-таки покусал цербер? Чего это Снейп вдруг захромал? Хотя этот профессор со своей чёрной мантией и наглухо застегнутыми пуговицами давно напрашивался под заклятие.
   
   
   
  Так что, порывшись в справочниках, я откопал нужное и, притаившись в тёмном коридоре, шарахнул по Снейпу. Придал его мантии грязно-серый тон (под цвет зубов) и, собственно, превратил добротную ткань в ветошь. Правда, узреть, как всё это сползает с его плеч, так и не удалось: прошмыгнул он мимо меня, как тот удав из зоопарка, не оглядываясь.
   
   
   
  Но те, к кому профессор так спешил (Фред и Джордж — наши люди) расписали всё очень живо и во всех подробностях. Кстати, наряду с тем, что у Снейпа больная нога, выяснилось, что его подштанники — серебристо-зелёные. Ну, патриот же, своих-то любит... А к чужим цепляется, и ладно бы по делу!
   
   
   
  С Роном я подружился ещё в поезде, а вот с Гермионой — в библиотеке. Слово за слово, и разговорились. Я искал, чем бы заколдовать перо, чтоб само, под диктовку писало. Во-первых, для уроков истории — конспектировать заунывные речи Бинса было выше моих сил. А во-вторых... Господи, какой Мерлин придумал все эти гнусные эссе двадцатидюймовой длины, да ещё по каждому предмету?
   
   
   
  Особенно убивали заклинания, где какого-то Флитвика нужно было расписывать, как вращать кисть, как тянуть гласные... Какая, к чёрту, длинная «а» после звучного «g», если можно сказать просто: «Wingardium Leviosa», и перо само собой, куда надо, полетит.
   
   
   
  Эх, если бы и с остальными предметами было так же легко, как с заклинаниями!.. Но нет, приходилось потеть. Трансфигурация с её запутанными и абсолютно непонятными предложениями, которые почему-то нужно было заучивать наизусть, доставала особенно.
   
   
   
  А чары для самопишущего пера мы с Гермионой всё-таки нашли. Сложными, черти, оказались: только к концу третьего курса освоили их по-настоящему.
   
   
   
  Разумеется, я не знал, да и не мог знать тогда, что прохожу всю эту науку по четвёртому или пятому кругу, а свои смутные подозрения об отведенной мне роли (как и о боли в шраме) предпочитал держать при себе. Радовался тому, что учеба не напрягает, играл в квиддич, шалил иногда, взяв в компанию Рона, и вместе с ним подтрунивал над зарывающейся в книгах Гермионой.
   
   
   
  Рон, кстати, не сразу согласился принять её в нашу компанию. Во-первых, девчонка; во-вторых, много на себя берёт; в-третьих, она — просто настоящий кошмар! Мы с ним чуть, было, не повздорили, когда он, с присущей ему непосредственностью, начал перечислять свои претензии вслух, да так, что и до ушей несносной Грейнджер дошло.
   
   
   
  Гермиона, обливаясь слезами, куда-то сбежала, но когда самая примерная ученица «Хогвартса» не появилась на трансфигурации, я забил тревогу. К счастью, Парвати сказала, что видела её в туалете на третьем этаже, и я, не раздумывая, направился туда, забив на выданную мне спичку и стараясь не думать о поджатых губах профессора МакГонагалл и её сверлящем затылок взгляде.
   
   
   
  Через полчаса я привел Гермиону в класс и, пригрозив Рону кулаком, усадил девочку рядом с собой. Вечером Рон, конечно, пробурчал, что «ради дружбы со мной готов терпеть даже Грейнджер», но быстро заткнулся и больше ни о чём подобном не заикался.
   
   
   
  А на следующий день в подземельях объявился горный тролль, началась жуткая суматоха, и, разумеется, это было лишь начало наших совместных приключений. Про себя все эти выслеживания Пушка и Снейпа я называл «игрой в детектив». Я будто попадал на страницы какого-нибудь «фэнтези», где взрослые не по-детски тупили, а дети были круче всех. Только Рон воспринимал это с восторгом, Гермиона — озабоченно и с недоумением, а сам я... Да, не знаю. Отстранённо как-то, словно попал в кадр и играю в кино самого себя.
   
   
   
  Даже «Турнир Трёх Волшебников» не вызвал большой паники. Шок был, но я как-то быстро пришёл в себя, собрался, сосредоточился и думать стал о деле, а не о том, что там обо мне болтают. С восьми лет усвоил: плюшек за «просто так» никто не даст!
   
   
   
  Самое смешное, что в тот день, когда Кубок Огня выбирал чемпионов, мы с Роном, призвав Гермиону в свидетели, поспорили: обойдётся нынче без Гарри Поттера или нет? Рон считал, что не обойдется, и, вообще, день можно считать пропащим, если моё имя нигде не прозвучит. Заключая это пари, мы вовсе не имели в виду моё нечаянное чемпионство. Просто так, для смеха, поспорили. А то всё Поттер да Поттер, будто прочих нарушителей школьных правил мало?
   
   
   
  Тем летом, пообщавшись пару дней с Сириусом (он не сразу улетел на юга, а задержался в окрестностях Литтл Уингинга), я узнал, что по части проказ мне и до собственного отца далеко. Ну и... решил наверстать упущенное. Да и какие там проказы? Ночной полет на «Молнии», наперегонки с собственным Патронусом? Но Снейп (которому, вообще-то, в подземельях сидеть положено), засёк и, весь не свой от злости, запахал на три недели.
   
   
   
  Кстати, скрепляя наше пари, Гермиона выразила надежду, что, возможно, мне удастся прожить без «подвигов», травм и отработок хотя бы месяц — на меньший срок она не соглашалась категорически.
   
   
   
  И я, как последний дурак, пообещал, что ради десяти галеонов готов «рискнуть». В смысле, не высовываться. Мог бы и на большую сумму поспорить, но, зная, что в карманах Рона свищет ветер, не стал повышать ставку. Проиграл, ага. Печалиться, впрочем, было некогда: в тот же вечер наша тёртая компания: мы трое, двое близнецов и Невилл (не совсем наш, но тоже примкнул) обсуждали, как быть и что со мной, «везучим» таким, делать?
   
   
   
  Так что про драконов я узнал от Чарли, а Гермиона, уточнив где-то права и обязанности чемпионов, объявила, что без волшебной палочки никто меня не оставит, и остаётся лишь найти нужное заклинание. Идея с метлой возникла как-то сама собой, хотя близнецы и Рон потом долго разбирались, кто из них троих натолкнулся на эту мысль первым.
   
   
   
  Со вторым туром было проще, потому что Седрик подсказал, как открыть яйцо, а Невилл, узнав суть проблемы, сразу вспомнил про жабросли.
   
   
   
  По-настоящему я струхнул, оказавшись на кладбище, и увидев мёртвые глаза Седрика. Благородных идиота два, а слово — нецензурное — одно. Вот надо было Диггори дожидаться, пока я, со своей вывихнутой ногой, доковыляю до кубка! Одного его — без Поттера — быть может, и не прикончили бы. Ну, на фига им — Хвосту и тому, кого следовало называть малышом Томми — было палиться за зря?
   
   
   
  Безжизненные глаза Седрика заставили поверить, что детские игры закончились, и война — это серьёзно.
   
   
   
  Следующий год выдался ещё круче. Собственно, все шалости отошли на задний план ещё на четвертом курсе, и я — ей Богу! — готов был браться за ум и взрослеть (потому что в «Орден Феникса» только взрослых принимали), но одной розовой жабе удалось-таки наступить на любимый мозоль, и пошло-поехало... Благо, к тому времени (не без помощи крестного) подходящих заклинаний в моём арсенале хватало. И кстати, раздувать профессора Амбридж было куда занятнее, чем тётушку Мардж.
   
   
   
  Ну и так, по мелочи: пробрался разок в её кабинет и превратил кошек в собак. Выяснилось, что она, как и все чистокровные, до дрожи в коленках боится Грима — огромного пса, вестника всех несчастий. И уж я постарался, чтоб до боли знакомый оскал смотрел на дамочку со всех её тарелочек...
   
   
   
  Если бы не «Отряд Дамблдора», я бы плохо кончил. Однозначно. Но умнице Гермионе удалось-таки направить, как она выражалась, «мою безудержную энергию в мирное русло». И я был доволен: пользы больше. Потому как Амбридж, разглядев лохматые собачьи морды, конечно же, плюхнулась в обморок, но не подохла, и, отлежавшись, начала зверствовать пуще прежнего.
   
   
   
  Об уроках окклюменции у Снейпа лучше вполголоса. На первом же уроке профессор сделал два «великих открытия»: Гарри Поттер — вылитый папаша, то есть отпетый хулиган, и нераскрытых злодеяний на его совести... Плюс — полная бездарность. У меня особых открытий не было: то, что Снейп — ни разу не учитель я и раньше знал.
   
   
   
  За полёт в министерство я готов был выдрать себе все волосы. Чувствовал же, что Гермиона говорит дело, да и какого чёрта нужно Вольдеморту тащить Сириуса в Отдел Тайн? Но в голове будто какой-то контакт замкнуло: «Ты должен быть там, Поттер! Должен!»
   
   
   
  С одной стороны хорошо, что мы догадались отправить Джинни в штаб-квартиру, а с другой... Крёстный оставил её дожидаться Дамблдора, а сам рванул вместе со всеми в министерство. Помощь подоспела вовремя: мы увидели наших, едва выскочив из Зала пророчеств. Потом в дверях появились Пожиратели, завязалась драка...
   
   
   
  Сириус упал в Арку, и оказалось, что оттуда обратной дороги нет.
   
   
   
  За одну ночь я постарел лет на пять, распрощался разом и с детством, и с отрочеством. Смерть крестного, точно вакуум, вытянула из меня весь мародёрский дух. Лето прошло, будто во сне, и хотя к началу сентября я немного оклемался, на шалости больше не тянуло. Я прибыл в школу с твёрдым намерением учиться, благо источник знаний — старый учебник некоего «принца» — оказался в моих руках в первый же учебный день.
   
   
   
  Гермионе и этот «принц», и его учебник сразу не понравились, и первое время мы с ней вели настоящую войну. Она попробовала изъять книгу, применив «Ассио!», я наложил на книгу предохранительные чары. Она попыталась устроить обыск с конфискацией, я сделал книгу невидимой.
   
   
   
  В конце концов, устав от этой партизанщины, я подсунул нашей поборнице справедливости дубликат — собственноручно, между прочим, наколдованный. Правда, к концу года он немного «выдохся» (в смысле, развеялся), но ведь более полугода продержался! И если бы Грейнджер в приступе гнева (за «Сектумсемпру») не обрушила его на мою бедную голову, наверняка мог бы и дальше существовать.
   
   
   
  Той же зимой было сделано замечательное открытие: девчонки населяют белый свет не для того, чтобы «быть своим парнем», а для того, чтобы вчерашние мальчишки смогли, наконец, почувствовать себя парнями.
   
   
   
  Странно звучит, но, несмотря на то, что часть летних каникул я регулярно проводил в «Норе», Джинни оставалась для меня, без малого, обычной малознакомой девчонкой. То есть я, конечно же, здоровался с ней каждое утро, но на этом наше общение заканчивалось. До той роковой — во всех смыслах — встречи за гобеленом я видел в ней только лишь сестру лучшего друга, и это обстоятельство некоторое время удерживало меня от каких-либо поползновений к Джинни.
   
   
   
  Рон и Гермиона друг с другом не разговаривали, я, по большей части, тоже был вынужден помалкивать, а излишние вольности с моей стороны, несомненно, осложнили бы и без того напряженную ситуацию. И где гарантия, что мы с Джинни, узнав друг друга поближе, не расплюёмся? Как уже случилось с Чжоу? И если Рон с Гермионой, проучившись бок о бок столько лет, теперь и слышать не хотели друг о друге, то мне-то стоило ли рисковать? Всё-таки в семье Уизли меня считали своим сыном.
   
   
   
  Потому-то, взвесив все «за» и «против», я постарался отвлечься от Джинни на... Луну. Честное слово, по стечению обстоятельств и чисто по-дружески.
   
   
   
  После зимних каникул Дамблдор озадачил особым поручением: выудить у профессора Слизнорта одно важное воспоминание. Пораскинув туда-сюда мозгами, я решил ещё разок наведаться в его хвалёный клуб. Вдруг удастся втереться в доверие? Но идти одному на вечер, приуроченный ко дню Святого Валентина, было как-то нелогично, и я вновь пригласил Луну. Она с радостью согласилась составить мне компанию.
   
   
   
  С раскруткой Слизнорта ничего не вышло, а вот о моём мнимом романе с «чокнутой Лавгуд» гудела вся школа.
   
   
   
  — Тебя это не смущает? — спросил я Луну на следующий день, после завтрака, рассматривая многочисленные надписи на стенах — плоды ночных трудов вездесущего Пивза.
   
   
   
  Отведя взгляд от светящейся надписи «Поттер + Лавгуд = любовь!», она лишь слегка качнула плечами.
   
   
   
  — О, нет! Нисколечко! Обо мне ещё никогда не писали на стенах! А ты, Гарри, не находишь это забавным?
   
   
   
  Мне в тот момент показалось, что Луна — просто мировая девчонка!
   
   
   
  Недели через полторы, когда шум вокруг вечеринки немного поутих, я столкнулся с ней в библиотеке. Поздоровавшись, мы уселись за одним из дальних столов и, хихикая, прошептались до закрытия. Нас, естественно, заметили, и в тот же вечер друзья устроили мне допрос. По очереди, потому как друг с другом они по-прежнему не разговаривали, и общались исключительно через меня.
   
   
   
  Рон начал первым.
   
  — Я не понял, Гарри... Так ты и Луни... и в самом деле... того?..
   
   
   
  — Нет, мы понарошку.
   
   
   
  Я попробовал отмахнуться, но тут подключилась Гермиона, и, кажется, впервые за последние два месяца обратилась к Рону, назвав его по имени.
   
   
   
  — Каждый человек, Рональд Уизли, имеет право на личную жизнь!
   
   
   
  Заявлено было убийственным тоном, но всё же я посчитал это добрым знаком (всё не Бон-Бон!) и, чтобы разрядить обстановку, поспешил прояснить ситуацию.
   
   
   
  — Нет-нет, Гермиона, ничего личного! Мы просто сочиняли статью для «Придиры».
   
   
   
  — Статью? — её брови взметнулись вверх. — Какую ещё статью?
   
   
   
  — Из жизни морщерогих кизляков, — ответил я, скромно потупив взор.
   
   
   
  Мне, понятное дело, не поверили.
   
   
   
  — Не ерунди! — мгновенно возразил Рон. — Вы же ржали весь вечер, как ненормальные. Небось, «заглушку», пришлось поставить, чтоб не выгнали?
   
   
   
  Вместо ответа я вытащил из кармана свёрнутый в трубочку огрызок пергамента, который решил сохранить для себя, и передал Рону. Он его развернул и начал зачитывать вслух.
   
   
   
  «Мистер и миссис Кизли проживали в доме номер четыре по Тисовой улице и всегда с гордостью заявляли, что они, слава богу, абсолютно нормальные кизляки...»
   
   
   
  — Э-эээ... — протянул Рон, оторвавшись от написанного. — Гарри, это точно про кизляков?
   
   
   
  — Угу, — кивнул я. — Читай дальше.
   
   
   
  Рон послушался, но прежде чем продолжить, испустил в воздух выразительное смачное кряхтение.
   
   
   
  «Мистер Кизли был полным упитанным зверем, с брюшком и короткой шеей. Он гордился своими пышными усами и очень любил квиддич. Сам не играл, да и какая метла выдержала бы его тушу? Но вечерами пялился в колдовизор, не пропуская ни одного матча.
   
   
   
  Миссис Кизли была полной противоположностью мужа — тощей блондинистой зверюшкой с неестественно длинной шеей. Квиддич она терпеть не могла, и потому, когда муж прилипал к экрану, сходила с ума от скуки.
   
   
   
  Однажды вечером, когда миссис Кизли был всецело захвачен игрой, а миссис Кизли — от нечего делать — десятый раз за день протирала все, имеющиеся в доме, горизонтальные поверхности, её крошечные ушки — как у бегемотихи, только фиолетовые и мохнатые — встали торчком от оглушительных воплей мужа.
   
   
   
  — Какой мяч! Нет, ты посмотри, как он поймал квоффл! Прямо на рог насадил!
   
   
   
  — Что случилось, дорогой? — испугалась миссис Кизли, врываясь в гостиную. — Какой ещё рог?
   
   
   
  — Обыкновенный, — ответил миссис Кизли, не отрываясь от экрана и не оборачиваясь к жене. — Как у всех морщерогих кизляков.
   
   
   
  Надо сказать, что рожки имеются только у самцов, но далеко не все из них могут ими похвастаться. В обычной жизни рога, находясь в сморщенном состоянии, не видны, и только в момент наивысшего возбуждения, когда кровь приливает к голове... Ну, вы понимаете, да?
   
   
   
  И тут миссис Кизли, вот так, ни с того ни с сего, подумала, что они женаты уже три года, а она ещё никогда не видела мужниных рогов, и это вдруг показалось ей досадным.
   
   
   
  — Дорогой, — обратилась она к мужу. — А у тебя есть рога?
   
   
   
  Мистер Кизли от неожиданности вздрогнул, и несколько секунд, забыв о квиддиче, таращился на жену.
   
   
   
  — Э-эээ... дорогая, — начал он уклончиво. — Конечно, у меня есть рога. Я ведь морщерогий кизляк! Но тебе должно быть известно, что я законопослушный зверь, а статус секретности предписывает нам, кизлякам, соблюдать осторожность...
   
   
   
  Дальше миссис Кизли не слушала. Да и слушать было нечего, потому как её муж, не договорив, вновь уставился на экран. А она, чихнув от нечаянных мыслей, внезапно ворвавшихся в голову, и отложив в сторонку метёлку для смахивания пыли, решила немного прогуляться.
   
   
   
  Она думала о своём муже. Он, вообще, частенько жаловался на жизнь. На то, что рабочий день слишком длинный, а обеденный перерыв короткий, на здоровье, на пережаренную яичницу и недожаренную котлету, снова на здоровье и тяжесть в животе.
   
   
   
  Вернулась миссис Кизли поздно. Мистер Кизли уже начал, было, скучать и волноваться, потому как матч давно закончился, а жены дома не было. Его команда в кои-то веки выиграла, и потому он пребывал в приподнятом расположении духа, а когда разобрал доносящуюся из прихожей мелодию — кажется, вальс — совершенно обалдел от счастья.
   
   
   
  Он даже решил поболтать с женой перед сном, и отнюдь не о здоровье.
   
   
   
  — А знаешь, дорогая, сейчас я мог бы показать тебе свои рожки... — начал он игриво, присаживаясь на краешек кровати.
   
   
   
  — Не стоит беспокоиться, дорогой, — ответила миссис Кизли, зевая и отворачиваясь к стенке. — Я и без того знаю, что они у тебя есть...»

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
18. Разум и чувства   
Пощади меня, боже, избавь от оков!
  Их достойны святые — а я не таков.
  Я подлец — если ты не жесток с подлецами.
  Я глупец — если жалуешь ты дураков.
  /Омар Хайям/
   
 
   
* * *
   
  Мог ли у нас с Луной случиться настоящий роман? А шут меня знает? Необычной она была девочкой, странной. Привыкнуть к её мозгошмыгам вот так, с ходу, у меня не получилось, а потом случились они самые, обстоятельства.
  После того, как Рон хлебнул отравы, и стало понятно, что в «Хогвартсе» орудует убийца-маньяк, «последнюю надежду магического мира», то есть меня, засадили под арест. По вечерам запирали в гостиной, и за дверь — только под охраной! С тоски я нарисовал на футболке поперечные полосы, и, как истинный арестант, шлёпал на стадион в сопровождении двух мракоборцев, с каменным лицом, опустив голову и заложив руки за спину. Естественно, под громкое улюлюканье всей школы.
  Почему так? А как ещё-то? Изображать из себя важную персону? Делать всем ручкой и орать: «Поттер с вами!»? Или, напротив, демонстрировать всем и каждому свою кислую мину? Ну, уж нет! Лучше пусть в открытую смеются, чем по углам. Пусть лучше с издевкой, чем с жалостью! И потом, если наверху решили, что под охраной мракоборцев Поттер будет в большей сохранности, чем под мантией-невидимкой, то я, как законопослушный гражданин...
  Гермиона эти меры одобряла, Рон сочувствовал, а сам я... Господи, да что бы я делал без шила в заднице? Временами только оно и спасало от хандры.
  В дневное время охранники не докучали, но нам с Малфоем на «поцапаться» хватило и этого. А после — недели на две, пока директор не объявился — меня взял под опеку сам Снейп, и тут уже всё, баста! Ни девчонок, ни квиддича, и приключений кроме тех, что назначил профессор в чёрном — никаких!
  Ох, знать бы тогда, что Дамблдор уже приобрел билет на тот свет!.. Да я не то, что скрытые в корзине яйца, душу бы из него вытряс!!!
  А то всё: «Никому, кроме Рона и Гермионы, о нашем плане ни слова!» И я, как попугай: «Да-да, профессор...» А в итоге-то что? Четыре с лишним десятка трупов, вот что!
  Взять тот день, когда Гермиона рассказала о клыках василиска. Ими, де, можно уничтожать крестражи. Разумеется, первая мысль была: смотаться в «Хогвартс». Вторая — как? Тайную комнату мог открыть только я, а на мне, как на несовершеннолетнем, лежал Надзор. Пока планы строили, узнали, что все ходы-выходы запечатаны, и пробраться в школу теперь возможно только с разрешения Скримджера. А он, понятное дело, завёл старую песнь о сотрудничестве, и я, как честный человек, сказал, что нам надо подумать, хотя бы до следующего утра. Ну и назначенную на вечер свадьбу пережить. Тьфу!
  Соглашаться надо было сразу, немедля, и на любые условия. Выполнять эти условия всё равно бы не пришлось, но мы-то были бы при клыках, а не так, как в итоге — с голыми руками.
  После Малфой-мэнора стало понятно, что все ваши яйца, дорогой профессор... Ну, да ладно. Вряд ли Дамблдор мог помыслить, что его протеже придется грабить «Гринготтс».
  Справились бы мы одни, как же! Умыкнуть золотую чашу Хельги не удалось по-тихому даже с помощью Билла, а уж своими силами... В мечтах, если только.
  Одного не прощу себе никогда. Того, что проигнорировал первый ультиматум Вольдеморта, не пошёл к нему сразу. Оказавшись в «Хогвартсе» и вслушиваясь в распоряжения профессора МакГонагалл, я, хоть и запоздало, но сообразил, что именно нужно искать и где. Ещё накануне, в «Ракушке», зашёл разговор о реликвиях Ровены — просто так, в рамках общего сбора информации. И Луна нарисовала нам эту диадему, пропавшую десяток столетий назад, а потом, применив какое-то хитрое заклинание, сделала изображение трёхмерным.
  Не то, чтобы я сразу вспомнил, что год назад держал эту вещь в руках, но когда поймал мысли Вольдеморта, сложил-таки в уме два и два. И ведь время было, целый час на раздумья. И я был больше, чем уверен, что Рон и Гермиона отыщут тот облупленный бюст без меня. Но нет, куда там! Поттер нужен всем, и как там буквально? «Мы, Гарри, бороться должны, а не умирать!» Гермиона первая вцепилась в руку, да так, что фиг оторвёшь.
  Да дело, конечно, не в её мертвой хватке, а в том, что я смалодушничал. Где-то там, на задворках сознания, билась мысль, что, быть может, всё ещё обойдётся... Глупая, безголовая, дурацкая надежда. Не то жить хотел, не то надышаться перед смертью. В итоге надышался... до вампиризма.
  И ведь до сих пор, сволочь такая, дышу.
  Нет, всё я заслужил сполна. И разлуку с Джинни, и постпобедные болячки, и натужную войну со смертью, и это чертово перо. И если бы можно было вспороть себе не руку, а душу, чтобы выдавить скопившийся гной...
  «Я не должен жить!» — вот что следовало бы выцарапать на второй руке. Дабы помнить, что живу в долг.
   
 
   
* * *
   
  Спустя пару дней я поимел «счастье» убедиться: звуки обладают-таки особой силой, и действительно могут влиять на состояние х-мм... тела (на энергию и сознание, по словам наставника, тоже влияют, но это хотя бы не так заметно).
  Дело в том, что, болтая с Гермионой, я ненароком посетовал на свой копчик. Ну, де, не получается у меня с его осознанием, и что, похоже, он сам меня скорее осознает. И... накаркал, одним словом.
  Копчик начал с того, что отрастил маленький хвостик. Сам по себе, втихаря. Сперва показалось — крысиный. Или поросячий? Нет, вру. Первой мыслью было: что за волосистый репешок* сзади торчит?
  Не зная, как поставить в известность об этом «отростке», я долго мялся, пока наставник, заподозрив неладное, не велел приспустить штаны.
  — М-да... — протянул он, осматривая мою задницу. — И как, шевелиться?
  — Так точно, учитель, — отрапортовал я. — Только сам по себе, независимо от меня.
  — А вот это хуже, — пробормотал Митхун, озадаченно разглядывая моё новообразование.
  — Только, во имя штанов Мерлина, не говорите, что и тут у вас не было прецедентов! — взмолился я, невольно вспоминая несчастного Дадли.
  — Такого, признаться, не было, — мрачновато ухмыльнувшись, ответил Митхун.
  Он тронул «отросток» пальцем, и тот, задрожав от волнения, свернулся в колечко. Мне стало сильно не по себе, и я натянул штаны.
  — А-ааа... прооперировать нельзя? — выдавил я через силу, чувствуя нервный зуд под этим... — чёрт! — хвостом и растущее по всему позвоночнику напряжение.
  — Совершенно исключено! — наставник решительно мотнул головой. — Травмировать копчик нельзя ни в коем случае.
  Клянусь, его слова были и услышаны, и осмыслены, так что мой «волосистый репешок», видимо почувствовав облегчение, раскрутился и, почесав сам себя у основания, вытянулся в шнурок, доверчиво прижимаясь к ягодицам.
  — И что теперь делать, учитель? — спросил я, чувствуя, что в штанах становится неуютно.
  — Искать взаимопонимание, — ответил Митхун с предельной серьёзностью. — Боюсь, Гарри, что другого выхода нет.
  — Но ведь это временно, да? — я, наивный, продолжал надеяться на лучшее.
  — А жизнь, Гарри, сама по себе — явление временное.
  На следующий день мне принесли большую медицинскую книгу с картинками, где я смог рассмотреть строение копчика во всех подробностях и сравнить со своим. И сравнение оказалось... — о, Боже, зачем я выжил?!
  Обычно это четыре или пять позвонков (больше — крайне редко), недоразвитых и сросшихся друг с другом, причем срастаются они не сразу, а после полового созревания, и начинается этот процесс постепенно, снизу вверх. Мой же снимок показывал, что позвонков не меньше семи, и мало того, что все они вернули себе изначальную самостоятельность, но каким-то образом ещё и ухитрились обрести дополнительную подвижность.
  С первым моментом было относительно ясно: год назад ко мне, по сути, вернулись мои пятнадцать, и то, что к восемнадцати годам успело срастись, благополучно воротилось на круги своя, начав жизнь с чистого листа. Но вот второе... В голову приходило только одно объяснение: то, что однажды едва не потерял, начинаешь ценить особенно. И копчик, по всей видимости, отнюдь не считал себя исключением.
  Но... чёрт, как он мог? Это же чистой воды нахальство. Предательство, если уж начистоту!
  Митхун на мои возмущённые претензии выдал короткий, но красноречивый ответ:
  — Он почувствовал освобождение, Гарри. Постарайся его понять.
  — Будто у меня есть выбор? — буркнул я, поправляя штаны, и вспоминая надписи на картинке: заднепроходная копчиковая связка, копчиковое нервное сплетение...
  — А всеми этими копчиковыми мышцами можно как-нибудь овладеть? — спросил я, отдавая себе отчет, что иметь в своем организме ещё один неподвластный контролю орган — это как-то чересчур. С шевелюрой, чувствовал уже, проблемы будут.
  — Вполне. Стоит только постараться, — заверил Митхун и, легонько похлопав меня по плечу, добавил: — Не грусти, парень! Со временем за такой подарок ещё и спасибо скажешь.
  — Спасибо? Кому?
  — Каждой клеточке своего тела.
  Я вздохнул. Знакомо. После каждого занятия слышу: «Соединить ладони, сложить руки перед собой и, сосредоточившись на внутренних органах, поблагодарить каждую клеточку своего тела за проделанную работу». А тело, тем временем, мнит о себе чёрте что, и вытворяет всё, что душе угодно. Той самой, которая бессмертна. А мой собственный менталитет — он, похоже, так... задницу почесать, хвостик погладить. Он, кстати, обожал, когда с ним ласково.
  Но, надо признать, в целом наставник оказался прав. Когда расплывчатое и абстрактное «осознать свой копчик» сменилось вполне конкретным и практичным «научиться шевелить хвостиком», дело, сдвинувшись с мёртвой точки, пошло.
  О том, что скажет Джинни (прочие девчонки по-прежнему не лезли в голову), я предпочитал не думать. Чувствовал себя каким-то неандертальцем, доисторическим уродом. К тому же мышцы поддавались дрессировке крайне слабо, и лишь максимально сосредоточившись, можно было чего-то добиться.
  Да и то... Было ощущение, что достигнутое — вовсе не результат собственных усилий, а добрая воля моего нового «дружка» (раньше таким словом я только передний «отросток» называл...). Сам-то он шевелился, как хотел, и сколько хотел, ни в чём себя не ограничивая.
  Естественно, я переживал. Опять выходило, что я не такой, как все. Только вот полгода спустя все эти проблемы показались мне мелочью.
  В сущности, мы поладили, как только я признал его «хвостатое» право на существование. Ну, так, сердцем. Перестал думать о нем, как о нечто чужеродном и уродливом, «украшающем» мою задницу, и принял себя таким, как есть. Только оказалось, что между «признать умом» и «полюбить сердцем» стоит гигантская пропасть.
   
 
   
* * *
   
  В конце июля в моём жилище появился огромный глиняный горшок с кактусом. Внушительное по размерам растение было, разве что, чуть пониже меня в высоту, но значительно толще и мясистее. Тут же выяснилось, что это — учебное пособие, и мне предстоит учиться на нём медитации.
  — Но почему именно кактус? — спросил я, обходя горшок по кругу и рассматривая «пособие» со всех сторон.
  — Думаю, вы подойдёте друг другу, — ответил Митхун. — Для начала тебе, Гарри, будет проще слить своё сознание именно с этим объектом наблюдения.
  — Ваша правда, учитель... — сказал я, складывая руки в традиционном индийском приветствии, кивая на стоящий рядом кактус и жалея о том, что под рукой нет фотоаппарата. — Да мы с ним, как братья!
  — Твоя правда, Гарри... — ответил Митхун в тон мне, — вы оба готовы бороться за свою жизнь до конца. И ради всех богов, не надо этого стыдиться! — добавил он, заметив мою помрачневшую физиономию.
  Он не сказал, что я такой же толстокожий, и колючий, и что характерец у меня... Люпин говорил — ершистый, но сам я, мысленно, с этой минуты стал называть себя «кактусом».
  Однако, несмотря на новое прозвище, мои ежевечерние созерцания «объекта» долгое время не приносили ничего, кроме недоумения и грусти. И только на исходе октября мне каким-то чудом удалось отключиться от себя, от внешнего мира, и настроиться на ауру сидящего в горшке растения. Правда Митхун утверждал, что слово «чудом» здесь вряд ли уместно: правильное дыхание и сосредоточенность рано или поздно дают положительный результат.
  В ту хэллоуинскую ночь (поистине, какая-то роковая дата) отпала треклятая «присоска». Утром меня — отрешенного и густо обросшего колючками — обнаружили сидящим на коврике. А я, стряхнув с себя «щетинку» и не понимая, почему наставник, забросив все дела, явился с утра пораньше, с восторгом рассказывал о том, как во мне бурлили соки, поднимаясь вверх по позвоночнику — от копчика к макушке — и спускаясь обратно.
  Мне объяснили, что это были никакие не соки, а та самая кундалини — изначальная энергия, хранящаяся у основания позвоночника, в аккурат под копчиком, и что я каким-то немыслимым для новичка образом ухитрился поднять её к макушке, слить со своим сознанием и, самое главное, вернуть на место.
  Я всё отрицал. Честно. Не замышлял, не споспешествовал, и — вот вам крест! — пальцем ни единым не шевельнул. Валил всё на «репешок», тем более что он-то чувствовал себя превосходно: крутился туда-сюда, тёрся о задницу и разве что не урчал от удовольствия.
  — Копчик, говоришь?.. — протянул Митхун, выслушав мои заверения. — Я думал у тебя шило в мягком месте, а там, оказывается, кое-что похуже.
  — Несколько месяцев назад вы, учитель, не находили в моём хвостике ничего ужасного, — возразил я осторожно, чувствуя неожиданный прилив нежности к своему «репешку» и борясь с желанием сунуть руку в штаны, чтобы поблагодарить «виновника» как следует, от всего сердца.
  Митхун моих восторгов не разделял.
  — Похоже, я ошибался, — выговорил он строго, оглядывая комнату. — Так, Гарри, собирайся!
  — Куда? — я не понял, и даже слегка испугался: прогоняют что ли?
  — Под надзор.
  Звучало, как в камеру особого режима, и я, изобразив на лице вопросительное выражение, уставился на наставника.
  В школьное общежитие, Гарри, — пояснил Митхун. — Опыт показал, что оставлять вас с «репешком» вдвоём чревато. Дуракам, понятно, везёт, но когда их двое, то и у них раз на раз не приходится.
   
 
   
* * *
   
  Целый год казалось, что отпадёт «присоска», и сделаюсь я счастливейшим человеком на свете. Но вряд ли то, что я чувствовал в эти дни, можно было назвать счастьем. Радость имела место, но не за себя, а за Джинни. А собственные ощущения укладывались в одно слово — освобождение.
  Ещё казалось, что стоит связи разорваться, и я, наконец, напишу Джинни, расскажу всю правду, извинюсь-покаюсь... — и всё будет хорошо. Но сначала Митхун потребовал попридержать восторги при себе и выждать время, поскольку «присоска», образовавшаяся через долг жизни — штука коварная. А потом, когда, вроде бы, обошлось без «сюрпризов», запаниковал я сам.
  Так усердно стирал образ Джинни из памяти, что теперь с трудом представлял нас обоих вместе. О чём можно ей написать? Поймёт ли она меня? Простит ли? Да и вообще... Кому такой проблемный «герой» нужен? Тем более, когда рядом есть Невилл — высокий, положительный и надёжный во всех отношениях. А со мной что? Поржать только.
  Вопросы — один другого паршивее — осаждали мозги, и, задумавшись, я, быть может, впервые вынужден был признать, что не всё у нас с Джинни шло гладко. С общением, в частности, сложности проступали: молчали мы больше необходимого. Целовались и снова молчали. В школе, в общем-то, то же самое, с той лишь разницей, что считанные часы, украденные от уроков, пролетали незаметно, да и квиддич привычно заполнял паузы.
  И я вдруг ощутил — не умом, а душой, нутром что ли — что уже давно живу другими заботами, и сам стал иным. И то, что ещё не так давно считалось обязаловкой, бесповоротно оформилось в цель и смысл жизни. Когда-то каникулы в «Норе» были пределом мечтаний, сейчас же представить, чем там можно заниматься, да ещё несколько месяцев кряду, не получалось. Пирогами объедаться, что ли?
  Допустим, беседы меня не особо занимали. Деловых разговоров мне и без Джинни хватало, а тратить время на пустую болтовню...
  Что-что, Поттер? Не в твоих это правилах? Давно ли?
  Я хватал себя за руку, потому как наши шальные поцелуи, вне сомнений, были полны такого «глубочайшего» смысла, что прямо с разбега и в бездну.
  В целом, в душе царил нехилый раздрай, сравнимый, разве что, с сомнениями и колебаниями из-за Старшей палочки. То ли, сломя голову, мчаться в «Хогвартс» и ворошить белую гробницу, то ли сидеть на месте и положиться на судьбу?
  А тем временем приближалось Рождество, и пора было думать о подарках. С Гермионой решилось просто: я приобрёл для неё натуральный черепаховый гребень — зачарованный, безумно дорогой, но гарантированно укрощающий даже самую строптивую шевелюру. Впрочем, цена смущала в том лишь плане, что дорогостоящий подарок мог поставить девушку в неудобное положение. Но раз уж мы оба признали себя без пяти минут роднёй, я решил, что как брат, могу позволить себе некоторые вольности.
  С Джинни оказалось сложнее. По сути, я выбирал для своей девушки первый настоящий подарок (цветы и коробка конфет, врученные на пятнадцатилетие, были простым знаком внимания и в расчёт не шли). Хотелось напомнить о себе, показать, что не забыл её, что, несмотря ни на что, она по-прежнему самая красивая для меня, желанная и единственная.
  Я обошёл все ювелирные лавки, пока взгляд не остановился на небольшой, вырезанной из слоновой кости статуэтке. «Лингам в йони», древний тантрический символ; здесь, в Индии, теряющий своё чисто интимное значение.
  ...не подумай ничего такого, Джинни (в первоначальном варианте было — «ничего личного»). Лингам в йони символизирует единение. Шивы и его возлюбленной, Шакти; мужчины и женщины; Бога и человека; земного и божественного; самой Земли, как части Вселенной.
  Словом, «живу тобой и весь в тебе», но написать так рука не поднялась. Что-то остановило, и как показало дальнейшее, не зря.
  Чего я ожидал, отправляя девушке такой символичный подарок? А бес меня знает! Порыв такой, чистой воды нахальство. Готов был ко всему, в том числе и к возврату неблагопристойного, на взгляд непросвещенного, подарка. И к прочему: «...извини, Гарри, но ты слишком долго спасал мир, а у меня своя жизнь» — тоже.
  Но всё более-менее обошлось. Подарок был принят, хотя в ответном послании Джинни прошлась-таки по моей спине против шёрстки.
  О тебе, Гарри Поттер, стоило бы сказать большее, и дюймов на двадцать, да жаль тратить пергамент.
  Ладно, я нынче добрая. И тебя с Рождеством!
  Прочитав это, я вздохнул спокойнее. Кажется, можно было надеяться на лучшее.
  Потом я написал про свою медитацию на кактус. Не только Джинни, но и Рону с Гермионой. Просто так. Пусть знают, чем дышу.
  Реакция друзей умилила до слёз.
  Рон был краток: «Гарри, полей себя водичкой! Тебе полегчает, сынок...»
  Гермиона задавала чисто практические вопросы.
  «Это, Гарри, конечно же, здорово, но хотелось бы знать, в чем смысл этих занятий? Хотя я успела кое-что найти, и если правда то, что таким образом о свойствах растений можно узнать гораздо больше и полнее, то мне остаётся только пожелать тебе успехов...» — и дальше в том же духе. Впрочем, ожидать от Гермионы чего-то другого было сложно.
  А вот реакция Джинни принесла некоторое разочарование, поначалу даже неосознанное. Нет-нет, писала она всё правильно. Иначе, де, «и быть не могло, что на мою долю выпало столько страданий, и то, что я ощетинился иголками — не удивительно...»
  «...но мы тебя и такого любим, и, если что, будем рады тебя видеть. И можно без цветочков».
  Но я, признаться, ожидал другого. Ироничного, быть может, даже насмешливого. Чего-нибудь вроде: «А как долго живут кактусы? Хотелось бы верить, что не окажусь старухой к тому моменту, когда ты вновь станешь человеком?»
  Впервые заподозрил, что с моим сознанием что-то не так. В самом деле: девушка пишет о любви, а парню оно как-то так — чересчур пресно и без подливки. И ладно бы клубнички хотелось, так нет же! Колючку под нос давай!
  Тогда подумалось, что я неисправимый эгоист, а Джинни самой немало досталось. Наверняка ей тяжело, и, словом, дурак ты, Поттер! Не фиг требовать от девушки слишком многого. Подожди немного: отойдёт, оправится, станет такой же веселой и разбитной, скорой на язык и крепкое словцо.
  Но время шло, и последующие её послания оптимизма не прибавляли. В лучшем случае Джинни писала о квиддиче: как прошёл матч, кто там что учудил, и сработала ли разработанная тренером тактика. Гермиона, в одном из писем, делясь впечатлениями о проведенных в «Норе» праздниках, высказалась более образно.
  «Меня «осчастливили» не только Селестиной Уорлок, но и бессменной сагой «Сто бесподобных мячей, забитых Джиневрой Уизли», и так весь вечер, без перерыва. И почему-то удивились, когда я засобиралась домой пораньше».
  Кое-какой интерес к квиддичу у меня оставался, но банально не было времени, зачастую даже на то, чтобы взять в руки газету и прочитать колонку спортивных новостей. И потом... Чего притворяться, спорт многое для меня значил. А может и не спорт, но точно — ощущение полёта, обдувающие лицо потоки встречного ветра, взъерошенные этим вихрем волосы и радость свободы. О несостоявшейся министерской карьере не жалел никогда, а вот отсутствие стоящей метлы удручало.
  Но там, где я теперь учился, в квиддич не играли, метлы были не в ходу, а последние скоростные модели и вовсе считались роскошью. Выделяться лишний раз не хотелось, и письма волей неволей задевали за живое, не в пользу квиддича, и не пользу наших с Джинни отношений. Хотя, наверное, дело ещё раз сводилось к моему махровому эгоизму, как «к всеобщему знаменателю». Выражение проскальзывало в письмах Гермионы, только там под «знаменатель» подводились министерские порядки и неисправимая лень Рона.
  Хуже было, когда Джинни начинала писать о любви. Ладно, я трижды эгоист и... чёрт со мной, но... ёлы палы! На фейхоа эти вселенские страсти, да ещё в рифму? Напоминало какой-то несусветный гибрид индийского эпоса и песенок небезызвестной Селестины. Я подозревал, что Джинни хотела сделать мне приятное, но прости меня Мерлин, картонный пафос в сочетании с избитыми фразами и сопрелой пошлостью сводили на нет все её потуги.
  Я вновь и вновь напоминал себе о том, что Джинни прочла от силы десяток книг (включая опусы Локонса), что люди не делятся на пустоголовых стихоплетов и поэтов, что главное не слова, а чувства, и не будь Поттер таким закоренелым эгоистом... Немереное количество слов — забористых и много хуже — отпущенных в свой адрес лучше упустить.
  Может показаться, что всё это тянулось годами. На самом же деле наша переписка, вернее активная её стадия, прихлопнулась довольно быстро, всего через несколько месяцев. Но писем послано было предостаточно: Джинни старалась за двоих. Совы от неё прилетали часто, едва ли не каждую неделю, и на первые послания я отвечал более-менее подробно. Потом начал халтурить: приписывал свой чОрный комментарий и отправлял сову назад в Британию.
  Джинни как-то намекнула, что «поскольку её бойфренд не изъявляет желания держать письма своей девушки при себе, то видимо придется завести для них особую шкатулочку...» Это замечание заставило меня устыдиться и освободить для совиной почты один из ящиков комода. Вместо того чтобы уже тогда честно признать: мы с Джинни понимаем друг друга из рук вон плохо, и нечего тянуть редьку за хвост.
  Но нет, какое там! У нас же любовь неземная, почитай, сказочно-волшебная. Герой, спустившись в подземелья, спас свою принцессу от гремучего змея, и в благодарность за спасение принцесса раз за разом отдавала этому «герою» саму себя по кусочкам, и если он не в состоянии это помнить, то грош ему цена.
  Идеи, одна другой бредовее, являлись в голову, и как ползучий пырей засоряли собой мозги. «Ты, Поттер, заматерелый эгоист, — долбил я знакомую мантру. — Не много ли хочешь от девчонки? Письма у неё, видите ли, не те... А сам что, образец эпистолярного жанра?»
  В какой-то, поистине ужасный момент привиделось, что не дело это — предаваться сомнениям. Туфта, пустая и никчёмная. Стоит нам с Джинни обнять друг друга, и всё встанет на свои места. Быть не может, чтобы чувство, взлелеянное и взращенное в течение стольких лет, пережившее войну и разлуку, ушло в никуда из-за двух десятков писем, не оправдавших чьих-то завышенных ожиданий.
  Тем более что высосанными из пальца сомнениями страдал исключительно «герой», а принцесса, если судить по настроченному, сохла без любви и готова была переться за ней на край света. Вот только спортивный сезон закончится, и тогда... Словом, готовь, Поттер, фрак, и приглашай друзей на свадебку.
  К счастью, нашлись люди, вставившие на место мои вывихнутые извилины, а жизнь наглядно показала, что к чему, и каким запашком отдают такие слова, как «сочувствие», «сострадание» и «жалость», если дело касается меня. Я решился на прямой разрыв, когда сова в очередной раз поведала о том, как «густая зелень глаз твоих впитала моё сердце...»
  «...без соуса, без сахара, без соли и без перца», — добавил я про себя и горько усмехнулся: при всей своей наивности вирши попадали точнёхонько в десятку.
  Я не ныл, не скандалил, но в простых выражениях попытался объяснить Джинни, что не чувствую в себе прежних чувств (таких слов, как «любовь» и «страсть» всячески избегал ещё с хогвартских времен) и вряд ли смогу сделать её счастливой. Ещё просил прощения за то, что не отпустил её сразу, что, не дав себе труда подумать, возродил в ней надежду, и в целом, растёкся соплями на добрый десяток абзацев.
  Тогда мне было решительно всё равно, что будут болтать обо мне в «Норе», в «Ракушке», в министерстве, да и во всей Британии в целом. Это послание должно было стать последним. Не фиг пудрить девчонке мозги! Пора остановиться, Поттер. Итак, столько уже наворотил... На четверых за глаза хватит!
  Но совы от Джинни продолжали находить меня, несмотря на начавшийся сезон дождей. Разворачивая её жалобно-недоуменные откровения (чем-то напоминающие слезливые охи-вздохи миссис Уизли), я чувствовал себя злодеем номер один, и, вооружившись терпением и тактом, вновь и вновь пытался растолковать бедной девочке, почему мы не можем быть вместе.
  Там было и нейтральное: «Моя жизнь связана с Индией», и категоричное: «Не собираюсь я жениться в ближайшие ...дцать лет», и неприкрыто усталое: «Ну, что ты хочешь от кактуса?»
  Словом, всячески доказывал Джинни, что она имеет дело с овощем. Никому бы не пожелал. Готов спорить с кем угодно, хоть с самим Дамблдором: есть кое-что похуже, чем жить без любви.
  Жить, зная, что для кого ты — смысл жизни, и не ощущать в своём сердце ничего, кроме благодарности, чувства вины и жалости.
  _____
  Пырей ползучий = Elytrigiarepens (L.) — многолетнее травянистое растение из семейства злаков. Произрастает почти по всей России.
  Репешок волосистый = Agrimonia pilosa Ledeb. — многолетнее травянистое растение из семейства розоцветных. Произрастает в Сибири и на Дальнем Востоке.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +148/-0
  • Пол: Женский
20. Начало   
 
  Вместо пролога
   
  Счастье мужчины называется: я хочу.
  Счастье женщины называется: он хочет.
  Так говорил Заратустра
   
 
   
* * *
   
  Мужское счастье: я хочу.
  А женское звучит: он хочет.
  Затеплит таинства свечу
  Под пологом укромным ночи
  Искра желания: он хочет...
   
  Мужское счастье: я люблю.
  А женское звучит: любима.
  Наполнит парус кораблю
  Признание "необходима"
  В бесценный миг, когда любима...
   
  Но запредельной нотой чувств
  Звучит извечная осанна Гармонии Инь-Янь...
  "Хочу" Тогда сливается с "желанна",
  "Любима" растворяется в "люблю".
   
  /Ахтаева Ева/ 15.04.2003
   
   
 
   
* * *
   
   
  Глава 20: Начало
   
  О нас думают плохо лишь те, кто хуже нас,
  А те, кто лучше нас... Им просто не до нас...
  /Омар Хайам/
   
   
 
   
* * *
   
  Он явился ко мне в среду, тридцатого июля, в двенадцатом часу дня. Прямо в дом, как и просил накануне.
  Он стоял на пороге гостиной и смотрел на... нет, в меня.
  В уголках его губ таилась лукавая, едва сдерживаемая улыбка, а глаза, наполненные густой нефритовой зеленью, влекли к себе, как в юности, как в детстве дедушкино королевское варенье из крыжовника. Оно разрешалось к чаю, по одной ложечке в день. Больше нельзя, больше — быть беде.
  У моей беды его зелёные глаза...
  ...такие чарующие и пьянящие...
  Как наваждение, как море несбывшихся грёз...
  ...такого глубокого, чистого, безумно редкого оттенка,
  что с ними день, как час, а час, как минута...
  Которой никогда не стать вечностью.
  А вспыхивающие в их глубине золотистые искорки
  неизбежно превратятся в смешинки,
  и они полетят в меня солёными брызгами.
  И я сомнусь под этим насмешливым взглядом
  и как бумажный кораблик, пойду ко дну,
  мокрая насквозь от волненья...
  Пока меня не настигнет его голос и не приведёт в чувство, быть может, вытащив из бездны. И я тряхну головой, прогоняя это травяное безумие и в очередной раз давая себе зарок не поддаваться.
  Сейчас это особенно тяжело, ведь на нём нет очков. И между мной настоящей и той, что отражается в тёмной глубине его зрачков, нет ничего.
  Почти ничего.
  Кроме давней дружбы и «родственных» отношений. Но это — то самое «почти», которое хуже пропасти.
  Но оно обдаёт меня спасительным холодком, и я прихожу в себя.
  — Здравствуй, Гарри! Безумно рада видеть тебя в своём доме! Ты ведь не был здесь ни разу? Тогда, проходи, присаживайся...
   
 
   
* * *
   
  — Гарри, ты в своём уме?!
  — Да, Гермиона. Пока.
  Он приправил свои слова такой «милой» улыбочкой, что внезапно захотелось взять что-нибудь потолще и, как в старые добрые времена, опустить на его голову, лохматость которой, похоже, не в силах были усмирить никакие восточные штучки.
  — Что значит: «пока»?
  — Когда мы объединим наше сознание в сахасраре...
  — Умоляю, Гарри, говори по-человечески!
  — Я же писал тебе о чакрах, Гермиона. Неужели забыла?
  — Да нет, помню, — ещё бы не помнить! — Только звучало несколько иначе. «Всё, мне пора. Подбираю свои чакры и шлёпаю пыхтеть дальше», — процитировала я обычную его приписку.
  — Желаешь убедить, что ни разу не заглянула в библиотеку? — его улыбка сделалась какой-то не в меру хитрющей. — А кто расспрашивал меня про анахату?
  — А кто вздыхал, что «пыхтеть» над ней приходится особенно много и натужно?
  — Так уж и «вздыхал»? — возразил он излюбленным своим тоном «пожалей лучше себя». — Ладно, сейчас важнее то, что с анахатой ты уже знакома. А сахасрара — это высшая чакра, венец восходящего разума. Вот здесь лежит, на макушке, — он с видимым удовольствием засунул пятерню в шевелюру и потянул вверх свои вихрастые космы, превратив их в тот самый венец.
  Оставалось надеяться, что наше объединённое сознание не увязнет в этих дебрях. Меня грызли сомнения.
  — Зна-а-ем мы вашу сахасрару, — процедила я, подражая не то какому-то мультяшному герою, не то собственному коту. — Только убей, не помню, чтобы ты хоть словом обмолвился о «слиянии сознания» применительно к... сам-знаешь-к-чему. Я думала, это касается исключительно медитации. На кактус, — добавила я предельно внятно, покосившись на цветочный горшок.
  Но Гарри не заинтересовал ни подоконник, ни сидящий в горшке «декабрист». Он и бровью не повёл; продолжал всматриваться в меня, ни на секунду не выпуская из фокуса.
  — Каюсь, Гермиона, — с его-то улыбочкой?.. — Этот момент я упустил. Но мы вполне сможем всё наверстать. Начать майтхуну предлагаю прямо сегодня. Это прекрасная возможность узнать самих себя поближе, проникнуть друг в друга, слиться в одно целое...
  «Проникнуть друг в друга...»
  Очень образно. Метафора, просто трах-и-сдох! Когда он научился так изъясняться? В письмах ничего подобного не замечала. Но поначалу было вполне невинно: возвышенная молитва, энергетический обмен, прояснение сознания до состояния сияющего света... и так и далее, пока не ушлёпало в непроходимые джунгли. Напрягало, да. Я уши развесила, пытаясь нащупать логику. Внимала долго, минут сорок, пока случайно не зацепилась за слово «секс».
  Правда, Гарри тут же начал уверять, что ключевое слово там «ритуальный», но у меня, хвала Мерлину, мозги там, где нужно.
  Секс самый что ни на есть натуральный, с этим самым... полным проникновением. «Лингам в йони» — куда уж полнее! Всё это — в смысле, ритуал с сексом — и обзывается красивым словом «майтхуна».
  И вроде я читала об этом, только давно, четыре года назад. И мельком, в режиме «интересно, но вряд ли это имеет отношение к Гарри». Тогда я шерстила всё подряд, всё, что, так или иначе, связано с индуизмом, джайнами, тонкими телами, душой, кармой... Всё, до чего только удавалось дотянуться, лишь бы быть поближе к нему. Хотя бы мысленно. Как могла, вслушивалась в то, чем он дышит. Тоже своего рода медитация.
  А «панча макара» — это, оказывается, что-то вроде прелюдии к ритуальному соитию: совместное омовение и ужин «тет-а-тет».
  Представила лицо Рона и его «восторженное»: «Зашибись!»
  Или: «Зашибу!!!»
  — Гарри, — взмолилась я, прервав поток его возвышенных словес. — А без меня никак нельзя? Ну, одному... или с кем-то ещё?
  Глаза предательски потянулись к кактусу. Безумно хотелось прикрыть веки ладонями, спрятаться от его обволакивающего взгляда, охладить горящие от смущения щеки.
  — Одному точно нельзя, — он вздохнул так, будто я просила опровергнуть пять исключений трансфигурации. — Тантра этим и хороша.
  — ...и плоха одновременно, — намекнула я, стараясь припрятать ехидство поглубже.
  — Ну да, в этом есть некоторое неудобство. Без женщины — никак.
  Боже, это говорил Гарри, который, прожив со мной в палатке больше месяца, так и не понял, что рядом с ним находилось существо женского пола.
  А тем временем он продолжал посвящать в свою веру.
  — Только активизировав женское и мужское начала, можно освободить изначальную энергию...
  Почему-то в голову упорно лезет мысль, что «трахнувшись» звучало бы гораздо ближе к жизни. А может статься, и к истине.
  — Ты имеешь в виду «сексуальную»? — я нелишний раз напомнила, что некоторые вещи следует называть своими именами.
  — Ну, да — сексуальную, — охотно согласился Гарри. — Но лучше употреблять слово «кундалини».
  А краснеть-то этот зеленоглазый юноша явно разучился...
  — И преобразовать эту... «земную, сексуальную энергию «цзин», — подчеркнула я ещё раз, — в духовную «шень»?
  — Сначала в творческую, — поправил Гарри, — любви и созидания — энергию «ци».
  Бог мой, что я слышу? Какие исключительные волшебные преобразования! Гэмп отдыхает со своими исключениями. Эх, если ронову сексуальную энергию каким-нибудь немыслимым образом преобразовать в духовность... Да он бы, наверное, в одночасье сделался Папой Римским! И осталась бы Грейнджер, как есть, с приставкой мисс... Впрочем, Грейнджер так и так не собирается менять фамилию.
  — Нет, Гарри! — мысли о женихе вставили мозги на место. — Не могу.
  — Почему?
  Какой же он, однако, настойчивый...
  — Меня тошнит от противозачаточного зелья.
  Не мешает напомнить, что женщина не может позволить себе лишнего. Это у парней всё просто: сунул-вынул... Высокие материи придут и уйдут, а появится на свет такое вот «чудо» — лохматое, зеленоглазое, насмешливое — и что я Рону скажу? Прости, дорогой: «дзин-ци»... Боюсь, он мне такую «шень» покажет, что голова на шее не удержится.
  — Извини, Гермиона, — голос Гарри, однако, никак нельзя было назвать оправдывающимся, — забыл сказать самое главное. Тантрический ритуальный секс — это любовь без семяизвержения.
  Полжизни за то, чтоб «прямо щас», в сию минуту лицезреть потрясенную физиономию Рона, в ужасе осмысливающего существование этого сверхъестественного природного явления.
  Хотя, признаться, моя челюсть тоже отвисла. Не внимательно, видимо, читала. Или не обратила внимания. Скорее второе. О самом обычном-то сексе имела исключительно книжные представления, потому и не стала вдаваться в подробности. Просто не вчитывалась, пропустила. Да и написано было крайне витиевато, всё больше про нирвану и освобождённое из плена материального мира сознание, устремлённое к чему-то там Несравненному, Вечному и Божественному — слова, которые вызывали интерес и улыбку, но отнюдь не доверие.
  И самое главное, к Гарри это не имело ни малейшего отношения! Да-да, ни малейшего, потому что о джайнизме я прочитала всё. Там «пять великих обетов», в том числе и это... безысходное... брахмачарья — соблюдение целомудрия. А также отказ от развлечений и удовольствий, прочие ограничения (целым списком) и, разумеется, никаких оргазмов. Всё во имя избавления от кармической зависимости, отягощающей душу. Разделять эти убеждения было сложно, но понять — вполне.
  И вот спустя четыре года Гарри, как ни в чём не бывало, заявляет, что карма его волнует, но не настолько, чтобы когда-нибудь, выщипав себе все волосы, податься в странствующие монахи. С джайнами у него немного общего, хотя он и впрямь жил некоторое время на территории их действующего храма. Просто его приютили, он воспользовался гостеприимством. А потом учился в школе тантры, где, напротив, всё пронизано эротикой и любовью к женщине, и где, оказывается, даже секс не такой, как обычно. Или, как утверждает Гарри, не секс вовсе.
  «Тантрики не занимаются сексом, они занимаются любовью».
  И он якобы поможет мне почувствовать разницу. А я уже без малого час пребываю в растерянности и непонимании.
  — Любовь без семяизвержения? Это... как?
  — Так. В критический момент, — Гарри с самым невиннейшим видом сунул указательный палец правой руки в колечко, составленное из пальцев левой, более чем наглядно изобразив этот самый «момент», — Шива, то есть мужчина, — пояснил он, улыбкой отметив нарисовавшееся на моем лице скептическое выражение, — направляет освобожденную кундалини вверх по позвоночнику, в сахасрару.
  Собственно, это и разжигает огонь ума и восприятия и устраняет все затемнения в сознании. Как у мужчины, так и у женщины. Собственно, она делает то же самое: поднимает вверх кундалини, только женщина, в отличие от нас, парней, может постичь это таинство за один день. По крайней мере, так считается. Ну как, Гермиона, готова попробовать?
  Боже, — который раз за сегодняшнее утро! Грейнджер что, уже согласилась? Не помню такого.
  — Так то Шива... — протянула я многозначительно, опустив, однако, голову пониже.
  Насчет «огня ума и восприятия» не знаю, но щеки от этой специфической символики горели немилосердно.
  — Гермиона, ты мне не доверяешь? — мой тантрический йог явно обиделся.
  — А можно ли кому-то доверять в столь сложных интимно-экзотических вещах?
  — Мне можно, — что-что, но тон его голоса — твёрдый, всецело убежденный в собственной правоте — добьёт меня.
  «...мы с тобой давным-давно сошлись на том, что мне всё можно»
  Только с экрана монитора это как-то иначе светилось.
  — Практиковал, да? — спросила нарочито подобострастно.
  Хотя... куда полезла, зануда? Какое тебе дело до того, сколько раз и с кем Гарри Поттер совершал эту свою... майтхуну?
  Он убрал руки за спину, и кажется, не спешил с ответом. Но, немного помедлив, выдал:
  — В тантре «левой руки» это один из обязательных ритуалов.
  Нет, вы только посмотрите на него! Человек, ничтоже сумняшеся и лишь чуток — для вида — поколебавшись, признается, что занимался сексом фиг знает сколько раз, и, скорее всего, с разными партнёршами, а теперь имеет наглость заявлять, что для полного счастья (читай, коллекции) ему не хватает Гермионы Грейнджер. Зашибись!
  — И что? Так и не удалось достигнуть должного «просветления сознания»?
  Съязвила, да. Не выдержала. Но не сказать, что Гарри это смутило.
  — К сожалению, в этом везёт далеко не всегда. Понимаешь, Гермиона, — он приложил руку к низу живота и ребром ладони провел вверх линию от паха к макушке. — Нужно, чтобы работали все чакры. Должно пробудиться не только тело, сердце и разум, но и всё подсознательное, подавленное и забытое, — он обвел пальцем кружок в районе пупка и пояснил: — «Свадхистана», сексуальная чакра, отвечает за чистую физиологию, но это самое простое. Хотя и тут, как сказать... Переживания юности, которые хранит в себе эта чакра, вряд ли можно считать излишними.
  А выше, в верхней части живота, — его ладонь немного приподнялась, — находится «манипура», отвечающая за волю и действие. И здесь, к сожалению, никто не сможет тебя заменить. Ты, как никто другой, знаешь моё прошлое, и ты же, прости за пафос, — он неловко улыбнулся, — в какой-то мере сделала Поттера таким, каков он есть, и, я в этом уверен, всегда принимала меня целиком, со всеми тараканами. Хоть и не жалела слов на моё воспитание.
  А за это, то есть за слова и звуки, отвечает следующая чакра, — добавил он, приложив ладонь к горлу, — «вишуддха». Да, я пропустил «анахату», — рука легла на грудь, — влечение сердца. И «аджну» — интеллект, — он провёл ладонью по глазам и, лукаво подмигнув, напомнил: — Нам ведь всегда было о чём поговорить.
  Я тихо усмехнулась. Как-то чересчур заумно.
  — Гермиона, — продолжал он, оглядывая гостиную в поисках подходящих, по его мнению, доводов. Взгляд упал на полированную крышку рояля, — ты ведь занималась музыкой?
  — Немного, — пробормотала я, не сводя глаз с инструмента. — В детстве.
  — Тогда представь, что тебе нужно сыграть какой-нибудь этюд, используя всего три ноты. Или того меньше — две.
  — Думаешь, такое сравнение уместно? — сама удивилась силе своего сомнения.
  — Нормальное сравнение, — ответил Гарри, проигнорировав мой показной бунт. — Они ведь похожи: каждая чакра имеет своё звучание, свою частоту и гармонию. Меня так дышать учили, строго по нотам.
  Умолкнув, он направился к роялю, аккуратно открыл крышку и, к полнейшему моему изумлению, довольно бегло и уверенно пробежал пальцами по клавишам. А потом, опять же безошибочно, взял несколько сложных аккордов.
  — Ты учился музыке? — выдохнула я, не веря собственным ушам и чуть ли не с завистью. Чёрт, забыла уже, когда последний раз садилась за рояль.
  — Можно сказать, что да, — убрав пальцы с клавишей, Гарри развернулся и, вновь сфокусировав на мне взгляд, доложил. — Только музыкальным инструментом является собственное тело. Ну... если коротко: любой звук можно представить как мантру, поместить её в чакру и добившись того, чтобы мантра звучала внутри чакры, каждой клеточкой ощутить её вибрацию, глубину и густоту. И так с каждой нотой, с каждым аккордом.
  — И у тебя получалось, да? — спросила я с надеждой, плохо, однако, представляя, как можно добиться подобного.
  — Не сразу, но вполне. Правда, попыхтеть пришлось изрядно! — Гарри весело усмехнулся, обдав меня спонтанным всплеском юного, почти мальчишеского задора и озорства.
  Боже, как же это у него выходило?! Просто, светло и естественно! Не на чакрах играть, а любить мир, чувствовать его каждой клеточкой и принимать... нет, растворяться в нём. Даже если мир вдруг обратился в один единственный кактус.
  Почему-то вдруг почувствовала себя если не старухой, то где-то близко к кризису среднего возраста.
  — Представь, что половины клавиш нет, — Гарри, как ни в чем не бывало, продолжал убеждать, — и вместо сложных аккордов ты вынужден довольствоваться простыми однозвучными нотами. А теперь представь, что ты вдруг встретил свой инструмент, настроенный точно под тебя. Или даже так: в нём есть именно те струны, которых нет у тебя. Неужели ты пройдешь мимо?
  — Может тебе только кажется так, Гарри?.. — несмело выдавила я, — ну, насчёт недостающих клавишей?
  — Есть способ проверить, — он опять пустил в ход свою обезоруживающую улыбку. — Но учти: Поттер редко ошибается. Интуиция — наше всё.
  Угу! И где же ваша интуиция, мистер Поттер, была лет... шесть назад? Или даже четыре?
  ...а он повзрослел. От него исходила не просто уверенность и сила, а какая-то солидность, основательность и, пожалуй, нет, не магия, но какой-то неотразимый магнетизм. Неожиданно подумалось, что с его нынешним искусством убеждать и прочими полезными навыками он мог бы, пожалуй, затащить в постель кого угодно. Любую волшебницу, любую вейлу. Да он, наверное, и раньше мог, просто не помышлял об этом. Или же, если верить Рону, не хотел «осложнять жизнь себе и другим».
  «И без того бытие полно междометий...»
  Так что же случилось сейчас? Зачем ему Грейнджер? Почему вдруг я? Почему ощущение такое, что он не отстанет, будет давить и давить, пустит в ход всё, начиная с комплементов и кончая... Об этом лучше не думать! Тех комплементов, что он сыплет, хватает с лихвой.
  И про созвучия, и про время, якобы потраченное на его «воспитание». Хотя, какое там воспитание? Просто росли вместе. Тем не менее, не могу припомнить, чтобы кто-то говорил мне подобные слова. А ведь в этого «кого-то» сил и нервов было вложено не меньше.
  В голове помимо воли зазвучал изумлённый возглас Рона: «Выходит, секс у них прямо в расписании занятий стоит? Так я это... хочу в такой монастырь!»
  Шутка это. При мне он такого не ляпнет.
  — Гарри, Рон меня убьет... — жалостливо протянула я, кожей чувствуя, как по воздвигнутой мною стене ползёт трещина.
  — Ты преувеличиваешь, Гермиона.
  — Он очень ревнивый.
  — Я в курсе.
  Очаровательно! Он «в курсе» и, тем не менее, гнёт своё. А спокоен, как... танк! Потом счастливо уберется восвояси, а мне новоиспеченному супругу в глаза смотреть.
  — У меня, между прочим, свадьба послезавтра, — напомнила я.
  Только кому оно, напоминание это, адресовано: Гарри или себе самой?
  — Значит, у нас есть всего-навсего два дня. Немного. И потому начать хотелось бы уже сегодня.
  Начать? И растянуть на два дня? Подходит. Если потом сразу в петлю. Хотя и по-быстрому, за час-другой, не даёт гарантии от летального исхода. Но время прийти в себя, определенно, будет...
  — Гарри, ты шутишь, да? — пробормотала я в отчаянии.
  — Да вроде нет, — ответил он с обезоруживающим спокойствием. — Но, кажется, начинаю подозревать, что говорю не о том и не так, как нужно. Ну, раз мои слова тебя не убеждают.
  — А ты ещё надеешься убедить?
  Эх, как оно, это сердитое «ещё», выдавилось...
  — Безусловно, — да он и впрямь — сама искренность! — Хотя уже готов признать, что с прямым и честным предложением потерпел то, что принято называть словом «фиаско».
  — И что же ты намерен делать дальше?
  — Искать обходные пути.
  Ну-ну... Не нытьём единым... Ладно, честность превыше всего. Но съязвить, однако ж, зачесалось.
  — Будь добр, Гарри, назови хотя бы одну причину, которая, по твоему мнению, подвигнет меня дать согласие.
  — Легко! — знаковое, похоже, восклицание... — Например, возможность увидеть настоящего тантрического йога без набедренной повязки.
  — Лицезреть обнажённого джентльмена? Неужто так интересно?
  — Его можно будет потрогать, со всех сторон. А кое-что даже погладить.
  Фе-еее... Не хватает только всегдашнего ронова: «А поцеловать?»
  Ну, почему, почему он так странно смотрит?..
  ...мне не вынести этого многообещающего взгляда. Да он просто... Нет слов! Ему что, так нравится вгонять меня в краску? Я не знала его отца, но, кажется, готова согласиться со Снейпом. Он просто отвязный. Наглый отвязный тип. Хоть бы улыбаться прекратил, что ли!
  — А ты, Гермиона, упёртая... Ладно, я предчувствовал, — точно подслушав мои мысли, Гарри посуровел, вернул руки из-за спины и вознес перед собой. — Только глупо это!
  Его, вообще, хоть что-то может смутить?
  — Что глупо? — из моей груди вырвался глубокий вздох.
  — Глупо оглядываться на завтрашний день. Завтра может не оправдать ожиданий. А может и просто не наступить.
  — Очень умно.
  — Угу, — на его лице вновь расцвела безмятежная улыбка, — ибо сказано не мной, а одним мудрецом.
  Я только покачала головой.
  — Пойми, Гермиона: только настоящее имеет значение. Прошлое уже ничто, а будущее, соответственно — ещё.
  — Естественно, — процедила я сквозь зубы. — Какое такое «завтра», если Рон нас обоих прибьёт уже сегодня?
  — Тем более, пора! В виду возможной скорой кончины... — начал Гарри назидательным тоном, косясь на часы, а они, как нарочно, начали отбивать полдень.
  Мы молчали какое-то время, вслушиваясь в мелодичный перезвон молоточков. Несколько мгновений спустя, точно опомнившись, он протянул мне руку. Я шагнула к нему, ни на секунду не переставая уговаривать своё, уже немало подвинутое сознание, что это всего лишь танец и ничего большего. Ничего интимного, ничего личного, ничего такого.
  — Шопен, — шепнула я. — Вальс Дождя.
  Гарри кивнул и, как-то особенно ловко ухватив меня за талию, закружил по комнате. Тихо тренькали молоточки, выстукивая неторопливую, вечную мелодию падающих капель, и скоро только это сохранило какую-то значимость. А всё остальное — догмы, условности, мораль и прочая скука — вдруг отошли на задний план.
  Он ведь что-то такое говорил сегодня... Про выход в непрерывный мир, где нет ни прошлого, ни будущего, а есть «одномоментная вечность, и мы в ней как часть её, и как она сама одновременно».
  Стихли последние музыкальные аккорды, а он продолжал обнимать меня, бережно прижимая к себе обеими руками, явно не желая признавать, что всё когда-то заканчивается. И музыка дождя в том числе.

 


SMF 2.0 | SMF © 2011, Simple Machines
Manuscript © Blocweb .