Одна дома и Фанфикшн

13 Ноября 2019, 08:20:08
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Не получили письмо с кодом активации?
Loginza

Одна дома и Фанфикшн » Фанфикшн » Фанфики по миру Гарри Поттера » Гет (Модератор: naira) » [R] [макси] Черно-белые оттенки; ГП/ПанП/ДМ, АГ/ДМ; Драма/Романс/Триллер +4 гл. 26.03.14

АвторТема: [R] [макси] Черно-белые оттенки; ГП/ПанП/ДМ, АГ/ДМ; Драма/Романс/Триллер +4 гл. 26.03.14  (Прочитано 3241 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн ~Simmons~

  • Автор
  • *
  • Сообщений: 4
  • Карма: +3/-0
  • Пол: Мужской
Название: Черно-белые оттенки
Автор: ~Simmons~
Бета/Гамма: Lady Irene/SpeC
Пейринг: Гарри Поттер/Панси Паркинсон/Драко Малфой
Астория Гринграсс/Драко Малфой
Рейтинг: R
Категория: гет
Жанр: Драма/Романс/Триллер
Размер:
Статус: в работе
Дисклаймер: Отказываюсь от всех прав на исходник, все персонажи Ро... к сожалению((
Аннотация: Вкратце выразить сложно, но идея в общем-то актуальна до сих пор: "от ненависти до любви один шаг, и от любви к ненависти... тоже".
Предупреждение: Фик далеко отошел от стандартов, начиная от пейринга и заканчивая отсутствием всяких загнивающих Дамбигадов, Уизлигадов и пр. Содержит философские рассуждения, по мнению некоторых читателей стиль изложения нудноват, на что автор искренне удивляется: он то считает, что самая сложная книга это "Имя Розы" Умберто Эко, что, впрочем, не помешало ей стать всемирным бестселлером. В фике будет присутсвовать доля экшена, хотя сюжет больше построен на отношениях персонажей к ситуациям и друг с другом.  Приятного чтения:)

Обсуждение
« Последнее редактирование: 13 Октября 2012, 10:51:08 от ~Simmons~ »

Оффлайн ~Simmons~

  • Автор
  • *
  • Сообщений: 4
  • Карма: +3/-0
  • Пол: Мужской
1. Грязнокровки


Тем, кто умел летать.

Звезды блестели в небе, бледная луна озаряла обширный парк и шпили Малфой-Мэнора. На монументальном силуэте со строгими вертикальными башнями и сводами редко выделялись желтыми прямоугольниками окна в темноте. В раскрытое окно на втором этаже врывался пока еще душный ветер дня и тут же растворялся в каменных стенах. Здесь же тени деревьев опускались на пол, искажаясь под углом изящной мебели.

Малфой-Мэнор не понравился Астории сразу же, едва она переступила порог величественного здания. Стрельчатый свод утопал в темноте, и от стен тянулся холод, хотя из высоких окон лился солнечный свет. Просторные залы потрясали красотой, подчеркивающей изысканный стиль — и в то же время своей пустотой. Среди бесчисленных комнат и лабиринтов коридоров царило что-то отталкивающее и нехорошее. Словно за роскошью притаилось веками накопленное зло, некогда выплеснувшееся из черных глубин расколотых душ. Наверное, ей стоило уйти, но единожды вступившим под знамёна Темного Лорда путь назад заказан в сырой земле.

Две недели, что Астория пробыла здесь, не доставили желаемого результата: дни и ночи напролет она сидела в своей комнате, по утрам бесцельно глядя на затянутый дымкой парк. Ожидание принесло с собою лишь одиночество и скуку, но сегодня все должно было закончиться — осталось немного времени до первого испытания. Она была уверена, что отец одобрил бы её решительный шаг и гордился бы ею.

Астория посмотрела на его фотографию с треснутым стеклом, стоявшей в позолоченной рамке на хрупком столике у окна. Снимок был «ненастоящим», а мужчина на нем давно поплатился жизнью, отстаивая идеалы Темного Лорда. Он стоял в дорогой мантии, слегка хмурясь и поджимая губы, на фоне опадающей листвы, белеющего здания вдалеке и темно-серого неба. Он смотрел в глаза и, казалось, заглядывал в самую душу, а в его взгляде навечно застыла уверенность, тот несгибаемый стержень, что можно сломать, только оборвав тонкую нить жизни.

Эту фотографию Астория нашла в комнате матери — тогда ей было менее восьми, Дафне — почти девять. Она с удивлением разглядывала незнакомого мужчину, чьи портреты никогда не висели в доме. Подчиняясь неведомому порыву, Астория стащила её и спрятала в своих вещах, а когда за ужином расстроенная мама спросила, не заходил ли кто-нибудь в её комнату, молчала, как рыба. Она хранила свой маленький секрет несколько дней, а потом прокололась Дафне. Сестра заявила, что все расскажет маме, если она сейчас же не покажет ей снимок. Астория надулась, но фотографию показала.

— И что это? — скривилась Дафна. — Она даже не шевелится!

— Это наш папа, — ляпнула Астория.

— Вранье!

— Нет! Сзади написано: мистер Гринграсс!

— Он нас бросил! Променял на магглу!

— Это мама так сказала.

— Да? — Дафна смерила её презрительным взглядом. — Значит, ты ей не веришь? Знаешь, не нужен мне такой папа! Предатель! — И она, с размаху бросив фотографию на пол, выбежала из комнаты. Стекло треснуло.

Возможно, любопытство Астории вскоре угасло бы, если не замечание матери — неосторожное, брошенное вскользь. Она заметила, что Астория характером напоминает ей мужа и ни к чему хорошему это её не приведет. С той поры Астория перерыла домашнюю библиотеку, под упрекающим взором Дафны прочитала все письма, которые смогла найти. Все было напрасно но, вконец отчаявшись от бессмысленной затеи, она все же смогла докопаться до правды на первом курсе в Хогвартсе.

Это была подшивка «Ежедневного Пророка» за ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят первого, рокового для Темного Лорда года. В строках газеты была свежа память о неспокойных, наполненных страхом и недоверием днях после Падения. Едва возликовал триумф, как Долгопупсы оказались в Мунго, начались повальные аресты чистокровных волшебников. Мистер Гринграсс оказался в числе тех, кто предпочел измене смерть. Он был убит при попытке к бегству — в собственном доме, в то время как его дочери мило спали в детских кроватках.

Астория тайком вырвала газетный лист. В первый момент она сидела в пыльной библиотеке, пялилась на книжные полки и слушала ворчание мадам Пинс. Потом в груди поселилось разрастающееся чувство гордости и восхищения, а затем в её детскую душу — уже тогда полной черной меланхолии — хлынули потоки бессильной злости. В голове лихорадочно толкались мысли, одна мрачней другой. И самая мерзкая из них была о предательстве.

— Что ты об этом думаешь? — раздался голос Драко.

Астория оглянулась. Он стоял, прислонившись к косяку двери и сложив руки на груди. Она не привыкла видеть его таким: блеклой тенью самого себя. Драко словно сбился с пути в поисках выхода из замкнутого круга. Астория знала, что на его плечи легло обременительное для всех поручение.

— Терпимо, — она пожала плечами и, заметив его изогнутую в удивлении бровь, улыбнулась и добавила: — Нет, конечно же, всё это сложно и запутанно, но думаю, что я справлюсь. С другой стороны, нет ничего невозможного. Ведь даже смерть можно обмануть.

Они ненадолго замолчали. Драко закрыл дверь и присел на кровать, и Астория чуть отодвинулась в сторону, освобождая ему место. Вблизи он выглядел еще более уставшим и изможденным, еще более таинственным без маски хладнокровия и презрения. Наверное, таким его знали только родители, когда он приезжал в Малфой-Мэнор скучным жарким летом, таким он был незнаком Панси, злорадно подумала Астория. Она попыталась взять его за руку, но он отдернулся, будто его ударило электрическим разрядом, и с некоторым удивлением посмотрел на неё.

— Что ты знаешь об этой грязнокровке? — быстро спросила Астория, пытаясь скрыть разочарование вкупе со смущением.

— О Грейнджер?

— Кроме того, что она зануда. Я её никогда не видела. Что ты знаешь о ней? Какие у неё были привычки, с кем она общалась?

Драко скривил губы в презрительной усмешке.

— Ты говоришь так, словно она уже умерла.

— Недолго осталось.

— Не забывайся. Шаг к победе может обернуться целой милей, в любом плане есть маленький изъян. Сложный — почти всегда обречен на провал. Уж я-то знаю, — угрюмо добавил он.

Астория примолкла. Драко не любил вспоминать прошлое, но был вынужден искать отдушину, погрязнув в настоящем. Временами он — бледный и трясущийся — приходил в её комнату и рассказывал всё, что видел и что испытывал. А она смотрела ему в глаза и считала дни до грядущих перемен, лгала себе. В её мечтах, где не было грязнокровок и магглолюбцев, не было Паркинсон, Астория разрушала Малфой-Мэнор и строила светлое будущее с Драко.

— Грейнджер — обычная выскочка. Постоянно торчит в библиотеке и вечно препирается с Уизелом. Справишься?

Астория кивнула.

— Не понимаю, зачем ты вообще согласилась на это?

— Если все получится, я заслужу доверие Темного Лорда.

— А если провалишься? Ведь что-то обязательно пойдет не так!

Астория едва не закричала на него. Мысль о неудаче преследовала её изо дня в день, маячила перед сном, появлялась в ночных кошмарах. Она энергично отбрасывала её от себя, но знала, что обязательно где-нибудь допустит глупую ошибку, на какой-нибудь незначительной мелочи. Её позиция среди Пожирателей Смерти оставалась шаткой, отношение Темного Лорда достаточно зыбким; многие считали, что девочке еще не достигшей совершеннолетия, здесь делать нечего. Она не имела права на ошибку.

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге показался Люциус Малфой вместе с Беллатрисой Лейстрендж. От неожиданности Астория вскрикнула и вскочила, испугавшись — наверное, также в нерешительности замирают все жертвы Пожирателей Смерти, когда те внезапно врываются и приносят с собою смерть и разрушения. Беллатриса вынула из кармана волшебную палочку и направила её Астории в лицо.

— Убита, — возвестила она. — Возможно, Темный Лорд поторопился? Отвечай!

— А... я... — растерялась Астория.

— Довольно, — сказал Люциус. — Ты готова? Где твоя палочка?

— Здесь, — промямлила Астория, подошла к мантии, висящей на спинке стула, и накинула её на плечи.

Люциус помрачнел.

— Похоже, ты не понимаешь, где находишься. Волшебная палочка должна быть всегда с тобой. Понятно?!

Астория опустила голову и уставилась в пол, сжав кулаки.

— Да.

Драко поднялся со своего места и с подозрением спросил:

— Ты куда собралась? — его взгляд не предвещал ничего хорошего, а в голосе появились холодные нотки.

Она проигнорировала вопрос. Астория чувствовала себя неловко и уязвимо в окружении Люциуса и Беллатрисы, со своим маленьким ростом едва дотягиваясь до плеча Драко. Её взгляд был прикован к Беллатрисе.

— Палочку оставь.

Астория, подчинившись, достала волшебную палочку — кедр и волчья шерсть, десять с половиной дюймов — и положила её на тумбочку. Беллатриса сжала руку Астории: хрупкие кости едва не лопнули, когда её пальцы обвились вокруг запястья и сдавили. Она вывела Асторию в холл, заполненный лунным светом, и начала спускаться по лестнице.

Беллатриса вела Асторию; где-то позади в унынии плелся Драко. Ступенька за ступенькой — Астория расставалась с безмятежным прошлым, с какой-то частью самой себя, несомненно, с лучшим кусочком короткой жизни. Она спускалась вниз в тисках жестокого настоящего, навстречу темному, полному загадок будущему. Наверное, ей стоило все бросить, отказаться от своих принципов, забыть о мести, но единожды вступившим под знамена Темного Лорда путь назад заказан в сырой земле.

Миновав просторный зал и парадную дверь, они аппарировали, и в следующий миг Астория оказалась на поросшем сорняком пустыре. Вдалеке горели окна нелепого дома, словно слепленного впопыхах и готового развалиться в любую секунду. Астория облегченно вздохнула, когда Беллатриса разжала хватку и отошла в сторону. Раздались хлопки, и появились еще четверо с закрытыми масками лицами.

— Здесь живут Уизли, — сказал Люциус Малфой.

Драко подошел к Астории вплотную и, мягко взяв за локоть, отвел в сторону. Он взглянул на неё, и она прочла в его глазах тревогу.

— Постарайся держаться подальше от всего этого, — он вздохнул. — Нечего тебе здесь делать. Будь осторожна, ладно?

Астория кивнула, подумав, что если её мечта не сбудется, то, по крайней мере, имеет право на жизнь.




* * *



Жизнь для Панси разделилась на «до» и «после». Все что «до» — словно старая фотография поблекло и искромсалось, иногда всплывало в памяти острыми осколками обид, разочарования и злости. Прошлое было коротким и лишенным смысла — с того самого момента, как Панси научилась нетвердо стоять на ногах и что-то бессвязно лепетать, до дня вступления в ряды Пожирателей Смерти — полные шестнадцать лет. Последним значимым событием для неё оказалось собственное семнадцатилетие, которое медленно превращалось во фрагменты, обрывки фраз и эхом звучало где-то вдалеке.

Она помнила жаркий вечер в начале июля, уплывающее за горизонт солнце и облака с оттенком красного. А также легкое головокружение, тёмно-синее атласное платье, ненавистные туфли на шпильках, холод бокала в ладони и обилие парадных мантий вокруг. Вопреки её желанию, провести день рождения в кругу друзей — почти что в одиночестве — отец превратил поместье в обитель тьмы. И Панси пришлось изображать фальшивую радость и расплываться в улыбках, опираясь на руку Дафны, чтобы не свалиться на виду у всех. Они были чуть пьяны и посмеивались над Петтигрю, который робко сидел на софе в углу гостиной.

Её внимание привлекла Черная Метка на предплечье Дафны, когда, утомившись от бессмысленных скитаний и пустых разговоров, устав от вина, они поднялись наверх. Панси повалилась на свою кровать и первым делом скинула узкие туфли. Посмотрела на Дафну, которая легла на живот, подперев левой рукой щеку. Она — Метка — на изнеженном предплечье выделялась клеймом, и ранее белая кожа вспухла и покраснела, выглядела обожженной. Кусочек черепа виднелся около локтя, змея стремилась к запястью и, скаля пасть, изгибалась в вопросительном знаке, а её кольца охватывали сетку вен.

— Это мерзко, — сказала тогда Панси.

Это оказалось вовсе не мерзким — отвратительным! Панси покинула Малфой-Мэнор в полуобморочном состоянии и, едва оказавшись в своей спальне, закатала рукав мантии. Метка горела кроваво-красными полосками, проникая внутрь, въедаясь в кость. Словно зараза она растекалась по руке — от кончиков пальцев к плечу — подкрадывалась к сердцу. Сознание притуплялось, воля порабощалась и билась в тщетных попытках освободиться. Панси незамедлительно стошнило, от слабости она упала на пол и застонала.

Вся жизнь промелькнула перед ней размытыми пятнами и оставила после себя лишь горький привкус безнадежности. Панси могла постоять за себя, имела веское слово, но по-прежнему ковыляла, опираясь на костыли, заботливо подставленные родителями. Она боялась потерять свободу, бежала прочь от Черной Метки по извилистой дорожке отчаянья — ей было стыдно признаться в этом отцу. Он видел в ней огонек надежды и хотел, чтобы дочь преклонила колени перед Темным Лордом.

В течение семи дней Черная Метка сжимала свои объятия вокруг неё. Панси чувствовала, как сгущаются тучи несвойственной ей ненависти, враждебности, гнева, что стремились сломать её, черными водами сомкнуться над головой. Единственным, что удерживало её на краю бездонной пропасти, было теплое воспоминание о легких поцелуях в подземельях Слизерина.

Отец, встревоженный столь долгим сроком, сказал, что это последний шаг в ряды Пожирателей Смерти и первая ступень на пути к победе, Панси выразилась проще — «жуткая тошниловка». А еще подумала, что независимо от того победит ли Темный Лорд или проиграет, ей предстоит собственная война: с той частью души, что погрязла в непроглядном океане эмоций Волдеморта.

Когда волны помутнения схлынули, седьмой день был на исходе. С головной болью и температурой Панси пришла в себя среди одеял и подушек. В её спальне, словно в палате тяжелобольного, шторы плотно закрывали окна, и сквозь просветы бледные лучи рассекали темноту. Часы на комоде отсчитывали секунды, длинная и короткая стрелки ползли к одиннадцати. Небольшая фотография двухлетней давности, жаропонижающие микстуры, расческа, несколько флаконов с духами, волшебная палочка и книга «Взлёт и Падение Темных Искусств» громоздились на тумбочке.

Панси встала — сорочка неприятно липла к спине — подошла к комоду и открыла нижнюю полку. Эльфы-домовики сложили одежду аккуратными стопками; наверху лежали блузки, белизна которых бросалась в глаза. Панси коснулась хлопковой ткани, а затем смяла её и выкинула прочь. Она разбросала мантии, юбки и рубашки, выдвигая полку за полкой, и вскоре у её ног высилась целая гора. По полу одним броском разлетелись серьги, кольца, ожерелья; шкатулка, где они хранились, устремилась в ночь вместе с осколками стекла.

Кровь пульсировала в висках, но очередная вспышка ярости, похоже, миновала. Они тревожили её наряду с кошмарами. Она просыпалась вся в слезах, задыхаясь от рыданий: ей снился один и тот же сон, где она блуждала по холодному, заброшенному дому. Бегала с этажа на этаж, по продуваемым сквозняком коридорам и распахивала двери в пустые комнаты. Ей снились мертвыми родители, младший брат, мертвые Драко и Дафна.

Панси спустилась в полумрак гостиной, чтобы затем выйти во двор, обогнуть здание с восточной стороны — ей предстояла небольшая прогулка среди каменных изваяний Основателей Хогвартса, — и подобрать на лужайке шкатулку. Не успела Панси подойти к парадной двери, как та распахнулась, и она увидела отца. Его мантия развевалась на ветру, в руках он держал невинную жертву, сброшенную со второго этажа: продолговатую и лакированную, винного цвета, с маленькими ячейками и красной отделкой внутри.

— Ты разбила окно, — заметил отец. — Опять.

Панси взяла шкатулку.

— Спасибо. Я устала.

— Выглядишь лучше. Идешь на поправку.

Он слабо улыбнулась.

— Надеюсь.

— Я тоже, — сказал он, подступая ближе и кладя ладонь ей на руку чуть повыше локтя. — Ты ведь не подведешь меня сегодня?

Панси замерла, подняв взгляд на отца.

— О чем ты?

— Через час ты должна быть в Малфой-Мэноре.

— Одна?! — сдавленно вскрикнула Панси и, отступив, едва не запнулась о ступень. — Я… я не могу! Я болею!

— Панси, он требует, — его голос был тверд, как гранит. — Ты не можешь его игнорировать.

— Но я даже не во Внутреннем Круге! И разве ты не должен быть со мной?

— Нет. Темный Лорд будет в гостиной на втором этаже. Там ты встретишься с однокурсниками.

— А если он применит Круцио?! — вырвалось у неё.

Отец помрачнел.

— Тогда постарайся сильно не кричать.

Она опустила голову и ссутулилась, а он обнял её за плечи и повел наверх.

— Детка, ты ведь знаешь, мы все уже издергались, — произнес он, когда они остановились у двери в её комнату. — Пожалуйста, поторопись.

Она кивнула и прежде чем вернулась к себе, отец поцеловал её в лоб.

Сухим щелчком пальцев Панси вызвала домовиков и приказала сложить разбросанные вещи обратно, приготовить чистую одежду и мантию. Она нависла над трепещущими эльфами, уперев руки в бедра, расставив ноги на ширине плеч. Немного покричала и повелела одному из домовиков прищемить себе уши, а сама зашла в смежную ванную комнату. Эльфы были воплощением чуждых ей и презираемых ею черт, такие послушные и боязливые, совершенно бесхарактерные и слабые.

Она ненавидела их с детства.

Вода приятно холодила разгоряченную кожу, замирала капельками на щеках, стекала вниз по шее. В овале зеркала отразилась черно–белая картинка: залегшие под глазами тени констатировали с бледностью, аккуратное каре черных волос растрепалось и превратилось в воронье гнездо.

«Как у Грейнджер», — мрачно подумала Панси.

И, усмехаясь, включила душ.

Он придал ей сил и спустя полчаса, стоя перед длинным зеркалом в спальне, Панси не чувствовала себя развалиной. Она положила волшебную палочку — акация и чешуя змеи, десять с половиной дюймов — в правый карман мантии, золотые сережки продела в мочки.

— Куда это ты собралась? Ночью!

Панси вздрогнула. В зеркале она увидела отражение брата. Светловолосого, невысокого роста для своих одиннадцати лет. Он стоял в шаге от неё и в своей дурацкой пижаме, разрисованной снитчами, раздражал не меньше домовиков. Панси сделала строгое лицо и резко обернулась.

— Чего ты уставился, малявка? — процедила она.

Он растерялся.

— Я просто…

— Чего не спишь вообще? Вот скажу папе, получишь!

— Нет! Подожди!

— ПАПА! — заорала Панси. — А Джейми не спит!

Он обиженно заморгал.

— Ты…

— Да ладно тебе. Не будь плаксой. Вечно ты плачешь. — Отмахнулась она и протянула руку, чтобы привычным жестом взлохматить ему волосы, но он отскочил назад. — Прости. Я не хотела. Правда.

— Врешь! — закричал Джейми. — Ты всегда так говоришь! Тебе просто нравится… унижать меня!




* * *



Впереди, в темноте, стены Малфой-Мэнора вздымались вверх, и шпиль над ними сливался с грозовыми тучами. Подъездная дорожка, вымощенная булыжником, белела под ногами и тянулась к ступенькам. Опустив голову, Панси плелась вдоль невысокой изгороди, за которой шелестели листвой молодые осины и поскрипывали на ветру столетние, измученные временем вязы — сухие, сгнившие изнутри.

Панси открыла парадную дверь; мягкий ворс ковровой дорожки заглушил её шаги. Она приблизилась к широкой лестнице и начала восхождение наверх — ладонь заскользила по резным перилам, черные туфли опускались на красную дорожку с золотым тиснением по краям.

— Эй, Паркинсон!

Панси вскинула голову. В футе от неё, на последней ступени стояла Астория. Её светлые волосы рассыпались по плечам, губки изогнулись в подобие улыбки, в глазах плясали искорки злорадства.

Панси сжала кулаки.

— Гринграсс. Тебе не кажется, что детское время уже закончилось?

— Тебя не учили вести себя вежливо в гостях?— парировала Астория и поддернула левый рукав мантии. Панси увидела кусочек змеи, оскалившую пасть в направлении хрупкой косточки на запястье и крупной вены под тонкой кожей. Метка была угольно-черной. — Завидуешь? Она уже не болит.

— Заткнись.

Панси вытянулась во весь рост — в пять футов семь дюймов — и, поднявшись на ступень выше, подступила вплотную. Раздражающе мелькнула перед глазами светлая челка, когда Астория с вызовом поглядела на неё. Вдруг возникло острое желание достать волшебную палочку и ткнуть её под ребра, только бы пропала противная усмешка. Она удивительно быстро выводила Панси из себя, стоило лишь мельком увидеть её на алых чувственных губах.

— Гринграсс, прекрати пялиться…

— Заколдуешь меня?— прошептала она, и её горячее дыхание опалило Панси щеки.

— …из–за тебя я опоздаю.

— Если уже не опоздала.

— Что?

Астория подцепила пальчиком ворот её мантии и подтянула Панси ближе.

— Знаешь, а он прелестно целуется, — шепнула она. — Не мне тебе рассказывать, конечно же. Хотя вдруг он был с тобой неискренен?

Панси резко оттолкнула Асторию к стене и выхватила волшебную палочку.

— Что ты сказала? Повтори!

— А то что?! — выкрикнула Астория. — Будешь пытать меня Круцио?!

Причиняя боль, испытываешь удовольствие, ни с чем не сравнимое превосходство над собственной слабостью и страхами. Это как Феликс Фелицис: со временем входит в привычку и затягивает с головой. Каждый боится боли независимо от власти, силы и богатства; она многогранна и безлика, идеальное орудие убийства. Но некоторые Пожиратели Смерти, например, Нотт или Эйвери, сомневаются, их терзают муки совести до конца жизни. Для них Чёрная Метка настоящий ад, ведь она подчиняет себе, подавляет эмоции и постепенно разрушает организм. Поэтому дважды подумай, прежде чем решишься. Назад пути не будет.

Так сказал отец, когда пришел к ней позавчера. Она сидела на постели, укрывшись одеялом по плечи, и чувствовала, как холодный пот стекал по обнаженной спине. Черная Метка продолжала жечь, распространяя жар по телу. Панси не стала спрашивать его, участвовал ли он в пытках, потому что не хотела слышать заведомую ложь. И знала, что тяга к насилию, доставшаяся ей от отца, течёт у неё в крови.

Она улыбнулась и спросила:

— А мне сделаешь больно? Здесь, прямо сейчас?

В ожидании боли Астория исподлобья поглядывала то на Панси, то на волшебную палочку, подрагивающую у неё в руке. Она стояла, прислонившись к стене — ладошки глубоко в карманах, правая нога чуть согнута в коленке, — но мускулы на её лице напряглись, брови сошлись к переносице. Не задумываясь, Панси оглушила бы её, но в этот миг ненависть к Астории, накопленная с годами, уступила место вожделению увидеть её вопящей и извивающейся от боли, хрипящей и отплевывающейся от крови. Панси передернуло от отвращения, и она опустила палочку.

Дверь в гостиную распахнулась, и едва Панси успела запихать волшебную палочку в карман, показалась Дафна. Мантия на ней выгодно подчёркивала высокий рост и стройную фигуру, светлые волосы до середины спины были зачесаны назад. Её взгляд скользнул от Астории к Панси и обратно; звонко стуча каблучками по мраморному полу, она направилась к ним.

— Астория! Почему ты так сильно кричишь?! Вот подожди, скажу Люциусу Малфою.

Панси мстительно улыбнулась, но не успела она позлорадствовать, как Дафна больно сжала ей локоть. От неожиданности она дернулась в сторону и увидела, что подруга злится на неё не меньше, чем на Асторию.

— Совсем с ума сошла?! Он будет с минуты на минуту, а ты где–то шляешься!

— Я не шляюсь! — возмутилась Панси. — Я…

— Пойдём!

Панси позволила увести себя в гостиную. Астория попыталась сказать что–то обидное, но Дафна опередила её, бросив через плечо:

— Отвали!

Темнота рассеивалась полыхающим огнем в камине и редкими островками свеч, висевших между окнами в канделябрах из оникса. Тень каминной решетки ложилась к ногам Панси, знакомые предметы мебели окружали её со всех сторон. Блейз Забини сидел, развалившись, на софе, силуэт Миллисент Булстроуд — «Толстой Милли», как называла её Дафна, когда оставалась наедине с Панси, — виднелся в центре комнаты. Крэбб и Гойл маялись без дела у книжных полок, Теодор Нотт, словно убийца, прятался во мраке.

Драко был в конце гостиной — оперевшись на подоконник, он с задумчивым видом смотрел куда-то в ночь. Всегда один, даже среди друзей и однокурсников, он оставался для Панси загадкой, хоть она и знала его с детства. Временами невыносимо циничный, иногда высокомерный, чаще наполненный враждебностью к грязнокровкам, он постоянно говорил о них — во время обеда, поглядывая на стол гриффиндорцев, в библиотеке или в общей гостиной Слизерина, будто других тем для бесед не было. Панси казалось, что он и сам уже устал от этого, и ничего не мог с собой поделать — в нём говорило воспитание отца и десяток поколений чистокровных волшебников.

Еще год назад это раздражало, а теперь просто выводило из себя. Качества лидера, упорство и независимость Драко раньше притягивали Панси к себе, но через некоторое время, когда она стала постарше, её влекли к нему огромные счета в банке Гринготтс, наследником которых он являлся. Будущее не грозило нищетой как Уизли, но могло быть еще лучше, стань она женой Министра Магии лет через двадцать, и ею вовсе двигала не корыстность, а здравый взгляд на жизнь. Всё рухнуло, едва Тёмный Лорд выступил в открытую. Люциус Малфой оказался одним из участников в нападении на Министерство, был схвачен и посажен в Азкабан. Семья Малфоев начала стремительно терять репутацию, отчего Панси пришла в ярость.

К её удивлению, слова Астории всколыхнули в ней угаснувшие было чувства и невесть откуда взявшуюся ревность. Панси вдруг стало неприятно от того, что Драко мог целовать Гринграсс в каких-нибудь тёмных закоулках Малфой–Мэнора, крепко сжимая её тонкую талию и прикасаясь губами к её нежной белой коже. Или целовал её в парке среди цветов гвоздики под журчание воды в фонтане, а Панси в это время валялась в бреду и с трудом соображала, где вообще находится.

Панси приблизилась к Драко, по дороге отпихнув Миллисент, и дернула его за рукав. Он повернулся к ней, окинул пустым взглядом.

— А, это ты, — он был не в себе, и мысли его явно витали где–то очень далеко. — Что на этот раз?

— А ты Асторию ожидал увидеть?! — чересчур громко сказала она и почувствовала, как в спину вонзились любопытные взгляды.

Драко немного помолчал, а потом спросил:

— А что с ней не так?

— Ты же знаешь её лучше, чем я, не так ли?

— О чём ты? — он недоуменно уставился на неё, и Панси, не теряя времени, всмотрелась ему в глаза.

— Не притворяйся, она мне всё рассказала. Это правда? Ты с ней…

Драко дёрнул головой и отвел взгляд, прерывая зрительный контакт.

— Прекрати! Мы оба прекрасно знаем, что тебе нравится копаться в чужих мозгах. Но я запрещаю тебе проделывать такие штуки со мной! Слышишь? Запрещаю! Иди вон… на Гринграсс тренируйся, она ради тебя на всё готова.

Панси обиделась — не за себя, а за Дафну.

— Не говори о ней так. Тебе просто не хватает смелости признаться, что ты целовался с Асторией. Драко?! Ты в порядке?! — испугавшись, она схватила его за руку, когда он резко побледнел и отшатнулся.

В тот же миг будто чья–то невидимая рука схватила её как тряпичную куклу и с головою окунула в чужой, но столь знакомый мир — мир жестоких эмоций и депрессивных настроений, мир бессердечия и насилия, обратная сторона мира слепых котят в розовых очках. Его бесчеловечность беспощадно задавила в ней остатки тепла, осколки любви и счастья, отчаянно пульсирующую жизнь; сила и власть его навалились камнепадом, заставив почувствовать себя жалкой и беспомощной. Её блок был сметён прочь сию же секунду, едва она попыталась отгородиться от непривычного давления. Внезапно дыхание её сбилось, сердце пропустило пару ударов, а затем застучало быстрее и вдруг отдалось острой болью. Задыхаясь, она повернулась ему навстречу, чтобы сквозь туман в глазах разглядеть его высокую, худую фигуру и, словно растворившись в стенах Малфой-Мэнора, перестать существовать.

Рядом кто–то закричал, выдернув её из цепкой хватки болевого шока. Панси вдруг поняла, что ползет по серой холодной кладке, сдирая кожу на коленках и повинуясь чужой воле. Мускулы отказывались подчиняться, кости стонали, словно побывали в тисках инквизиции. Она с трудом достигла единственной сейчас заветной цели, чуть ли не падая от слабости, будто кровь покинула её вместе с жизненной силой.

— Мой Лорд.

Панси не узнала собственного голоса, настолько надтреснуто он прозвучал. Она склонилась над подолом мантии Волдеморта и в фальшивом поцелуе приложила ткань к губам. К горлу подкатил ком отвращения, на глаза навернулись слезы обиды и унижения. Футы превратились в мили, секунды — в часы, когда Панси вернулась обратно и встала между Дафной и Теодором. Она уставилась себе под ноги, её сотрясала дрожь.

— Грязнокровки, — произнёс Тёмный Лорд. — Что скажешь о них, Гринграсс?

— «Грязнокровки — это восставшие рабы, это те, кому мы, чистокровные, позволяли и позволяем существовать в нашем мире, подобно великанам, драконам и эльфам, и в любой момент можем уничтожить. С рождения они заслуживают смерти и больше ничего», — процитировала Дафна первые строки из книги «Взлёт и Падение Тёмных Искусств».

— Вот она — вечная истина! Но твой ответ, Гринграсс, подобен ответу скудоумной грязнокровки, начитавшейся книг в Запретной Секции. Скажу больше, я в тебе разочарован.

Панси увидела, как Дафна опустила голову и покраснела. Она стояла, словно провинившаяся ученица перед строгим учителем. Слегка переминаясь с ноги на ногу, с виноватым выражением лица.

Тёмный Лорд не обратил на неё внимания и уселся в глубокое кресло возле камина. Панси бросились в глаза его по–паучьи переплетенные белые пальцы и безгубая улыбка, достойная оскала хищника.

Он продолжил:

— Грязнокровки — это мерзкое отродье магглов; магглы — это бестолковое самовлюблённое отребьё, более бестолковое, чем домовые эльфы, которые хотя бы могут быть допущены к своим рабским обязанностям. Магглы — низшая форма, они рождены, чтобы быть рабами, и смешивать их кровь с теми, кто обладает магией — кощунственно и недопустимо! И при этом есть предатели, которые сходят по ним с ума и мечтают познакомиться поближе, или сбегают из дому под венец. Их ждет жестокое разочарование, ведь магглы, словно стадо, впустую проживают жизнь, мечтая о лучшем и достигая бессмысленных целей. Только чистая кровь достойна того, чтобы хранить магическую силу, только магические семьи имеют особое право, право управлять! Мы можем превратить магглов в безвольных игрушек.

Сегодня наш мир стоит на грани катастрофы. Страшно подумать, что будут представлять собой ваши дети и дети ваших детей. В Министерстве, в Косом переулке, в банке Гринготтс нас окружают грязнокровки. В Хогвартсе грязнокровка, некая Чарити Бербидж, обучает маггловедению, учит жизни рабов и разлагает сознание маленьких школьников. Это удар, сбивающий с ног, подрывающий сложенную веками культуру. Следует принять решительные меры и не дать заразе распространиться. Оплот её — Хогвартс, требует тотальной чистки. Едва он падет, убивайте, убивайте не задумываясь, будь перед вами грязнокровка, прикрывающий их волшебник или предатель крови!

Пришло время для ответного удара! Пусть он будет жесток, и многие в силу своей молодости воспротивятся ему, но задумайтесь: в каком мире вы хотите жить завтра? В качестве господ или рабов? Пусть же, наконец, весь мир рухнет к нашим ногам! Сам Салазар Слизерин знал это, и мы, те, кто достойны его имени, обязаны отчищать мир от той грязи, которую создали предатели крови и маггловские выродки! Мы те, кто имеет право карать и чистить, мы будем править над этим жалким стадом неразумных и слабых по праву сильного!

Идея Темного Лорда не оставила равнодушным никого. Жестокая, но не лишенная изящества, выталкиваемая его склонной к насилию натурой, она поразила Панси до глубины души. В тот же миг Панси поняла, что не справится, сойдет с ума, прежде чем завершит начатое, что сама ещё ребенок. Она почувствовала острое желание поделиться новостью хоть с кем-нибудь, избавиться от кольца бремени, но тут что–то возликовало в ней в жестоком торжестве.

Оффлайн ~Simmons~

  • Автор
  • *
  • Сообщений: 4
  • Карма: +3/-0
  • Пол: Мужской
2. Ошибки прошлого



Change (Deftones Cover)

Aurora Borealis

Тёмный Лорд ликовал в мрачном торжестве чужой победы. Его эмоции били через край, отдаваясь головной болью — он был счастлив как никогда, загоняя себя в могилу. Природа его эмоций оставалась загадкой, ведь даже самые черные оттенки настроения невозможны без толики любви. Она подобна качелям, которые со скрипом несутся вниз, движимые эгоизмом и гордыней, или взлетают вверх, подталкиваемые первой влюбленностью, романтикой, ностальгией. Любовь вдохновляет, заставляет совершать немыслимые, а порой и глупые поступки, и даже убивает.

Альбус Дамблдор убит, но не столь трагичной была его смерть, сколь трагичным казался мир без него. Он стал скуднее, и мысли скользили к саморазрушению, осталось лишь сгореть в пламени собственных эмоций. Рваные свежие раны в душе заполнялись гневом и злостью; ошибки прошлого напоминали о себе чаще и застревали комом в горле. Гарри приказал себе не думать о них и вместо этого сосредоточился на остатках лучшего за последние годы, вытесняя депрессию прочь.

Под июньским солнцем он смотрел вслед Руфусу Скримджеру со смешанными чувствами раздражения и разочарования; прихрамывая, тот шёл навстречу подчинённым. С непоколебимой верой в лёгкую победу, в выглаженных, будто с иголочки мантиях и размытыми надменностью лицами, они вызывали только отвращение. Счастливая жабья улыбка Долорес Амбридж и строгий до смеха вид Перси Уизли заставили отвести взгляд в сторону, осмотреться вокруг.

Белая гробница, словно несокрушимая скала, выделялась среди красок отчаяния и смерти. Отсюда, с высоты склона, у подножья стен Хогвартса — немых свидетелей историй — она казалась миражом в пустыне. Волшебники толпились около надгробия или расходились небольшими группами, минуя ряды пустующих стульев. Гарри заметил у кромки озера ничтожное количество слизеринцев — их зеленые в серебряную полоску форменные галстуки были едва видны — полукровок, либо магглорожденных, но ни одного чистокровного. Поколение, из глубины веков раздираемое противоречиями; поколение, без права на победу, обреченное на исчезновение.

Студенты, как на эшафот, вереницей зашагали к выходу на встречу с безлошадными каретами. Возможно, некоторым повезет не покинуть этот мир чересчур быстро, и на следующий год они тоже будут очарованы фестралами — вестниками свершившихся бед. Слизеринцы вдалеке миновали Главные Ворота первыми, ежесекундно оглядываясь, наверняка перекидываясь шутками. Они расселись в ближайшей карете, поодиночке исчезая в черном проеме; девушки прихватывали ткань у бедра и приподнимали дорогие мантии, будто брезговали коснуться ими металлической ступеньки, истоптанной сотнями грязнокровок — втроем все как одна. Наконец, дверца захлопнулась, оставив три крупные фигуры — Крэбба, Гойла и Миллисент — топтаться на месте, и карета покатила к Хогсмиду.

Сегодня утром в Большом Зале слизеринцы громко перешептывались, улыбались и посмеивались, выбиваясь из общего траура, а в гостиной факультета, наверное, не сдерживаясь, радовались и рассылали родителям письма, полные восторга. Сейчас их отъезд был не больше чем презрением к остальным, насмешкой над Дамблдором, и на побег, как прошлой ночью, когда Снейп и Малфой покинули Хогвартс, не походил вовсе. Карета со слизеринцами отдалялась всё дальше; Гарри вдруг захотелось, чтобы она никогда не возвращалась обратно — за стены ставшей родной школы, в мир, подаривший ему жизнь, где он не сидел забитым щенком в чулане под лестницей. В тот же миг судьба сыграла с ним злую шутку: Хогвартс был заложен чистокровными волшебниками, в их руках он останется навеки, ими же и будет разрушен до основания.

— Гарри! — раздалось вдруг, едва он двинулся к Рону и Гермионе. Они стояли в тени деревьев, ожидая него.

Он обернулся на оклик. В погоне за громкими скандалами и сенсациями к нему спешила Рита Скитер.

— Гарри, не желаешь ли дать интервью? — улыбнулась она.

— Нет, ни капельки, — недружелюбно заявил он.

Рита вцепилась в его локоть.

— Гарри, читателям будет интересно узнать подробности сражения! Интервью с Избранным, несомненно, займёт первую полосу в завтрашнем выпуске. Как тебе заголовок: «Гарри Поттер — битва за Хогвартс из первых уст»?

Он промолчал, а Рита, с опаской оглянувшись на Гермиону, вдруг повела его к озеру. Ему показалось странным до абсурда прогуливаться с ней рука об руку в этот солнечный, омрачённый смертью день. Впрочем, и сам день был не менее абсурдным, кровью вписав себя в историю.

— Гарри, — произнесла она в четвёртый раз, чем вызвала немалое раздражение; в голосе проскользнули заискивающие нотки. — Скажи, что ты чувствуешь? Растерянность? Это правда, что вас с Дамблдором связывали весьма близкие отношения?

— Что? — пробормотал он.

Рита облизала накрашенные губы.

— Да что с тобой?! Словить момент, понимаешь? Эксклюзивное интервью из гущи сражения за Хогвартс только подогреет интерес публики к твоей персоне! Обществу сейчас нужна твоя поддержка, ведь ты Избранный!

— И что же вы хотите написать?

— Мерлин! Да что угодно! Даже если завтра выйдет статья о несчастном детстве Того–Кого–Нельзя–Называть, о его благих намерениях сделать мир лучше, больше половины подписчиков «Ежедневного Пророка» поверят и поднимутся против грязнокровок… — тут она запнулась, а потом спросила менее уверенно: — Так что насчет интервью, Гарри?

Он остановился и смерил её тяжелым взглядом. Не стоило владеть легилименцией, чтобы увидеть пустоту, где схоронились сгнившие останки её мира — тёмные, истекающей желчью зависти. Она спрятала себя за внешним видом: щелкнула блестящая застежка сумочки из крокодиловой кожи, пальцы с ярко-красными ногтями сжали Прытко Пишущее Перо, чей острый кончик уже нацелился на пергамент.

— Не надоело плясать под дудку Министерства, Скитер?

Лицо её одеревенело, налет слащавости сошел на нет. Гарри почувствовал почти непреодолимое желание схватить Риту за горло и выдавить жалкие остатки её существования. В ушах зазвучал водопад, перед глазами внезапно запрыгали черные мушки, а земля под ногами грозила провалиться куда–то вниз. Голова разболелась еще больше, когда его настиг очередной всплеск эмоций Тёмного Лорда и вкупе со злостью заставил покачнуться.

— Поттер, не забывайся! Знаешь, можно написать всё, что уго…

— Не сомневаюсь, — перебил Гарри; собственный голос донесся откуда-то из-за горизонта, чернота вокруг сгустилась окончательно.

В поисках опоры, он слепо протянул руки и ухватил Риту за костлявые плечи. Она вдруг истошно закричала. Очки отлетели в сторону, щеку обожгла узкая ладонь, и Гарри примял собой траву.

— Рита! Что случилось?

— Он больной! Сумасшедший! Он напал на меня!

Раздался звук удара.

— Оставьте его! Оставьте! — это закричала Гермиона.

— Ты снял это?! Снял?! — истеричный голос Риты взрезался в память, прежде чем исчез навсегда.

Сознание утекло, как вода сквозь пальцы.

В наступившей тишине Гарри охватил порыв свободы, заставил затеряться в глубине истории Тёмного Лорда — отрезка растерянности и слабости, вселившую надежду однажды победить. Фиаско в окклюменции с гибелью Сириуса, преследовавшее чувством вины, неожиданно избавило от неизбежной лжи: память хранила неприятные моменты, когда его невнятные ответы в первом интервью Рита обратила в обман. За час до того, как в Большом Зале вспыхнуло сражение и раздались первые стоны раненых, а от стен отскочили первые выкрики заклинании и эхом возвратились обратно, Гарри стоял в кабинете Дамблдора, готовясь к последнему погружению в прошлое.

Тогда — всего десяток часов назад, а кажется, что целый век — Гарри был расстроен и разозлен. С мыслями о предательстве Питтегрю, о подслушанном Снейпом пророчестве он вошёл в кабинет директора и в какой–то момент позволил себе сорваться на крик. Он метался из стороны в сторону, сгорая от желания что-нибудь разбить, а Дамблдор с напускным спокойствием наблюдал за ним.

— Я полностью доверяю Северусу Снейпу, — ответил он, не подозревая, что в скором времени падет от его руки. — И если ты закончил, Гарри, то думаю, нам стоит перейти к уроку.

Омут Памяти был там же, где и обычно, и его зеркальная поверхность отражала последние лучи солнца. Дамблдор достал из внутреннего кармана мантии фиал и встряхнул его. Серебристое вещество внутри — то ли газ, то ли жидкость — всколыхнулось, белыми вихрами взвилось вверх, а затем черным осадком опустилось на округлое дно.

— Гарри, — сказал он, — за этот год ты узнал о Томе Реддле то, о чем другие и не догадываются. Через ряд воспоминаний — моих, Морфина Мракса, домовика Похлебы и Боба Огдена ты увидел ключевые моменты его жизни. Я хочу, чтобы ты уяснил следующее. Том Реддл всегда отвергал любовь как силу, как нечто чуждое ему — нельзя винить его в этом, даже скажу больше — Том глубоко в душе несчастлив и заслуживает долю жалости к себе. Рожденный в проклятом союзе, с первых дней столкнувшись с жестоким миром и лишенный материнской ласки, он прошел долгий путь к собственному величию. Но именно любовь помогла Тому стать тем, кем он сейчас является, сколь бы он её не презирал. И в этом его ошибка. Сколь бы сильно он не глушил в себе это чувство, рано или поздно оно проявилось бы.

Гарри указал на фиал, не веря своим глазам.

— То есть…

— Это воспоминание принадлежит Тому Реддлу. Хогвартс, тысяча девятьсот сорок третий год.

— Откуда оно у вас?

— Много лет назад Том, к тому времени он был уже известен как Лорд Волдеморт, прислал его мне. В посылке также была записка: «Любовь делает нас слабее, так не лучше ли будет, если она останется там навсегда?» Признаться, поначалу эта фраза сбила меня с толку, но потом всё стало на свои места.

— Что вы имеете в виду?

— Сейчас увидишь, — мрачно произнёс Дамблдор и сбросил содержимое фиала в Омут Памяти. — Готов?

Гарри кивнул, набрал полную грудь воздуха и наклонился к матово-стальной глади Омута Памяти. Его потревожила нервозность, впервые за всё то время, что он путешествовал по закоулкам прошлого, среди череды таинственных смертей и загадочных событий. Он не знал, что пугало больше: очутиться в тёмных подземельях Слизерина в момент, когда в замке притаился василиск, стать свидетелем злобных умыслов или невольно снова сблизиться с сознанием Тома Реддла. В любом случае, ничего хорошего он не ждал.

О детстве, проведенном в приюте, напоминал только бледный, даже болезненный цвет лица. Но тёмные глаза смотрели с вызовом и презрением, пронизывали насквозь, отчего Гарри невольно поежился. Тонкие губы скривились, черные брови сошлись к переносице; черты отвращения вовсе не оттеняли природной красоты Тома. Наперекор образу бедного воспитанника детского дома, его дорогая мантия была подобрана со вкусом, на её бархатном отвороте насмешкой повис значок старосты школы. Ослепительно-белая шёлковая рубашка с расстегнутой перламутровой пуговицей у горла подчеркивала напускную небрежность.

— Перкинс, — процедил Том. — Тебе не кажется, что студентам после отбоя положено быть в гостиной факультета… Гриффиндор? Особенно таким как ты, особенно грязнокровкам. Сейчас, знаешь ли, небезопасно. Мне придется тебя наказать.

Перкинс сгорбился и напружинился, будто перед броском. Глаза его яростно поблескивали в полутьме коридора.

— Ты… ты не имеешь права! Я такой же староста, как и ты.

— Староста факультета, — с видимым удовольствием поправил Том. — Всего лишь факультета. Неприятно, когда при твоей практически безграничной власти, тобой может кто–то помыкать, верно?

— Ты…

— Что?! Не имею права?! — спросил Том резко и требовательно, четко проговаривая каждую букву поставленным голосом. — Отвечай!

И тут же выражение его лица смягчилось. С едва заметным интересом он посмотрел на собеседника, словно наблюдал, как в поисках ответа у того идет мыслительный процесс: серая жижа в голове Перкинса наверняка забулькала и вскипела от непривычно активной работы.

Том назначил наказание:

— Минус двадцать баллов Гриффиндору, неделя чистки котлов у профессора Слагхорна, неделя мытья полов у завхоза. — Он развернулся и двинулся прочь.

Хогвартс произвёл тяжелое, гнетущее впечатление угрозы. В окружении могильной тишины и холода Гарри приближался к подземельям Слизерина по черным тоннелям коридоров, мимо окон со зловеще ухмыляющейся луной. Школа всё больше походила на какой-нибудь скрытый в лесах Трансильвании замок — с жуткой легендой, родовым проклятием, кровавой историей. Даже отдалённый на полвека вперед, путешествуя в пережитках прошлого, Гарри чувствовал, как через пласт времени просачиваются тревога, страх и неуверенность, напоминая о втором курсе обучения. Только сейчас было ещё хуже: ползающий по трубам василиск убил свою первую жертву, где-то за стенами Хогвартса рвался к власти Гриндевальд, а Реддл уже собрал верную команду Пожирателей Смерти и всё больше тяготился тёмной силой, раздирающей его изнутри.

Бесчисленные спуски и подъемы по отполированным временем каменным ступеням и переходы лабиринтов остались позади. Они остановились у гладкой в потеках влаги стены.

— Чистокровным — власть,— произнёс пароль Том.

Часть стены скользнула в сторону, открывая вход.

Гостиная выделялась мрачным антуражем, темнотой и некоторой массивностью. Стены затянул серебряный окрас шёлка, низкие круглые столы из красного дерева и приземистая мебель были расставлены повсюду. Они сгрудились в центре и около каминов с тлеющими углями, стояли возле книжных шкафов и окон с темно-зелеными портьерами — Гарри с удивлением разглядел сквозь стекла в резном обрамлении верхушки деревьев Запретного Леса.

Разгоняя мрак в дальнем конце комнаты, с шипением вспыхнул настольный светильник. Его огонь озарил невозмутимое, но излишне высокомерное, и словно фарфоровое лицо, которое, похоже, было присуще всем слизеринкам. Безжизненной куклой девушка сидела на софе в белом халатике и нелепых, розовых тапочках; наверняка родом из богатой чистокровной семьи, отличница и староста, она сложила руки на груди и закинула одну ножку на другую.

— Где ты был? — Её розовые губки недовольно выпятились.

— Выполнял обязанности старосты школы, конечно же, — усмехнулся Том. — Делал обход.

— В два часа ночи? — В сомнении она вскинула тонкую черную бровь; в нежном голосе послышались стальные нотки, повеяло холодом. — Знаешь, я уже устала от твоей лжи.

Самоуверенность его стерлась без следа, ноги потеряли прежнюю упругость, когда он двинулся к софе. Присев, Том одной рукой обнял девушку за талию, другую положил ей на колено.

— Профессор Диппет вызывал, — сказал он устало. — Спрашивал о Миртл. Там были её родители… ну, я ведь нашёл её одним из первых.

— Что сказал Диппет? Говорят, что школу скоро закроют.

Том безжалостно улыбнулся ей в шею.

— От одной грязнокровки не убудет, верно, Эмили? Маленькая дрянь получила по заслугам.

— Что сказал Диппет, Том? — отчеканила она, и её слова тяжелыми ударами повисли в воздухе.

Он нахмурился и немного отодвинулся.

— Это так важно?

— Да.

— Он принёс свои соболезнования и пообещал разобраться в этом.

— А Дамблдор?

Том с удивлением на неё посмотрел.

— Причем здесь Дамблдор?

— Он спрашивал сегодня, по-прежнему ли ты покидаешь гостиную после отбоя? — Она повернулась всем телом в его сторону. — И как давно ты гуляешь по коридорам ночью, Том? С тех пор как появилась эта надпись? Или я чего-то еще не знаю?

Он растерянно огляделся, словно в поисках ответов.

— Эмили… давай прекратим…

— Давай начнём сначала, — прервала она. — Как получилось, что именно ты нашёл эту грязнокровку? Заколдовал первоклашек? Что вообще делал на втором этаже, когда у нас была контрольная по Зельям?

— Меня вызвал Диппет, — совсем неуверенно проговорил Том. — Разве ты забыла?

— Кабинет директора в другой части замка, — возразила Эмили. — Не вздумай пудрить мне мозги, Том! Не было никакого послания, верно? Почерк подделать легко, а с твоим опытом в невербальных заклинаниях проще простого наложить Империо на студента первого или второго курса.

— Эмили! — вскричал Том, вскакивая на ноги. — Ты меня в чём-то подозреваешь?!

Она тоже рывком поднялась.

— Подозреваю? Нет, всего лишь догадываюсь, но думаю, Диппету будет интересно узнать, где лучший ученик школы пропадает по ночам!

Он схватил её за руку, прежде чем она развернулась и ушла.

— Подожди! Я всё объясню, но… позже. Сейчас ты не поймешь. Просто доверься мне.

Эмили вырвалась и отошла на несколько шагов.

— Как я могу доверять тебе, если ты обманываешь едва ли не каждый день?! И кто-то еще и поддерживает тебя. Лейстрендж или этот… Эйвери, Селвин.

— Я люблю тебя, — вымолвил он и вымученно улыбнулся.

— Ты сумасшедший, Том, — прошептала она, отступая назад. — Ты опасен. С первых дней ты запугал всех на нашем курсе. Эти вечные твои угрозы мне совсем не нравятся. Ты так помешан на чистоте крови, что ненавидишь всех, кто ею не обладает! Твоя жестокость к ним меня пугает, Том. Да, они другие, но нельзя же быть настолько злым, что они такого сделали тебе? Чистокровные волшебники никогда не опустятся до убийства грязнокровки, мараться о них честь не позволит. А ты кажется... можешь. — Она покачала головой. — Нет, Том, ты совсем не из наших, ты какой-то чужой. Злой.

Эмили развернулась и направилась к лестнице.

— Куда ты?!

— Знаешь, я приняла решение. Мы расстаемся, а завтра я наведаюсь к Диппету. — Её голос вновь обрёл твердость. — И не вздумай угрожать мне, Реддл. Ты об этом очень сильно пожалеешь.

Она в последний раз окинула его взглядом тёмных глаз и стала подниматься по ступенькам. Мертвенно-бледный Том, глядя ей вслед, достал из кармана волшебную палочку.

— Эмили! — воскликнул он и поднял палочку.

В раздражении она обернулась.

— Ну, что еще?

Том выкрикнул смертельное заклятье, скорее на грани помешательства, чем ведомый здравым рассудком. Зелёный луч ударил её в шею, и на какой-то миг Гарри показалось, что сейчас в серебряные стены брызнет струя артериальной крови. Эмили осела на ступени, а затем тяжело скатилась вниз. Её волосы веером закрыли лицо, рука изогнулась под неестественным углом.

От неожиданности в кровь выбросилась порция адреналина, сердце пустилось галопом в груди, и Гарри закричал в надежде разбудить весь факультет. Он попытался схватить Тома, позабыв, что не в силах что-либо изменить, и его руки утонули в призрачном фантоме. Сотрясаясь от безудержной ярости и доли стресса, он стал безучастным свидетелем минувших событий.

Том судорожно перевел дыхание. Лицо блестело от пота, пот заливал глаза, и Том поспешно провёл под веками тыльной стороной ладони. С выражением страха, стискивая волшебную палочку, прислушался: не спускается ли кто по лестнице? Ни шороха, ни звука — гостиная вновь наполнилась тишиной, только в ушах Гарри ещё отдавалось смертельное эхо. С трудом преодолев несколько футов, Том встал на колени возле Эмили и осторожно приподнял ей плечи. Её голова запрокинулась далеко назад, словно в падении или от заклятья, шейные позвонки разломились надвое. В колючем взгляде погасших глаз осталось лишь высокомерие и ни намёка на испуг.

Он принёс её на второй этаж к туалету Плаксы Миртл — прибитая к двери табличка блестела свежей краской: «Туалет не работает. Не входить!» Всю дорогу из подземелий Гарри боролся с тошнотой и отвращением, глядя на белый сверток в руках Тома. В гостиной Слизерина, попеременно оглядываясь и затихая, тот завернул Эмили в простыни, которые трансфигурировал из её же тапочек. А потом деревянной походкой и с восковым лицом двинулся к выходу.

Том толкнул дверь плечом и едва не ввалился в залитое бледным светом помещение. В зеркалах отразился его полубезумный вид. Приблизившись к раковине с выгравированной на латунном кране змейкой, он прошипел:

– Откройся!

Что-то загрохотало, напоследок сверкнув белой эмалью, раковина провалилась в чёрную дыру. Том опустил Эмили вниз, ногами вперёд, а затем ослабил хватку, и она исчезла в глубине. Гарри услышал, как мчится её тело вниз по трубам с неприятным трением о металл и редкими ударами безвольной головы на поворотах.

Раковина вернулась на место. Том перешёл к другой, включил горячую воду и сунул руки под обжигающий напор. Он яростно тёр ладони кусочком мыла, пока пар поднимался к зеркалу, а кожа краснела и покрывалась волдырями. Его лицо скривилось от боли, в глазах блеснуло подобие слёз, наконец, он с криком отпрянул и зарыдал. Он присел на корточки и закрылся трясущимися, обожжёнными ладонями; закашлялся, когда пар заполнил комнату, затрудняя чрезмерной влажностью дыхание.

— Думаю, нам стоит оставить Тома одного, — произнёс Дамблдор, беря Гарри за руку, — наедине со своими мыслями и эмоциями.

Белые, выложенные плиткой стены, завертелись каруселью, превратились в череду размытых окон и портретов. Ноги вновь упёрлись в почву реальности — изменчивую и зыбкую, мысли затерялись где-томежду прошлым и настоящим, с настойчивостью играли вперегонки со временем. Они вырвались на свободу миллионами вопросов, смешивая снедавшую изнутри злость на самого себя, злость на Дамблдора с ненавистью к Реддлу и желанием прикончить здесь, прямо сейчас Снейпа или Петтигрю. В довершение его скрутило от острой боли во всем теле, и, будучи уже в кабинете Дамблдора, он склонился к полу, держась руками за живот; немного отдышался.

— Не вздумайте защищать Волдеморта, — процедил Гарри, поднимая голову. — Он только что хладнокровно убил ни в чем неповинного человека. Не говорите мне, что он несчастен, у него был выбор. Всегда был выбор, верно? Он так же и с мамой поступил… сволочь.

— Гарри, ты не можешь знать…

— Не говорите мне, что я не знаю! Я слышал её крики и этого достаточно! — Он глубоко вдохнул в попытке успокоить сердцебиение и клокочущую ярость. — Её… эту девушку… её нашли?

Дамблдор покачал головой.

— Насколько мне известно, никто не спускался в Тайную комнату кроме тебя, мистера Уизли и профессора Локонса. Мисс Фоссет до сих пор считается без вести пропавшей.

Гарри вспомнил каменные холодные стены, крохотный огонёк на кончике волшебной палочки и непроглядную тьму вокруг. В неровном свете пол был усеян останками мелких грызунов, некогда живых, покрытых черной шерстью, и попискиванием кишевших здесь в поисках пищи. Рон с хрустом раздавил череп крысы, Локонс в страхе зажмурился. Гарри двинулся вперёд и первым зашагал по человеческим костям.

Он упал в ближайшее кресло.

— Гарри, ты должен возобновить свои занятия в окклюменции. — Дамблдор вздохнул. — Возможно, сегодня я сделал ошибку. Не стоило тебе, неподготовленному, показывать эти воспоминания. Я не ожидал, что они повлияют на тебя столь сильно. Ваша связь с Томом за этот год только укрепилась.

— И что же делать? У меня ничего не получается в окклюменции. А от занятий со Снейпом становится только хуже.

— Профессором Снейпом, — поправил Дамблдор. — Но ты можешь заниматься самостоятельно, верно?

— Ага, — пробормотал Гарри. — Профессор Снейп что-то говорил про занятия.

— Я надеюсь, ты приложишь все усилия для того, чтобы оградить своё сознание от Тома. С этим у тебя появится шанс победить его.

— Шанс?

— Том наделил тебя частичкой своей силы, благодаря чему ты можешь понимать язык змей, но способен ли ты сейчас выдержать дуэль с ним? Мне это удалось с трудом. Он слишком могущественен, за его плечами несомненный талант, статус лучшего ученика Хогвартса, богатый опыт в черной магии.

Гарри опустил взгляд, невольно взвесил свои шансы: учился он далеко не лучше всех, да и сил в себе никаких не чувствовал. Он разозлился.

— Тогда зачем вы мне показали все эти воспоминания? Боба Огдена и прочих? Какой в них толк?

— Возможно, они помогут тебе предугадать его следующий шаг. Если ты знаешь противника изнутри, то сможешь понять его мотивы. Может, ты и не заметил, но Тому свойственны спонтанные быстрые решения. О некоторых ему пришлось забыть, потому что они пробудили в нём… сомнение. Сомнения губительны для Тома, ослепленный собственным величием он никогда не примет их. Гарри, ты не обязан сражаться с Волдемортом, ты можешь развернуться и уйти, но разве чувство, которое у тебя внутри, которое ты испытываешь к мисс Джиневре Уизли, к своим родителям, разве оно позволит тебе это сделать?

— Нет!

— Запомни самое главное: именно любовь к близким даст тебе силы сражаться дальше, несмотря на поражения. Ты победишь, даже если потери твои будут неисчислимы. Том проиграет, потому что рано или поздно любовь, которую он давит в себе, убьёт его.




* * *



Стать сильнее — значит что-то изменить, наверное, прежде всего самого себя. Невероятно трудное решение — предать привычки, наступить на горло лени и брести вместе с нею в сером потоке, лицом к миру. Сильные не оставляют следы или отпечатки в топи рутинной повседневности, сильные — окаменелости из крови и жестокости; всё остальное наименее интересно.

Год назад или час спустя, он не знал когда именно, но принял решение измениться. Вот уже длиной в три года, словно беспомощный король в шахматной партии, он прячется за выставленными в ряды фигурами, бездумно жертвует ими, теряет самых дорогих и близких. Тёмный Лорд, как чёрный безжалостный ферзь, с каждым днём сбивает одну за другой бесчисленные белые пешки: магглы, полукровки, «предатели крови», магглорожденные. Гарри предстояло стать хуже, чтобы выжить в неравной борьбе. Он ненавидел ложь, но не видел другого выхода — слишком долго копилась ненависть к Тёмному Лорду, Пожирателям Смерти и чистокровным. Мысли, выползающие из мрачных уголков подсознания, иногда сбивали с толку, и Гарри невольно забывал, что не все чистокровные волшебники поддерживали Волдеморта. Многие просто боялись или не были готовы отстаивать идеалы поколения и крови, лишь некоторые ждали подходящего момента.

Рано или поздно это должно было произойти, и глупо было надеяться на лучшее. Ошибка всей его жизни — неправильный выбор, грозила перерасти в нечто большее. Гарри понял, что проиграл, когда увидел Джинни; она стояла в её с Гермионой комнате на площади Гриммо 12, и пока дождь за тёмным окном брызгал в стекло, с дрожью в голосе сообщила, что Диггори вчера были найдены мёртвыми.

— Папа сказал, что Скримджер попытается замять это дело, — прошептала Джинни, — Нападение на министерского работника… Это же неслыханно… Гарри, это же совсем рядом с нами. Мне так страшно.

В поисках поддержки она протянула подрагивающие ладошки, и Гарри поспешил обнять её. Словно напуганная маленькая девочка, Джинни заплакала ему в плечо. Слова оправдания наглухо забились в совесть, отравили и без того тяжелый момент. Жгучие виною, раздирающие его на части, они появились, когда Гермиона поцеловала в щеку Рона и направилась к родителям. Гарри вдруг почувствовал укол ревности и зависти.

Тогда он понял, что вновь влюбился.

Кроваво-красный закат умирал, когда «Хогвартс-Экспресс» прибыл в Кингс-Кросс. Весь день он мчался на юг, унося Гарри всё дальше от боли утрат и поражений, отсчитывая под стук колес последние секунды его прежней жизни. Она утекала, словно подгоняемые ветром бледно-сиреневые волны, бегущие по вересковой пустоши за окном купе. Они исчезали за линией горизонта, соприкасались с бесцветным небом, проглядывающим в рваных промежутках серых облаков.

Место слева от Гарри пустовало: Джинни ехала в соседнем купе вместе с друзьями и однокурсниками. Гермиона сидела напротив. Она смотрела вдаль, и редкие лучи солнца озаряли слегка покрытое веснушками лицо. Её губы не сжимала привычная жёсткая линия, как во время конспекта лекций или практической работы, но непослушные волосы были подобраны инкрустированной заколкой, узел галстука, наоборот, ослаблен. Полы мантии она откинула в стороны, открывая обтянутые гольфами коленки.

Она слегка повернула голову и пытливо поглядела на Гарри. Глубоко вздохнула — при этом её грудь приподнялась вверх под белоснежной блузкой — и наклонилась вперед.

— Может, ты, наконец, расскажешь нам, что задумал? — спросила взволнованно Гермиона, с тревогой в глазах.

— Правда, ты ведешь себя немного странно, — добавил Рон.

Гарри озадаченно моргнул.

— Странно? В каком смысле?

Гермиона выставила перед собой ладони.

— Слушай, Гарри, прежде чем ты начнешь кричать, я хочу сказать, что нам тоже нелегко. Ты огорчен, но ты не один, для нас это тоже трагедия. Просто, зная тебя и твои опрометчивые поступки… я не могу быть спокойна. Мы волнуемся и боимся, как бы ты не совершил чего-нибудь.

— Опрометчивые?

— Помнишь прошлый год? — напряженно прошептала Гермиона.

— Ты кинулся спасать Сириуса, — сказал Рон. — Ты поспешил, поторопился.

— И поэтому… — начала Гермиона, но Рон остановил её взмахом ладони.

— И поэтому мы подумали, что ты вновь совершишь какую-нибудь глупость, о чём потом сам и пожалеешь. Мы понимаем, что Дамблдор был тебе близок. Джинни волнуется, понятно?! — твёрдо закончил он.

Гарри слегка улыбнулся.

— И с чего вы взяли, что я что-то задумал?

Рон растерялся и взглянул на Гермиону, она смутилась.

— Ну… просто ты молчишь весь день. За завтраком ничего не съел. И это, — она указала пальцем ему в лицо, при этом глядя куда-то в сторону, — ты бледный и не выспавшийся, значит, что-то обдумывал всю ночь.

Гарри рассмеялся.

— Раскусили меня в два счета.

Рон вытаращил глаза.

— Что, ты и вправду бросишь Хогвартс?

— Нет, конечно! Я что, сумасшедший? Что я, по-твоему, буду делать?

— Вступишь в Орден. Ты же всегда хотел.

— Нет, там сейчас, кажется, делать нечего. Да и кто пустит? В любом случае надо закончить учебу.

Гермиона посмотрела с подозрением, обрадованный Рон вскочил на ноги.

— Здорово! Пойду, скажу Джинни и… остальным тоже. — И он исчез за дверью купе, только мелькнула его мантия за толстым стеклом.

Гарри не сказал Гермионе больше ни слова и разозлился на самого себя за трусость и нерешительность. Он давно признался себе, что в нём взыграла ревность тогда, в теплицах профессора Спраут, где Гермиона пригласила Рона на вечеринку к Слагхорну. Гарри отвернулся, сделал вид, будто ничего не произошло, и с треском расколовшейся глиняной тарелки вмиг загнал себя в угол. Её отказ пугал его на протяжении месяцев, ведь иногда любовь действительно разрывает сердце на части. Наивная, глупая, безответная. Последняя по-настоящему ломает судьбы через десять, двадцать или тридцать лет; неважно когда, а в каком количестве: тысячи, сотни тысяч.

Гарри невольно задался вопросом: любит ли Рона Гермиона или всего лишь позволяет ему любить, не в силах разорвать невидимую, но крепкую связь? Впрочем, не везде она была прочной, или её не было вообще, как например, в отношениях Гермионы с Крамом, где оба понимали, что увлечение зажато во временные рамки Турнира Трёх Волшебников. Связь между Чжоу и Седриком перерезала смерть, между Гарри и Чжоу была односторонней, а потом и вовсе испарилась. Дин встречался с Джинни просто так, и это когда-то вызвало дикую ревность у Гарри; Лаванда флиртовала с Роном, играла в глупую, наивную любовь. Малфой на протяжении шести лет прохладно относился к Паркинсон, наверное, отшивал её как мог. И Том Реддл, который в страхе убил девушку не из-за любви к своим идеалам и идеям, а скорее, из-за нелюбви к светлому и теплому, к тем крохам, что окружали его тогда.

С Джинни всё было иначе. Влюбленность с первого взгляда она пронесла через годы, пусть и временами оступаясь на пути. Гарри же чувствовал к ней только симпатию, которая то угасала, то вспыхивала с новой силой и подобно молнии исчезала снова. Она заполыхала вновь, едва Гарри увидел издёрганную и измотанную Джинни сегодня. В тот миг Гарри понял, что ни за что не оставит её одну — ни сейчас, ни завтра, никогда.

Её вещи и чемоданы были раскиданы по полу. Маленький беспорядок в огромном мире хаоса за окном, где опять кого-то убили — незримо, словно под мантией-невидимкой, но на виду у всех. Полки шифоньера зияли пустотой, один из ящиков сломался, остальные ютились одиночками в углу. Естественно природе.

— Мне холодно, — прошептала Джинни, хотя он прижимал её к груди.

Гарри огляделся. В оконном стекле была трещинка, и капля дождя стекала прозрачной слезой к подоконнику. Джинни заметила его взгляд и обернулась.

— Кажется, надо позвать кого-нибудь из взрослых, — сказала она, слегка улыбнувшись.— Пусть починят.

— Ага, — пробормотал Гарри, взял со стула кофточку и накинул ей на плечи. — Не надо никого звать.

Он сдвинул на кровати груду вещей.

— Садись сюда.

— Эй, осторожнее! — Джинни схватила со стопки свитеров часы с именными стрелками. — Сломаешь семейную ценность.

Она прижала часы к груди, циферблатом к Гарри. Он усмехнулся, заметив стрелки с именами близнецов напротив надписи Ужастики Умников Уизли.

— Рон говорит, что успел подзаработать на пару мантий.

— О! Рон — жуткий скряга, — вдруг оживилась Джинни. — Этот месяц он грёб галеоны лопатой. Пока продажи не упали.

Рон сказал, что вчера Джинни была вся на нервах. С самого утра, как только донеслась весть, что мистер и миссис Диггори мертвы. Едва ли не целый день Джинни простояла у окна пятого этажа, в комнате Перси, откуда открывалась мрачная панорама трагедии. Черная Метка зависла над обгоревшими остатками стен, сотрудники из Министерства — среди них был и мистер Уизли — что-то или кого-то осматривали, потом авроры привели Луну Лавгуд и её отца. Ксенофилиус Лавгуд безмолвно орал и размахивал руками. Позже они аппарировали. Джинни устроила истерику, когда вернулся мистер Уизли; бледный и серьезный он приказал немедленно собрать вещи и отправляться в штаб-квартиру Ордена Феникса. Джинни отказалась покидать «Нору» без родителей. «В итоге мне пришлось тащить её сюда едва ли не волоком, — в завершении сказал Рон. — У неё нервный срыв, Гарри. Она вела себя как ненормальная, вон мне всю руку расцарапала, видеть не хочет. Отвлеки её чем-нибудь, пожалуйста, до приезда родителей. Они ближе к ночи должны объявиться».

— Фред и Джордж придумали новую шутку, — продолжила Джинни с наигранным весельем.— И, конечно же, первым делом опробовали на Роне. Он был в ярости. Впервые видела его таким злым.

Она не умолкала ни на секунду, словно сгорая от желания поделиться с Гарри последними событиями. Мелочные, пустые, лишённые смысла — они были не тем, что он хотел бы услышать. Сознание жаждало узнать о том, как далеко за грань разумного способен шагнуть человек в погоне к безраздельному величию и желанию властвовать. Джинни упорно отказывалась поверить в реальность, окружала себя иллюзиями — тёплыми и светлыми, но от этого не менее лживыми.

Её мир обрушился. В ужасе она пронзительно закричала, когда к ногам упали длинные стрелки с именами мистера и миссис Уизли. Вдруг что-то изменилось навсегда, окно распахнулось порывом ветра, и вместе с крупными каплями дождя их на секунду посетила смерть.

Оффлайн naira

  • Пришел, увидел, окопал.
  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 14655
  • Карма: +3029/-1
  • Пол: Женский
  • Вопросы? Пожелания? Предложения? Skype - Intalasa.
    • Товары для рукоделия, наборы для вышивания
3.  В Малфой-Мэнор за Чёрной Меткой 

 Our minds set free to roam
DeftonesRosemary
Двери на площади Гриммо, 12 совсем не такие как дома – под стать предыдущим владельцам тяжелые, почти звуконепроницаемые. Когда-то к ним мягко прикасалась Нарцисса Малфой, их яростно захлопывала Беллатриса Лейстрендж, бесшумно открывала Андромеда Тонкс. Казалось, что среди стен и коридоров всё еще витали еле ощутимые ароматы духов, и до сих пор заливистый смех Сириуса расплескивался на верхних этажах. Здесь детство и юность закрылись на чердаке сломанными игрушками и треснутыми зеркалами, обратились в старые фотографии. С трудом верилось, что несколько дней назад «Нора» сгорела дотла вместе с мамой и папой.
Джинни, кажется, пыталась задохнуться. Её плач за стеной звучал приглушенно, всхлипы сменяли друг друга и прерывались кашлем, будто слезы текли ей в горло, а не на подушку. Но Рональд, стоя в коридоре, мог только напряженно прислушиваться, не смея зайти в комнату, ни даже постучать. Он приложил ладонь к двери, и чёрная, давно облупившаяся краска посыпалась на пол. Пальцы слегка подрагивали, ногти в окружении заусениц приковывали внимание неровными, болезненными краями. Ниже, до самого локтя Джинни располосовала кожу на десяток тонких красных линий. Гладкими, ухоженными и острыми, как у кошки, ногтями.
Всегда Рон или Ронни… металлическая табличка с полным именем осталась на пепелище вместе с какой-то частью отмершего «я». Иногда он чувствовал себя кляксой на листе бумаги, чем-то несовершенным, лишним. Никакого протеста, никакого прорыва, даже Джинни в этом смысле была его старше. Поэтому царапалась и извивалась в его руках, кричала и попыталась выхватить волшебную палочку, но Рон её выбил, и та откатилась под кухонный стол. Тогда он еще не знал, что изредка родителей стоит и ослушаться, что станет невольным соучастником их смерти.
Вздохнув, Рон приоткрыл дверь. Джинни сидела на постели к нему спиной, подтянув колени к груди.
– Джинни.
Она обернулась, поспешно размазала слёзы по щекам и вымученно улыбнулась. Её рыжие волосы были всклочены, на гладкой коже вокруг рта появились тоненькие углубления морщин. Джинни кивнула и хрипло произнесла:
– Привет.
Рон зашёл в спальню и в нерешительности остановился; дурацкий вопрос «как ты?» завертелся в голове. Сестра глядела немигающим взглядом.
– Элфиас Дож сказал, что… – Её голос сорвался. – Мы даже не сможем с ними попрощаться.
Раньше точно стрела – тонкая, упругая и сильная – со скоростью ветра она неслась вперед. Но сейчас словно увяла, переломилась пополам, а в глазах осталась такая беспомощность, что Рон отбросил в сторону неловкость, уверенным шагом подошёл к сестре и крепко-крепко обнял. Она судорожно перевела дыхание.
С болью в сердце он подумал, что теперь не отступит от неё ни на шаг после нескольких лет недопонимания. Чувствовал, что должен что-то сказать, но не находил слов. Бессилие злило, будущее пугало, и неуверенность одолевала с каждой секундой; в крике заходилось родное, больное, истерзанное «я».
Джинни вдруг взвилась рассерженной кошкой. Сильно и часто замолотила кулачками по его лицу и груди.
– Отпусти меня. Не прикасайся!
Он растерялся.
– Джинни… что?.. С ума сошла?!
Рон поднял руки к лицу, чтобы защититься от ударов, и в тот же миг она рассекла ему нижнюю губу. Кровь наполнила рот, засочилась по подбородку; несколько капель сорвались на ковер и распустились там тёмными цветками боли. Рон, вскочив, запнулся и едва не упал; пытаясь остановить кровотечение, прикрыл губу, которая стала быстро опухать.
– Джинни… За что?
– Ты знаешь почему! – завопила она. – Если б не ты, то всё бы обошлось! Зачем ты вообще меня остановил?
Рон отступил к двери. Джинни вдруг расхохоталась – на грани истерики, с дьявольскими интонациями. Её лицо некрасиво искривилось в гримасе душевных мук.
– Вот! Только так и можешь! Всегда такой… нерешительный, жалкий… поэтому тебя и выбрала Гермиона. Из жалости. Потому что ты никому больше не нужен… такой слабый… Из-за тебя погибли родители! Слышишь?! – Она вновь начала плакать. – Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Убирайся!
Бросившись к двери, он распахнул её и едва не сбил с ног Гермиону. Она испуганно вскрикнула, склянка в её руке выскользнула из ослабших пальцев и разбилась о порог. Рон побежал по коридору, не обращая внимания на боль, а Джинни всё продолжала что-то истошно вопить и захлебываться в рыданиях.
Её слова захлестнули его так сильно, что он хотел бы истечь кровью: умереть по капелькам, сидя на черных ступенях первого этажа. В тускло освещенном коридоре отрезанные головы домовиков выстроились в ряд на декоративных панелях, словно указатели к выходу в гостиную. Осуждающе глядели портреты на серых стенах. Они будто чувствовали бездонные дыры в его душе и от этого только кривились в презрительных ухмылках. Вальпурга Блэк – изображение уродливой старухи в полный рост – выкатила налитые кровью злобные глаза и, пустив слюну в уголке рта, прошепелявила:
– Что, твоя мамаша померла? Толстуха эта. Наконец-то! Скоро в моём доме не останется выродков вроде тебя или твоей сумасшедшей сестрицы. Она орёт три дня подряд! Кричер! – раскричалась она визгливым голосом. – Кричер, ты где? Кричер, выгони их! Выгони их всех! С глаз долой! С глаз долой! Предателей крови! Грязнокровок! Полукровок!..
Её глаза вдруг закатились, явив взору желтоватые белки с лопнувшими ветвями сосудиков, изо рта полезла пена, а сама старуха затряслась и захрипела как в припадках драконьей оспы. Душераздирающе закричали остальные портреты: фальцетом, громкими поставленными голосами, сумасшедшими воплями; звуки слились в общую какофонию, в музыку истерики, что рвалась наружу еще несколько дней назад:
– …эти «предатели крови»…
– Он их сам, САМ убил!
– …виновен в смерти.
– Это всё дурное воспитание… дурная кровь.
– …грязнокровки, грязнокровки, грязнокровки…
– Вот он корень зла…
– Дурная «грязная» кровь!..
– Отключись! – послышался возглас Гермионы, и руки Вальпурги повисли безвольными плетями. Следом задёрнулась драпировка, как красный занавес в конце трагикомического спектакля. Рисованные на холстах аристократы замолкли. – Сумасшедший дом, – сказала Гермиона и заправила за ухо выбившуюся каштановую прядь.
Она опустилась рядом с Роном. Одетая в серую клетчатую рубашку на выпуск и в маггловские джинсы, подчеркивающие её стройные ноги, плотно притёрлась округлым бедром к ноге и ободряюще, сильно сжала плечо тонкими пальчиками.
– Джинни спит. Я дала ей снотворное. Она еще не отошла от шока, вот и болтает всякую глупость. Ты ни в чем не виновен, Рон.
Вдруг захотелось плакать. Задавленные, не вытекшие со слезами чувства тяжело заворочались в груди, мускулы лица готовы были задергаться от сдерживаемых рыданий. Собрав оставшуюся силу воли в кулак, Рон обернулся к Гермионе.
– Жаль, что твой Маховик Времени разбился. Жаль, нельзя вернуться назад.
– Рон…
– Я ведь даже не сказал им ничего. Мы просто собрали вещи и… аппарировали сюда. Знаешь, мне кажется, я понимаю Гарри…
– Не смей винить себя! Это война, понятно? Не обращай внимания на Джинни, она сама не понимает, что говорит, она еще маленькая. Виноват Волдеморт и… те, кто это сделал. Все они. Когда мы победим, их надолго посадят в Азкабан. Рон, – она заглянула ему в глаза. – Крепись. Я и представить себе не могу, как тебе сейчас тяжело. Верю в тебя – ты сильный, ты справишься.
Рон хотел бы, чтобы время замедлило ход. Слёзы, вдруг хлынувшие из глаз, замерли бы на щеках. Он плакал с мыслями о том, что не остался одинок, и чувство благодарности бальзамом успокаивало саднящие раны, пока Гермиона сжимала его кисть. Они сидели на узкой ступени, прижимались друг к другу, и Рон мог услышать, как бьётся её сердце: легко и размеренно, с каждым  ударом  наполняя его силой и уверенностью. Её маленькая ладонь, казалось, источала силу и дарила надежду, несла с собою дар жизни – любовь.
– Я никогда тебя не брошу, – искренне прошептал он.
– Я никогда этого не позволю, – прошептала Гермиона, её карие глаза поблескивали от слёз. – Тебя не оставлю.
Рон тяжело вздохнул.
– Прости. Наверное, я кажусь тебе таким слабым.
– Всё нормально, – сказала Гермиона, чуть виновато улыбаясь и сильнее сжимая ладонь. – Смотри. –  Она сняла с шеи небольшой кулон и вложила ему в руку. – Это тебе. Иногда не стоит оглядываться назад, верно?
Чёрный агатовый камень, капелька ночи в золотой оправе, согревал ладонь. И любовь – её любовь – вилась вокруг него золотой нитью. Рон подумал, что ему действительно повезло, когда он встретился с Гермионой. Теперь для него она – богиня. Хрупкая, нежная и неповторимая, и дар с её груди – это то, ради чего стоило жить.
 
 
 
* * *

Предмет восхищения, Ариана Дамблдор, приковывала взгляд. Юная, она была подобна ангелу, четырнадцатилетней девочкой застыв на постаменте над собственной могилой. Она улыбалась, чуть склонив голову набок, и солнечные лучи прядями падали на её хрупкие мраморные плечики.
В воздухе витал приторно-цветочный аромат, и тёмные, из вишневого дерева, и с декоративными накладками гробы заслоняли Ариану от Гарри. С красными гвоздиками в ладони, он стоял возле памятников и надгробий, прижимаясь к черным прутьям кладбищенской ограды. Аллея тянулась вдаль; манящая и постаревшая со временем, она петляла среди бесчисленных поворотов,  углублялась в дебри буков и вязов, делала круг и начиналась вновь. Нестройной колонной по её истёртым камням двигалась сотня: шли медленно, неуверенно, а кто-то и вовсе волочился в конце и, подобно тётушке Мюриэль, бросал взгляды на свежевырытые могилы.
Аллея – история; кладбище – безмолвный хранитель истории. Гарри увидел Рона и Гермиону. В отличие от большинства здесь, живых и мёртвых, в отличие от Диггори, погребённого под серыми камнями среди бесчисленных деревьев, их история продолжалась. Они держались за руки.
Шествие продолжалось. Волшебники и волшебницы проходили мимо, не торжественно, но тихо, едва слышно шурша мантиями и покашливая от подёрнутого туманом воздуха. Изредка мелькали знакомые лица и врезались в память, словно невидимый скульптор высекал их с лёгкой руки: Тонкс, Ремус Люпин, Гестия Джонс, Кингсли Бруствер. Заблудшим странником в ненастную погоду позади всех плёлся неизвестный в старой, будто изодранной гиппогрифом мантии, лицо его скрывалось в глубинах капюшона, пока он, сутулясь, прихрамывал.
Он вдруг остановился, повёл головой в сторону, как дементор в поисках новых душ, и произнёс:
– Поттер.
Надтреснутый голос заставил Гарри замереть, когда в нём проскользнул едва уловимый тон Захарии Смита.
– Неожиданно. Я уже и не надеялся увидеть тебя живым, – продолжил он, приближаясь. – Думал, ты прятался в «Норе». Хотя, будь это так, Скитер раздула бы из этого сенсацию…
– Что ты здесь забыл?! – спросил Гарри, сжимая крепче цветы в кулаке и невольно представляя себе на их месте Риту. – Разве ты не должен быть дома под уютным крылышком родителей?
– А у меня больше нет дома! – едва не крикнул Смит и добавил тише: – И родителей тоже нет. Я здесь теперь… обитаю.
Гарри отвёл взгляд, краем глаза уловив удаляющуюся колонну.
– Нет… в каком смысле нет?..
Смит откинул капюшон. Едва живой, он исхудал настолько, что тонкая, изжелта-пергаментная кожа натянулась на костях, глаза ввалились внутрь. Гарри показалось, что он еле стоит, раскачиваясь, словно травинка в чистом поле от дуновения ветерка.
– Думаешь, что это со мной… Поттер. Не делай вид, будто ничего не произошло, я же вижу, как тебя выворачивает от отвращения.
Гарри почувствовал, как сводит судорогой мускулы лица.
– Что случилось?
Смит вздохнул.
– Не знаю. Может, это проклятье, а может быть, она точит меня изнутри. Кажется, я неизлечимо болен, за месяц превратился в развалину, а мне ведь семнадцать всего.
– Она? Кто она?
– Видишь ли, в отличие от меня, у тебя есть право выбора. Я – чистокровный.
– То есть?
– Он впечатал Чёрную Метку, – прошептал Смит и, болезненно сморщившись, схватился за левое предплечье.
 
 
 
* * *

Кожа была ещё гладкой, белой, без жжения раскалённой стали. Его искажённая временем история скитания в Албании и жуткий ритуал возрождения проносились в голове, подстёгиваемые фантазией. Он увидел небо: тёмная бездна с мириадами светлых точек; силуэты беседок и деревьев вырисовывались в парке Малфой-Мэнора. Момент посвящения приближался – боль, пытки, вечное рабство или мгновенная смерть.
В доме – тьма. Смит вошёл с правого крыла, не с парадного входа: павлины не разгуливали за высокой изгородью, не журчали фонтаны, здесь властвовала Беллатриса Лейстрендж. Она сидела в глубоком кресле, согревала в ладони бокал вина и царапала  обивку длинными чёрными ногтями. Мир она прятала за тяжёлыми портьерами. Змеились коридоры и холлы, сменяя друг друга за каждой резной дверью; лестницы изгибались полукольцами, и огонь сотен свеч выхватывал всё новые лица Пожирателей Смерти. Люциус Малфой стоял вместе с Рудольфусом и Селвином, сжимая трость с рукоятью из слоновой кости.
– Тогда я заявил, что Дамблдор просто жалкий магглолюбец, – говорил он и постукивал ею металлическим наконечником по мягкому ворсу ковра, словно подтверждая свои слова глухими ударами.
Тонкими пальцами – белыми, как кости – то оправляла, то вновь сминала дорогую ткань мантии Нарцисса Малфой, и всё осматривала другой конец зала, и опускала взгляд. Ожесточённо спорили; там, где полыхал камин и потрескивали на издыхании дрова, в ярости жестикулировал Долохов, а Яксли и Мальсибер его перебивали: подскакивали градусы накала, и чётче проявлялась призрачная страсть дуэли. Один лишь Руквуд, не проявляя участия, разглядывал фарфоровые фигурки на каминной полке да чёрные розы в хрустальной вазе. А дальше, в двух десятках футов – клочка шёлковых стен и тёмного блестящего паркета – неясными тенями замерли у фамильного гобелена слизеринки: голодными волчицами они следили за каждым его движением. Паркинсон кривила губы в ухмылке и всё отводила длинную прядь каре, едва касавшейся бледности её лица; Дафна смотрела, чуть наклонив голову вперёд и стиснув зубы в сдерживаемых ругательствах. Под их мрачными взорами чувства обострились, и кровь разогналась по жилам, отчего Смит невольно прикоснулся к карману с волшебной палочкой.
– Не обращай на них внимания, – оказалась рядом Астория, ловко подхватывая его под руку. – Они только и могут смеяться над остальными.
– Остальными? – не понял Смит. – Какими остальными? Не слизеринцами? Или грязнокровками?
– Не важно, – отмахнулась Астория, ведя его к следующим дверям, и лучезарно улыбнулась. – Ты всё-таки решился.
– Отец уже принял Метку, – сказал вдруг охрипшим голосом он. – На прошлой неделе.
– Да, – кивнула она. – Мы становимся сильнее.
Астория толкнула дверь, и они оказались в новом зале – не менее огромном и тёмном, чем предыдущий. Зал пустовал, и шаги отдавались эхом.
– О чём ты?
– Не знаешь? Недавно митинговали в Атриуме. Там были не только чистокровные, но и полукровки. Они требовали распустить Сектор борьбы с неправомерным использованием магии и пересмотреть законы, касающиеся магглов. А неделю назад, – она понизила голос до заговорщического шёпота, – некоторые сотрудники из Отдела Тайн покинули свои рабочие места. Они просто встали и вышли, в одну и ту же минуту, и больше их никто не видел. Говорят, часть авроров перешла на нашу сторону.
– В Министерстве Магии раскол?
– Ага, многие недовольны политикой Скримджера. Говорят, что на кое-каких высоких шишек наложили Империо. Некоторые из Отдела магического транспорта, так что остров покинуть нельзя ни аппарацией, ни порталом, ни, тем более, маггловским способом.
Она перевела дыхание и продолжила:
– Даже не верится, что после стольких лет, мы станем по-настоящему свободными. Он говорит, нельзя больше так жить: в тени магглов, прятаться, чего-то бояться. Пусть знают, что мы есть, заявим о себе всему миру!
– Свобода, – проговорил он. – Сколько стоит твоя свобода? О жертвах ты подумала, Астория?
– Война если и начнётся, то будет недолгой и окончится нашей победой. Все знают, что грядут перемены, многие стремятся к этому. Я уверена.
– Это он тебе внушил, да? – спросил Смит. – Вы по-прежнему уничтожаете неугодных? Кто в следующий раз? Уизли, Макмилланы? Или, может быть, Лейстрендж посчитает, что и мою семью стоит внести в чёрный список?
– Глупости! Никто не собирается устраивать резню! Враги… противники… они давно уже известны. Они такие же, как Дамблдор или Скримджер. Их уже не исправишь. Это ради общего блага, как писал Гриндевальд.
– А как же «Грязнокровки – это презренные рабы»? По-моему, этими строками Гриндевальд задаёт тон всему произведению. Я знаком с первым изданием, не удивляйся.
Астория пожала плечиками.
– Заметь, – сказала она, – книгу запретили за правду и переписали всю историю заново. И дали это жуткое название «Взлёт и Падение Тёмных Искусств». Не это ли говорит о том, что кому-то чистокровные волшебники не угодны?
– Гриндевальд рвался к власти!
– Гриндевальд стремился к свободе! Но из-за Дамблдора всё его движение рухнуло, мы вынуждены жить в тени магглов. Разве это правильно?! Я не хочу, чтобы чистокровные волшебники как класс перестали существовать при мне.
– Вообще-то этого никто не хочет, – заметил Смит. – И до, и после тебя. Итог один: мы исчезнем. Да, ты права, но не кажется ли тебе, что эта свобода не всем и нужна? Не станет ли она опасной для нас? По этому поводу Гриндевальд даже пример приводит и, как ни странно, речь идёт о семье Дамблдора.
Астория закусила уголок нижней губы.
– Не читала, – призналась она и, чуть покраснев, добавила: – Мама запрещает. Мы с Дафной листали её тайком.
Смит кивнул.
– Гриндевальд пишет, что в тысяча восемьсот девяносто девятом его отчислили из Дурмстранга. Вот за эти самые идеи. Он перебрался в Годриковую Впадину и там встретил Альбуса Дамблдора. Они подружились, а так как в то время Гриндевальд был одержим поисками Даров, то и Дамблдор тоже загорелся ими.
– Даров не существует, — вставила Астория. – Это детская сказка.
– Может быть, – не стал спорить он. – Но суть в том, что Гриндевальд и Дамблдор принялись разыскивать Певереллов. Особенно они были одержимы могилой Игнотуса, верили, что его похоронили вместе со Старшей палочкой.
– Что?! Копать могилы?! Они точно были психами. Оба!
– Гриндевальд не вдаётся в подробности. Всё это не нравилось Абефорту и Ариане. Ариана была больна: сквиб или что-то вроде этого, но временами, в моменты стрессов, у неё происходили выбросы стихийной магии. Они были настолько сильными, что дрожали стены и вылетали стёкла. Магглы их дом за милю обходили. Дамблдор должен был присматривать за ней, но когда появился Гриндевальд, то, конечно же, забыл о ней. В конце концов, в очередную ссору случился выброс, пострадал Гриндевальд и, как он утверждает, Ариана попыталась его убить. А через несколько дней её нашли мёртвой в спальне.
– Какой ужас! – воскликнула Астория. – Это сделал Гриндевальд?
– Об этом он тоже умалчивает. Но, возможно, это Дамблдор. Он вроде её боялся, была бы Ариана здоровой, из неё получилась бы одарённая волшебница, гораздо сильнее самого Альбуса.
– А что случилось с Арианой? Сквибы же не колдуют…
– Её искалечили магглы, – помрачнел Смит. – Обычные всплески магии у маленьких детей. Она что-то наколдовывала на заднем дворике, а это увидели трое мальчишек-магглов. Их это напугало, и они избили Ариану до полусмерти. После такого невольно задумаешься: готовы ли магглы принять нас? Нужна ли нам свобода?
– Вот видишь! И при этом… эти грязнокровки портят нашу кровь, а магглолюбцы им потакают. Они убивают лучших из нас! Разве не заслуживают смерти эти предатели? Пусть магглы лучше уничтожают друг друга…
– Они этим и занимаются, – дрогнувшим голосом произнёс он. – Из года в год, с самого своего появления, каждую секунду. Гибнут миллионами в кровопролитных войнах. Похоже, им это нравится…
Астория резко затормозила.
– Ну, ладно. Тебе туда, кстати. – Она указала на следующую дверь. Её голос звенел в тишине. – Потом ещё поговорим, как вернешься.
– А может, я и не хочу возвращаться, – сказал Смит и, оставив её в смятении, открыл дверь.
 
 
 
* * *

Он представлял всё иначе. Чёрную, мистическую атмосферу с тусклой игрой свеч и вычерченную кровью гексаграмму – вписанную в круг, как для жертвоприношения. Возможно, обезглавленные тела возле свернувшейся кольцами Нагайны и магглы, скованные тяжёлой цепью. Вместо этого – буйства фантазии – Тёмный Лорд вытягивал из него жизнь серебряными нитями. Он коснулся оголённой кожи на левом предплечье, когда Смит опустился на колени, и произнёс:
– Морсмордре.
Кожа вспучилась и лопнула, руку пронзил раскалённый прут. Смит вскрикнул, едва завидев, как в ранке закопошились чёрные точки и, будто пуская корни заразы, начали расползаться по венам. Вены вздувались и темнели, а внутри, вперемешку с кровью, осязаемо-обжигающе спешили многоножки. Тянулись вверх чёрными извивающимися ленточками, миновали изгиб локтя и через секунду бились комком уже у шеи. Одна из многоножек – прямо под кожей, по щеке – заскользила к виску. Тёмный Лорд уселся в кресло, улыбнулся; его образ стал расплываться, вторгаясь в сознание, копаясь в нём, словно дождевые черви в земле.
Розалия – прабабка со стороны матери – вела его по лесной тропке. Старше века, она не проявляла признаков дряхлости, сжимая пальцы шестилетнего Захарии плотной, крупной ладонью. Здесь, где чистый трансильванский воздух, кружа голову, заставлял валиться в пустоту, она провела долгие годы. Она была чистокровной, но не хвалилась и не пользовалась волшебной палочкой, как мать – колдовала лишь силой мысли. Сельчане боялись её и называли ведьмой. Розалия говорила по-румынски.
– Посмотри, – говорила она, срывая с ближайшего кустарника цветок. – Её лепестки, стоит их истолочь и добавить в вино или воду, способны навечно ослепить. И наоборот, если смешать с настойкой анютиных глазок, то получится сильнейшее приворотное зелье. В обоих случаях – смертельно; дар природы загадочен и неисчерпаем.
Захария мало что понял, но всё же спросил:
– Разве безоар – не противоядие?
– Разве можно спастись, когда отравлена душа? Тело всего лишь оболочка, тело можно исцелить тысячами способов. Душа – вместилище всех немыслимых пороков, чистых линий эмоций и портится, и рвётся каждый миг на части. Мысли берут начало в ней: они могут быть и плохими, и добрыми как твоё сердце, но только Бог решает, каким из них появиться наружу.
– Мама говорит, что Бога нет. Она говорит, что Бог – это глупые выдумки магглов.
– Мне известно об этом: много лет назад, на этой же тропе, Агата сделала свой выбор. И ты тоже можешь принять решение прямо сейчас. Остаться здесь или вернуться в Англию, стать зельеваром или легилиментом.
– Это те, кто подсматривают мысли?
– Да, всё правильно.
– Я не понимаю, – пробормотал Захария. – Тот-Кого-Нельзя-Называть был подсматривающим мысли. Тогда какой выбор сделал он?
– Тот, который считал достойным.
Многоножки ползли по шейным позвонкам, прогрызали дыры на висках, там, где кость тоньше всего, и заполняли каждую извилину в мозгах. Они пробирались к горлу, вызывая рвотные позывы. Смит почувствовал, как они искололи маленькими лапками артерии на левом предплечье, и кровь стала растекаться яркими очертаниями Чёрной Метки. Словно искусный алхимик, Тёмный Лорд перебирал мысли, и голова едва не взрывалась от боли. Длинными пальцами он жадно выхватывал серебряные нити из бесконечного потока и там, где пульс жизни был сильнее, безжалостно вскрывал.
Долины и горы северной Шотландии утопали в морозной синеве. В обжигающем, разреженном воздухе разливалась над изломанной линией горизонта оранжевая полоса; поблескивали в лучах восходящего солнца заснеженные склоны. Дрожа, Захария поднял воротник утеплённой мантии, посмотрел на затянутое инеем оконце и поскрипывающую дверь заброшенного зимовья.
Последнее укрытие Игоря Каркарова.
Они стояли возле чёрных валунов и вырванных с корнем елей, остатков промчавшейся лавины. Захария подумал, глядя на Руквуда и Снейпа, что все последующие занятия по Защите о Тёмных Искусств приобретут совершенно иной, саркастический оттенок. Он нервничал: отец и Яксли скрылись за дверью зимовья несколько минут назад.
– Это не раз с успехом применяли магглы, – услышал он холодные интонации Снейпа. – Они уже не дети.
– Но и не взрослые, – заметил Руквуд.
– Очень тонкий расчёт. Тёмный Лорд – гениальный стратег, он замечает то, что другим не под силу, он знает каждого и не скрывает планов от наиболее преданных. И ты, Август, один из нас. Более скажу, я знаю, что ты стоишь первым в списке.
– Об этом позже! – Руквуд бросил взгляд в сторону Захарии. – Я слышал, что Малфой так и не может добиться желаемого результата?
– Сейчас это уже не важно. Дамблдор постарел, он обыкновенный изъян в плане, но какое рвение проявляет Малфой! Вот что значит молодая, чистая кровь в наших рядах.
Краем глаза Захария заметил, как блеснула зелёная вспышка в окошке, затем еще одна. Донесся шум отчаянной борьбы.
– А Поттер? – спросил Руквуд.
Лицо Снейпа скривилось в отвращении.
– Мальчишка… – начал он, но тут дверца зимовья распахнулась, едва не сорвавшись с петель.
Зацепившись за дверной порог, Каркаров рухнул в снег, но почти сразу приподнялся. Он что-то бессвязно вопил окровавленным ртом, его ухоженная клиновидная бородка разрослась и повисла клочьями. Вытаращенными, округлёнными от страха глазами он искал путь к спасению, заметил Снейпа и Руквуда. Вскрикнув, Каркаров вскочил и бросился вниз по склону. Снег взметался фонтанчиками под каблуками его сапог, мантия раздувалась, как продырявленный парус.
Следом из зимовья вышли отец и Яксли. Некоторое время они смотрели Каркарову вслед, а затем отец вскинул волшебную палочку.
Никто не засмеялся, когда Каркаров упал навзничь. Он не аппарировал: не успел, а может, и не смог бы в приступе паники, но мчался к долине, падая и оскальзываясь, и размахивал руками, как сумасшедший. Он продолжал вопить. Зелёный луч настиг его в считанные секунды. Пожиратели Смерти приблизились, Руквуд ногой перевернул мёртвое тело.
– Отволоките его обратно, – хмуро сказал Яксли и, развернувшись, направился к зимовью, чтобы запустить в небо Чёрную Метку.
Кровавыми цветами пылала Метка, и её корни проникали всё глубже. Они заполняли собой каждый капилляр, каждую клетку, и извивались, и скручивались, как татуировка змеи на предплечье. Одна из них, особенно крупная многоножка с лапками-иголками, прорвалась внутрь и прогрызла пищевод. Смит почувствовал, как она задвигалась инородной тяжестью в груди, блестящим чёрным панцирем обернулась вокруг трепещущего сердца. Замерла, а потом всадила лапки-иголки в нежную плоть, так, что отдалось резкой сердечной болью. Смит вскрикнул и повалился набок, а мысли хлестали серебряными потоками, разбиваясь о рифы памяти.
Сегодня он принял решение, впервые в жизни он сделал это сам, без чьей-либо помощи и вполне мог гордиться этим. Они – решение и последующий за ним выбор – кричали, просто вопили и сводили с ума, хотя Захария считал, что давно уже должен был сидеть в отдельной палате больницы Святого Мунго. Чтение запрещённой Министерством темномагической книги, что стояла на полке у прабабушки в Румынии,  шесть лет он провёл в Хогвартсе, из них два года в ожидании войны. И вместе с ними нахлынувшие, словно бурный селевой поток, события.
Он готов был пожертвовать ею.
Он пытался скрыть страх, она – слёзы. В полутьме холла, в шаге от пылающих свеч гостиной его руки тряслись, а колени готовы были подкоситься. Он глядел ей в глаза: мать говорила быстро, от волнения с едва заметным балканским акцентом.
– Я пыталась переубедить его, но ты ведь знаешь. – Она покачала головой. – Мне кажется, твой отец сошёл с ума.
– Об этом все знают, – пробормотал Захария. – Давно уже…
Её холодные пальцы стиснулись на его запястье. Мать напряглась, вслушиваясь в каждый звук, будь то бой часов или шипение горящих свеч.
– Тебе что-то известно? – спросила она нетерпеливо. – Говори же!
Её окружали маленькие тайны, какие есть в каждой семье. Она и не ведала, что Малфой-Мэнор – это растревоженный осиный улей, что жалящими ударами рушится мир. Его внутренний мир. Не знала, что в ближайшие недели Беллатриса Лейстрендж хотела лично наведаться к «этим предателям Уизли», а также то, что недавно расправились с Диггори. И кто убил Игоря Каркарова. И ещё много того, что было скрыто, как айсберг в тёмной воде.
Захария достал волшебную палочку, взвесил, привычным движением заставил её закрутиться на ладони и выбросить сноп красно-золотых искр. Затем ловко подхватил и сжал: волшебная палочка откликнулась лёгким подёргиванием и теплом, растёкшимся по пальцам. Он посмотрел на мать.
– Ты должна уехать. Сегодня.
От неожиданности она поперхнулась воздухом.
– К-куда? – спросила, держась за горло.
Захария невольно улыбнулся, хотя настроение было прескверное и от волнения потели ладони.
– Спрячься где-нибудь в Румынии.
Хлопнула дверь в конце гостиной, несколько свеч погасло в канделябрах на стене. Смит услышал, как под тяжестью грузного тела поскрипывают половицы, и шаги звучат неторопливо, глухими ударами о настеленный ковёр. Донеслось хриплое дыхание.
– Я пойду. Он не любит задержек, – сказал Захария матери, хотя не мог даже разглядеть её очертания, будто её здесь и не было, и вышел в гостиную.
Отец появился из-за угла.
– Вот ты где, – произнёс он. – Чего так медлишь?
Захария провёл по шее, вытирая пот, и выставил руку ладонью вверх.
– Даже и не думал. Давай портал.
Отец протянул зачарованный галлеон  и с подозрением спросил:
– Где Агата?
Захария коснулся золотого ободка, сжал галлеон в кулаке.
– Как-то раз я услышал, что Бог внутри каждого из нас и лишь от него зависит выбор. Можно остаться здесь или вернуться обратно. Она выбрала второе.
Встревоженный отец быстрым шагом направился вглубь комнаты, и в ту же секунду стены соскользнули вниз, вызывая приступ дурноты; под ногами разверзлась пропасть портала, словно пасть левиафана. Захария обернулся к матери, но увидел лишь что-то бессвязно орущего, смертельно побледневшего отца. Он увидел небо: тёмная бездна с мириадами светлых точек; силуэты беседок и деревьев вырисовывались в парке Малфой-Мэнора. Момент посвящения приближался – боль, пытки, вечное рабство или мгновенная смерть.
Лучше – смерть.
Подумал он, скорчившись на холодном полу и глядя на извивающиеся ленточки вместо вен. Они проникли в самый желудок, и он попытался вызвать рвоту, засунув два пальца в рот – на миг ему показалось, что в горле заклекочет кровь из прогрызенных внутренностей.
– Галлюцинации, – кажется, произнёс Тёмный Лорд, но Смит ему не поверил. Тот сам казался видением: расплывчатым и улыбающимся, сжимающим в руке волшебную палочку. Ни этой комнаты, ни Малфой-Мэнора со всеми его обитателями не существовало, были только многоножки с лапками-иголками, которых он пытался исторгнуть из себя. Он пребывал в забвении до первой порции Круцио, а вместе с болью вдруг вспомнил, что чуть более часа назад убил собственную мать.

 
 
* * *

– У меня не было выбора, понимаешь? Не было выбора, – простонал Смит. – Он всё знал, ещё до того, как впечатал Чёрную Метку. Ты мне веришь, Поттер? Он – феноменальный легилимент.
Сдирающий лица…
Гарри молчал. Волшебники давно скрылись за поворотом, доносилась чья-то речь,  но теперь это почти не имело значения. Он чувствовал беззащитность, зависшее напряжение в воздухе и готов был разглядеть крохотные точки Пожирателей Смерти в небе. Он представил, как они налетают, будто дракон в средневековых сказках, сжигая всё на своём пути. Годриковая Впадина обращается в гигантское пепельное пятно, а Пожиратели – половина из них авроры – продолжают крушить всё подряд, спускаются к аллее и перебивают всех, кто стоит у могильных ям. Впереди всех мчится Астория Гринграсс (её он ни разу не видел, но вообразил невысокую светловолосую девушку) и со словами о свободе вонзает серебряный кинжал ему в сердце.
– Говорят, ты Избранный, – произнёс вдруг Смит; всё это время он что-то бормотал под нос. – Ещё в том году говорили.
Гарри повернулся к нему и уставился непонимающим взглядом.
– Что?
– Ты говорил, что дрался с ним. Ты спасся, а это ещё никому не удавалось. Ты ведь поможешь мне, правда?
Гарри попятился и упёрся в решетку ограды.
– Помочь?
– Да! – выкрикнул Смит. – Помочь мне избавиться от неё! И… и от них тоже. Они грызут меня… Терпеть не могу этого больше!
Он вдруг упал на колени и пополз к Гарри, протягивая руки, как оборванец из злачных районов Лондона.
– Помоги мне, помоги мне, помоги мне…
Гарри шарахнулся в сторону, с тревогой заметив, что по близости ни единой живой души. Он отступил ещё на шаг, не отрывая взора от похожего на бесформенную кучу тряпья Смита, а затем быстрым шагом направился по аллее к остальным. Он обернулся лишь раз, когда заходил за поворот, но никого не увидел, будто эта встреча была не более чем выдумкой его больного воображения.

Оффлайн naira

  • Пришел, увидел, окопал.
  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 14655
  • Карма: +3029/-1
  • Пол: Женский
  • Вопросы? Пожелания? Предложения? Skype - Intalasa.
    • Товары для рукоделия, наборы для вышивания
4.  Разрушая семьи – создавая новые     
10:10
  Reflection — Tool
  Её изящность граничила с хрупкостью, с грацией движения — её платье сковывало взгляд, облегая талию, формы бёдер и груди. Босоножки щелкали о ступеньки, ладонь скользила по перилам, пока она неспешно поднималась. Разглядывала картины, чуть повернув голову влево, и задерживала взор на искусно созданных портретах, выискивала подписи в уголках масляных холстов. И так до первого пролёта, где на мгновение галерея обрывалась стёклами высоких окон. Она сама была словно скульптура: под белизной дня вдруг развернулась, положила локти на перила и замерла — в обжигающе-медленной, летней атмосфере.
  — Абраксас Малфой, — сказала Астория и оглянулась. — Кисть Делакруа. Разве это не совершенно?! Драко?
  — Что? — спросил он, с трудом соображая: мысли словно разомлели от жары и разлеглись — обнажённые — на берегу океана грёз.
  Она улыбнулась — нет! — в издевке приподняла уголки губ и, потягивая буквы, произнесла:
  — Картины. — Взмахнула чуть тронутой загаром рукой, отчего белоснежный, кружевной край платья заиграл волной в паре дюймов от голых коленок. — Посмотри, как художник сгущает краски: добавляет темноты, тени, но оставляет место для размышлений. Не правда ли?
  — Наверное.
  Драко на миг прикрыл глаза, и немедля всплыла сценка — свежий, минутной давности момент. С рассыпавшимися по плечам золотистыми кудрями Астория впорхнула в Малфой-Мэнор; со шлейфом лёгких французских духов прошла мимо, наградив его улыбкой. Он был оглушён. Океанический прибой грохотал в ушах, толкался в скалы, туманя и переплетая мысли. Её нежный и неторопливый голос заполнял разорванную в клочья тишину и ласкал слух каждым словом, фразой, что слетали с мягких губ.
  — Ты не слушаешь. — Она поставила ногу на следующую ступеньку. — Может быть, покажешь мне мою комнату?
  — Второй этаж, — поспешил сказать Драко и взмахнул волшебной палочкой. — Локомотор Мортис.
  Её чемоданы подскочили, приторно блеснув розоватыми боками, зависли в воздухе. В глубинах их тел — с алой тканевой отделкой — что-то стукнулось друг о дружку, зазвенело словно хрусталь, перекатываясь с одного места на другое.
  Он мог разделить Малфой-Мэнор на две половины, проведя красными чернилами по черточкам плана на желтоватом пергаменте. Заштриховал бы левую часть. Все потайные комнаты и переходы, с этажа на этаж и вниз по винтовой лестнице; мостики в саду, и пруд с лебедями, и беседки под яблонями. Темницу, где уже год прозябал Олливандер — мастер волшебных палочек, а вместе с ним и Флориан Фортескью.
  Держа её за руку — тонкие, тёплые пальчики казались бессильными в его ладони — он пересёк холл и свернул в просторный коридор, из окон которого брызнул солнечный свет. Аквамариновые двери тянулись слева.
  Астория сморгнула выступившие слёзы.
  — Тихо… здесь всегда так?
  — Раньше было по-другому. Смотри, — заторопился он, — столовая на первом этаже, от парадного входа сразу налево. Спуститься или подняться можно по лестнице, где мы только что были, либо пройдёшь чуть дальше… — Драко указал в конец коридора. — Оттуда  попадёшь в южную часть дома.
  Она приподняла брови, с озорством улыбнулась.
  — А потайной ход? В таких домах всегда есть страшные, леденящие кровь секреты. Скелеты в шкафу. Может, дашь мне карту? Вдруг я найду сокровища.
  Драко улыбнулся — глядя на неё, искренне, без обычной натянутости. Он чувствовал, что психически болен от накопившейся усталости и состояния безысходности, злился, что вынужден терпеть присутствие посторонних в доме, скованность в груди, едва стоило выйти в коридор из собственной спальни.
  — Знаешь, лет в пять я закопал карточки от шоколадных лягушек, — вспомнил он. — Они тогда только появились, и Люциус с Нарциссой купили несколько. Со временем коллекция пополнилась до сотни, но эти первые были для меня настоящим сокровищем. Я спрятал их в парке, в земле, от старого вяза девять шагов на север, три влево.
  — И кто же был на этих карточках?
  — Клиодна, Парацельс и… Дамблдор, — закончил он с усилием, вспоминая, как Астрономическая Башня тонула в призрачно-зеленоватых отблесках Чёрной Метки, а время тянулось, словно в океане штиль. Мысли тоже замерли, в окружении Пожирателей Смерти остался лишь липкий страх, запах крови и ощущение потери. Теперь, по истечении нескольких недель, он знал: карточки от шоколадных лягушек — единственное, что когда-то принадлежало только ему.
  — А у меня никогда не было таких карточек, — сказала Астория тихим, чуть задумчивым голосом.
  — А я свои, — ответил он, — все растерял.
  Они прошли в молчании последние несколько ярдов. Взмахом волшебной палочки Драко опустил на пол чемоданы и провернул посеребрённую, круглую ручку, с лёгким щелчком открывая дверь в большую гостевую комнату. Некая, приятная утомлённость вдруг овладела им, пока он вносил её вещи. Смялось пастельных цветов покрывало под тяжестью чемоданов. Астория вошла следом, приоткрыв блестящий, бирюзовый шифоньер, заглянула внутрь, зачем-то повертелась перед холодной гладью зеркала на дверце. Недовольно причмокнула; подойдя ближе, с мягким стрекотом потянула за «собачку» и открыла чемодан: поверх сложенных мантий лежала фотография в поблекшей рамке; белой чертой протянулась по стеклу трещина.
  — Он был Пожирателем Смерти, — заметила его взгляд Астория. Она взяла фотографию и всмотрелась в серость снимка. — Его предали.  Кто-то из наших…
  — Кто-то из наших?! — вскинул брови Драко. — Кто?!
  Она покачала головой.
  — Я могу лишь догадываться.
  — Может, этот человек уже умер?
  — Нет, — сказала Астория. — Я знаю только, что он сбежал из Азкабана и сейчас находится здесь, среди нас.
  Драко уставился на неё. Снова они, под шум прибоя раз за разом восставали их размытые образы. Вновь собирались за длинным столом: в масках или без, но чтобы услышать, как Яксли удалось наложить Империо на Пия Толстоватого и увидеть Чарити Бербидж — связанную и висящую вниз головой. Ночью вдевятером стояли у кованых ворот аллеи, отрывисто перекидывались словами в ожидании тёти Беллы, а затем аппарировали вдаль. И где-то за горизонтом опять взметалась в небо Чёрная Метка, может быть, над пепелищем или около дома полным мёртвых магглов, может быть, в последний раз в той жизни, да и в этой тогда тоже. Массовый побег из Азкабана, кричал два года назад заголовок «Ежедневного Пророка», осуждённые на пожизненные сроки: Август Руквуд, Беллатриса Лестрейндж, Рабастан Лестрейндж, Родольфус Лестрейндж, Антонин Долохов, Амикус Кэрроу, Алекто Кэрроу, Трэвэрс, Джагсон и Мальсибер — на свободе!
  Он показал ей водно-цветочный сад, что за приземистой оградкой колебался и дрожал, словно в пустыне островок оазиса: небольшой, но столь любимый Нарциссой, где в приветствии раскинулись гортензии, вызывающе-красные гвоздики. Астория шла по раскалённому белому булыжнику навстречу журчанию фонтана, палитре запахов и разнообразию  тонов, минуя небесные итальянские астры и бледно-розовые примулы, и оборачиваясь к Драко.
  — А это вовсе недурно, — говорила она, указывая на модель водяного колеса с деревянным домиком, миниатюрными оконцами и черепичной крышей. Колесо вращалось, и  хрустально-чистый поток набирал скорость в лотках высоких клумб, чтобы затем соскользнуть вниз, мягко удариться о галечное дно.
  Следуя за её лёгкой, немного детской походкой — она пыталась идти с прискоком, раскинув руки и глядя под кремовую подошву босоножек — он спустился к фонтану. В бисерной завесе проглядывала радуга; скамейки стояли парами, и, казалось, готовы были закружиться в вальсе вокруг островка с позолоченными статуями Салазара Слизерина, Ровены Рэйвенкло и Пенелопы Пуффендуй. Астория присела на краешек фонтана: одним бедром, неосязаемая в брызгах и солнечных бликах, словно неживая в белом платье, и стоило лишь задеть её, она пропала б без следа.
  — Холодная, — шептала она, наблюдая, как капли россыпью тревожат мелководье с камнями и ракушками на дне. — Мне нравится холодная вода. Ледяная.
  — Астория.
  Она повернулась, прищурилась от яркого света.
  — Ты не пробовал бросать монетки?
  — Что?!
  — Монетки. Ну, кнаты там, или сикли. Чтобы загадать желание.
  — Я не понимаю…
  — Это такая примета. Маггловская, — пояснила Астория. — Бросаешь монетки, загадываешь желание, и оно обязательно сбудется. Только фонтан должен быть особенный, например, Треви в Риме.
  Встретить чёрного единорога, вспомнилось ему, к несчастью. Грим — предзнаменование смерти, а если отважиться и вырвать три волоса из хвоста гиппогрифа, то свершиться что пожелаешь. Если конечно гиппогриф не затопчет раньше. Кто-то верил во всё это — в предрассудки, пришедшие испокон веков — Лаванда Браун, Парвати Патил, профессор Трелони, несколько третьекурсниц с факультета. Глупости. Реальность для него наполнена коварными планами, ложью и жестокостью, она кровоточит и вскрывает старые раны, и тому, кто не сумел приспособиться, здесь не место.
  Он усмехнулся.
  — И ты веришь в эти глупости?!
  Астория не обратила внимания на сарказм его слов. Встав, приблизилась, едва коснулась воротника с расстёгнутой пуговицей и провела пальцами по ткани шёлковой рубашки. Вдруг перехватило дыхание от её взгляда: опасная для него, недоступная для прочих — она очаровывала без приворотных зелий.
  — Ты умеешь мечтать, Драко? Вот так просто, даже сидя здесь… Раньше, до всего этого, скажи, мечтал?
  — Может быть, — произнёс он охрипшим голосом. — Недавно. Я… я пробовал.
  — Это уже лучше, — шёпотом сказала Астория, прижимая ладонь к его груди. — Без мечты, сердце… оно мертвеет.
  Он смотрел на цветы. Анютины глазки — от чисто белой до практический чёрной со всевозможными оттенками желтого, синего, красного. Они почему-то оказались перед ним — под тенью туч, вместе с нахлынувшей грозой, чьи всполохи молнии так и метили в шпиль часовни Малфой-Мэнора. В смутном осознании дежавю он протянул руку и надломил стебелёк одной из фиалок. Алой, как небо в час заката, и с тёмной расцветкой в середине.
  –…здесь всегда такой отчуждённый, неправильный, — звучал совсем рядом голос Панси. — Но ты… ты мне нужен.
  Она сидела, закинув ногу на ногу, ждала ответа, одной рукой опиралась о край скамейки, а ветер обдувал её открытые бедра, трепал кружева и рюшечки чёрного платья. Несколько взволнованно, подмечая, как первые крупные капли дождя разбиваются о её плечи, Драко продел ей в волосы цветок. Панси улыбнулась, а он промолвил:
  — Я знаю.
  Целоваться с ней — всякий раз непривычно, с лихорадкой от прикосновений и близости.  Дразня, она подалась вперёд и быстро его поцеловала, и позволила обнять себя, и ответила с нежностью и неторопливостью. Кажется, в саду хлестал ливень, но Драко этого уже не замечал.
  — Только вот… — отстранилась Астория, и он часто-часто заморгал от яркого света, — …похоже, я мечтать не умею.
   
 
   
* * *
   
  Эти блаженные мгновения неведенья — он думал, что владел окклюменцией. В отблесках пламени свеч и камина, в окружении размытых теней на стенах, Беллатриса учила его закрывать сознание: совсем недолго, на летних и рождественских каникулах, и Драко, теряя рассудок, падал на пушистый ковёр гостиной. Может быть, бился в судорогах, переживая не самые приятные воспоминания детства, позорное превращение в хорька и секунды, когда донеслась весть, что отца арестовали в Министерстве.
  Он помнил, как прогуливаясь с Асторией в саду под переплетающимися над головой ветвями ив, или сидя в лабиринте библиотеки, они болтали, обсуждали книги, иногда даже спорили; она смеялась над его шутками, словно и не было той, иной истории. Ей нравилось залезть с ногами в любимое кресло, раскрыть тяжёлый томик на коленях, на белизне гольфов, и прочесть вслух пару строк, абзац, страницу; затем улыбнуться или в задумчивости нахмуриться, и задать вопрос, уклониться от ответа. Они запускали воздушные шары. Она сидела рядом на корточках, словно ребёнок, и наблюдала, как он завершал последние приготовления: накручивая нить, завязал несколько узелков. Никогда ещё он не чувствовал себя более глупо надувая щёки, никогда не позволил бы себе этого при ком-нибудь другом. С ней времени он не замечал; в дальнейшем, ввергнутый в водоворот событии, мог с уверенностью сказать: да, это были действительно те редкие, хорошие дни. Почти что семейная идиллия, решил он как-то в один из вечеров за обедом и едва не улыбнулся. Выпрямив спину, Астория сидела в обществе Нарциссы и Беллатрисы, держала в руках посеребрённые сервировочные приборы. Волосы у неё были собраны в высокую причёску.
  — Слышала, ты нашёл себе новую невесту, Драко, — неожиданно сказала Беллатриса, её тяжёлый взгляд обратился к Астории; уголки губ раздвинулись в ухмылке гиены. — С манерами. Та болтала без умолку.
  — Ох, перестань, — сказала Нарцисса, прежде чем Драко успел ответить, в этот момент он хотел провалиться на этаж ниже вместе с декоративным стулом. Нарцисса отпила вина, удерживая тонкими пальцами тонкую ножку фужера. — Вся эта спешка утомляет. Девочка ещё не обвыклась.
  И она улыбнулась Астории. Вежливой улыбкой, какой награждала Корнелиуса Фаджа на Чемпионате Мира, чиновников из Министерства на званых вечерах; колье украшало её делькоте. Оно поблескивало холодно-голубыми огоньками в мягком свете, как снег в морозный день. Снежные кристаллики на белой коже, и над белым вырезом. Ресницы, казалось, готовы были заиндеветь, стоило лишь взглянуть в её сторону. Время замедляло ход: золотые отблески заката ползли по граням хрустального графина будто мокрицы, часы пробили семь. И Драко мог услышать, как щёлкнула минутная стрелка, и глухо стучит маятник, что-то проворачивается в напольных часах. Тишина заполнялась — тарелки с вилками и ножами исчезли со стола, уступая место вазам с фруктами. Поблескивающие бока яблок, груш и слив, гроздья винограда, вишен. Апельсины и абрикосы.
  — Тёмный Лорд требует, Цисси. Я не могу больше оттягивать, завтра он хочет поговорить с девочкой лично, — произнесла Беллатриса и, заметив, как побледнела Астория, добавила: — Ничего не бойся. Ему не нравится, когда кто-то выказывает страха больше должного. Это честь для тебя, честь для твоей сестры. Мы все принадлежим Повелителю и должны благодарить его за наше спасение. Окклюменцией владеешь? В твоём возрасте — сколько тебе, шестнадцать? — уже нужно знать хотя бы основы.
  — Да, миссис Лестрейндж, — кивнула Астория. — Я изучала. Интересовалась с курса третьего.
  — Тот-Кого-Нельзя-Называть искушён в легиллименции. Эти стены, они его глаза и уши, он слышит каждое наше слово. Видит каждое движение, — сказала Нарцисса. — Много лет он провёл в Восточной Европе, где-то в трансильванских лесах. Изучая, экспериментируя, познавая новые глубины магии. Пока он здесь, никто не посмеет распоряжаться тобой как куклой. Ты понимаешь? Понимаешь меня, Астория? — Она дождалась очередного неуверенного кивка и сложила руки на груди. — Кстати, а миссис Гринграсс… как она? Согласна?
  Астория растерялась, огляделась, ища поддержки. Не впервые, заметил Драко, здесь тряслись от страха, ловили воздух из-за сбитого дыхания. Боялись солгать, боялись сказать правду. Отстучав пальцами по столешнице, он откинулся на спинку стула. Беллатриса улыбнулась.
  — Смелее, девочка. Никто не обидит тебя.
  — Она… она сказала, что не против. Гордится. Сказала, что это научит меня самодисциплине и строгости. Даже Дафна заметила, что для меня это взрослый поступок, миссис Малфой. Я тоже так думаю.
  — Семья, — сказала Нарцисса, глядя куда-то вдаль, — временами ошибается.
  Дыры. Дыры в стенах, слишком широких чтобы быть обычными, дыры в глазах живых портретов. Ветви отваливаются от гниющего дерева, и Драко видел, как спускается золотистая нить родословной на гобелене: Арманд, Брутус, Абраксас — и увивается с фамилиями Поттер, Розье, Лестрейндж, Блэк, и обрывается у массивной рамки. Малфои никогда не предают, услышал однажды Драко от Люциуса, они лишь подстраиваются под правильные, выгодные им течения. Лишние звенья в цепи отпадут сами. Когда-нибудь исчезнет и Беллатриса.
  — Ты иногда напоминаешь мне Андромеду. Те же слова, те же интонации. Помнишь, что она сказала нам, Цисси? Перед тем как сбежать с этим… магглом, с этой грязнокровкой. Не лезьте не в своё дело, сказала она, не трогайте мою семью! Подумать только, семью! — Беллатриса выставила руку с Чёрной Меткой и едва не опрокинула вазу. — Вот она — семья! Настоящая!
  Астория посмотрела на Чёрную Метку.
  — Тёмный Лорд, — продолжила Беллатриса, — знаешь ли ты, девочка, что Тёмный Лорд сотворил? Одно лишь это слово молвит нам о его величии. Знаю, ты хочешь сказать, что мы, волшебники, можем разжечь огонь, не это ли творение? Нет, подожди! Заметь, ты уже подумала об этом, твоё сознание, оно такое хрупкое и податливое, и так легко навязать ему общее мнение, что я уже не знаю, в какую крайность впало это ваше общество. Книги, рассказы о нас, Министр Магии, Дамблдор. Они внушали вам неправильные мысли. В кафе-мороженом Флориана Фортескью стоит нечто невообразимое, этот монстр, эта безликость, которую Фортескью гордо звал «машиной». Что за упадок?! Они склёвывали вас целое десятилетие, пока я была в Азкабане, — Беллатриса вдруг замолкла и задумалась, будто вспоминая.
  — Миссис Лестрейндж, — воспользовалась паузой Астория. — Я вовсе не думаю так, как вы говорите. Я воспитывалась в семье с правильными политическими взглядами.
  — Регулус также говорил. Родители им гордились и всегда ставили в пример. Сразу после школы он вступил под знамёна Того-Кого-Нельзя-Называть, но потом не смог, не справился. Его мать, Вальпурга Блэк, умерла от удара, — сказала Нарцисса.
  — Удара?
  — Это обычная, немагическая смерть. Собственные сыновья свели её в могилу. Она сошла с ума, когда Сириус сбежал к Поттерам, а Регулус… он хотел вернуться обратно, начать всё заново. Вряд ли его смерть стала для Вальпурги чем-то большим, нежели его отказ. Если ты когда-нибудь окажешься в том доме, где они жили, то увидишь около парадного входа её портрет в полный рост. А ещё высушенные головы домовиков, думаю, они до сих пор там висят. Блэки никогда не отличались изяществом.
  Беллатриса помрачнела.
  — Снейп говорит, что Дамблдор был Хранителем Тайны. Но Повелитель знает, что дом прибрали к рукам эти орденцы… Хорош кузен, позаботился, отдал грязнокровкам… В последнее время, докладывают, там пусто.
  — Орден развалился?
  Она мотнула головой.
  — Не знаю, говорю же! Я приказала не спускать с них глаз, мне кажется, что они ещё вернутся, Цисси. Настанет такой момент, когда у них не останется другого выхода, другой защиты. Но нам туда ведь не добраться, ты знаешь. Орден должен быть уничтожен до тех пор, пока он разрознен. Я уверена. — Она поднялась и добавила: — А теперь я хотела бы поговорить с Асторией наедине.
  Там, куда они направились, стены сдвигались в коридоры, огонь не в силах был согреть; лабиринт — подумал Драко, когда впервые увидел это переплетение, спуски и подъёмы, нагромождение комнат, и в мрачных его недрах наткнулся на темницу. Каменная кладка в потоках воды, ржавые кандалы и целый ряд клёпаных дверей с оконцами. Пятна крови. В глазах Драко помутилось, и он вспомнил о матери этажами выше, и об отце, что был Министерстве, а эти стены… они кричали, стремясь рассказать ему каждая свою историю.
   
   
 
   
* * *
   
  Ветрено; кружа, осыпались к ногам лепестки роз — шипы впивались в кожу, и кровь каплями разбивалась о булыжник. Акварель рассвета расплылась по горизонту. Стоя в ожидании у вяза он вновь пытался вспомнить — эти тонкие запястья, интонации, эту походку, когда она шла покачивая бёдрами — но, даже закрыв глаза, не мог; с сотой попытки не мог. Драко не видел Асторию несколько дней. В последний раз, когда смотрел ей вслед, она оглянулась и, прежде чем свернуть за угол, одарила его лёгкой улыбкой. Кончиками пальцев провела по белоснежной стене. Исчезла.
  Глупец! Маховики Времени разбиты, а её — такую порочную и желанную — он не смог изгнать тот час же; страсть быть с ней рядом: не в силах отвести взгляд, не в силах прикоснуться — как бы не пропала! — не в силах предостеречь… Он мечтал бывало. О лучшем, о том, как они вместе пройдут по Атриуму, и на них будут оборачиваться остальные, и с завистью провожать их взглядами, и ненавидеть всем сердцем. Жемчужина высшего волшебного света, скажут; плакаты украсят маггловские центры, фотографии овладеют первыми страницами «Ежедневного Пророка». Он волновался бывало. Искал ее, нарушив все запреты матери, осмелился бродить из комнаты в комнату, спустился в подземелье как по тонкой струнке, где Хвост, горбясь, относил пленникам еду, и ждал, высматривая с высоты часовни, когда появится она — совершенно одна, и напуганная среди Пожирателей Смерти.
  — Астория, — позвал он в следующий раз, но она не могла его услышать. В какой-то полуденной блеклости, возможно виновато мутное стекло в часовне, она разгуливала в саду. Тогда он помчался вниз по лестнице, оскальзываясь на ступенях, и повредил колено, когда огибал скамью во дворе; выскочил из кустов ежевики, задыхаясь — холодный пузырёк воздуха поселился в груди — и крикнул вновь: — Постой! Погоди!
  Она повернулась улыбаясь. Метка расползалась по предплечью, обожжённая как и в первые дни, и до тех пор пока не побледнеет и не спрячется под кожу шёлковой нитью. Частичка чего-то большего, сказала бы сейчас тётя Белла, вырисовывая на холсте новую ветвь. Перо её — необычное, совсем другое: тонкое и чёрное, лебединое; серебряное остриё продавливает материю, режет и мечется от одного края к другому. Пальцы у неё в чернилах, почерк витиеватый. Это новая грань её безрассудства, но и она кажется Драко правдой.
  — Мы разговаривали, представь?! Все эти дни! — сказала Астория, едва Драко, прихрамывая, приблизился; в глазах её была радость. Она продемонстрировала Чёрную Метку. — И вот сегодня. Поверить не могу!
  Драко моргнул. Что же его поразило больше? Ни капли изнеможённости на лице Астории, напротив, высокий и вдохновлённый вид? Аудиенции, от которой он страдал неделю, для неё словно и не было; не поможет избавиться от того чувства ни Омут Памяти, ни заклинание Забвения, ни Зелье без снов. Или столь долгое её отсутствие тревожило его? Он выдержал паузу: обхватил её запястья, чтобы убедиться, что не привидение перед ним, и не сон это вовсе. Пульс бился, жизнь текла по тонким голубым жилкам.
  — И что же ты… испытывала, — вымолвил он, наконец, и взял её за плечи. — Боль? Страх?
  — О! О, я даже не знаю. Нет, что ты, — сказала она, — ничего такого, о чём другие говорят. Нет, я счастлива! Впервые счастлива!
  — Серьёзно?! Сколько помню, все — Блейз, Монтегю, Нотт — да у любого спроси! Они жаловались на недомогание. Выходили оттуда с трясущимися коленками и не могли в себя прийти. Знаю, случаются временные помутнения, вот как сейчас, и проявляется оно через несколько дней, но ты, похоже — исключение.
  — Это было так, словно мир открылся для меня заново. Не было больше грязнокровок, мы не прятались от магглов — мир наполнился свежими красками. Города стали другими, население изменилось. О, порою мне казалось это сказкой, но я верила. Верила! Ты не представляешь, — вскрикнула она и продолжила.
  Небесный свод очистился, рассказывала она, и, кружа голову, поблескивали звёзды в глубине ночного океана, а светло-розовые перья облаков, стоило взглянуть пониже, уплывали вслед за солнцем. Туманность Андромеды парила над малахитовыми равнинами, протянулась Малая Медведица над посеребрёнными луной верхушками деревьев, и настолько прониклась видением Астория, что чувствовала запах хвои и смолы, и готова была упасть в беспамятство. Сквозь слёзы, и это были слёзы благоговейные, она видела, как исчезают формы высоких зданий, трубы заводов, рассеивается дым, а вместе с ним и звуки мегаполиса. Драко подумал, что в чём-то она схожа с Беллатрисой: в её отчаянье, любви, в её безумии.
  Они шли по аллее — раздражая, Астория продолжала восторженно говорить о Том-Кого-Нельзя-Называть — они шагали по широкой дуге (в четверть круга), огибая северо-восточный угол, правое крыло Малфой-Мэнора, что чёрной стеной вздымалось к тучам. Его задёрнутые портьерами окна и шпиль то и дело показывались в просветах ветвей, и он словно фрегат плыл в гнетущей, холодной пустоте. Драко поднял воротник мантии.
  — А как же твой отец? — перебил он. — Мне казалось, ты здесь из-за него.
  Астория кивнула.
  — Да, это мы тоже обсуждали.
  Драко стиснул от злости зубы. И здесь он, враг его, коснулся её чувств.
  — И что же он сказал?
  — Что мы по крови приходимся друг другу родственниками, по линии Слизерина. Посмотри геологическое древо у вас в библиотеке. И что изменник должен быть наказан, и в какой-то мере правосудие уже свершилось. Сколько тех, кто думает не так как мы, инакомыслящих в Министерстве, — продолжила она через некоторое время, когда поняла, что Драко отвечать не хочет. — Аманда Боунс, например. И те, кто в Ордене. И это страшно, когда чистокровные волшебники, такие как мы, выступают против… веками сложенной традиции, нашей истории. В обществе веет революцией, говорит Тёмный Лорд, свободомыслие полукровок и магглорождённых сегодня приведёт нас к перевороту. Похоже на агонию, правда? Ведь сейчас так модно, думать о том, что мы рвёмся к вершине, лгать о его единоличной власти. Но… на самом деле это они рвутся к ней, а мы лишь пытаемся отсрочить их возвышение.
  — Может, вернёмся обратно? — поспешил вставить Драко. Острая боль пронзила ногу, и разбитое колено готово было подломиться в любую секунду. Пот катился по лицу. — Тебя так долго не было, что я…
  — А кроме того, — прервала Астория, — он сказал мне своё тайное имя.
  Тайное имя! Драко остановился, чтобы совладать с собою и убедиться, что не ослышался. Никто из тех, кому он считал достойным уделить внимание по волнующей их общей теме, не упоминали подобное. Нет, он знал о Запрете, что уже вступил в силу, и о новых реформах в Министерстве, и о егерях. Но… тайное имя?!
  Драко через силу улыбнулся.
  — И, полагаю, не скажешь?
  Астория посмотрела на него как на умалишенного.
  — Нет конечно, ты что! Я не могу! В отдельных случаях такая оговорка карается смертью, как если бы кто-то усомнился в его непобедимости. Представь, он рассказывал свою историю о том, как воспитывался, учился в Хогвартсе, уехал в Восточную Европу. О мировоззрении тогда…
  Он перестал слушать, разочарованный, злой, в отчаянье — будь у него хоть какое-то перо и пузырёк чернил, записал бы сейчас все свои эмоции на пергамент. Сжёг бы в камине, разорвал бы в клочки. Освободиться ж, наконец, и двигал им не страх и слабость, а отнюдь, желание остаться рядом с ней. В голову никогда не приходили подобные мысли, и вряд ли они приходили к кому-либо вообще, если только тот не был в подобном обстоятельстве и не охвачен пылкой страстью.
  — Ну ладно, — сказал он, желая сменить тему: — А что там моя тётка?
  Астория изменилась в лице.
  — О, прости, — промолвила она, и впервые за это утро он увидел в её глазах тревогу. — Я… я должна молчать, но… тебе ведь можно верить. Ты ведь не расскажешь.
  — Что?
  — Это неприятно, Драко. Послушай, я знаю, что ты чувствовал, когда я появилась здесь впервые, и что сейчас, когда вот у меня Метка… И твоё отношение. Твой отец, он допустил много ошибок, и сейчас в немилости у Тё… у Того-Кого-Нельзя-Называть, и что боится. Это просто слухи, в общем-то, но Беллатриса уверена, что в последнее время…
  — Что же?! — вскрикнул он.
  Астория помедлила.
  — Она говорит, и это только её слова, что вам, Малфоям, нельзя доверять.
  Он был поражён её ответом, в тот миг, когда посетила отчаянная, немного эгоистичная и совсем уж дерзкая мысль: он будет первым, кто попытается убить Повелителя.
   
 
   
* * *
   
  Далее — лишь затишье. Те краткие мгновенья, когда сопротивление подавлено, они внутри, но никто ещё не проронил и слова. Может это ликование, или злорадство, или презрение… маски — они всегда разные, временами незнакомые, что и запомнить их сложно. Он рассмотрел одну в расколотом зеркале: бледный овал в полутьме, гладкая, округлые прорези пусты, словно глаз и нет, узоры отблескивают золотом.
  Вот в чём отличие, в единстве; окна выбиты шквалом заклинании, и каждый раз взгляд его перебегает от мёртвого к мёртвому — они лежат в груде разбитой мебели, незначительно — а потом к ряду фотографии на полках. Взмахом палочки, если это что-то по-маггловски неподвижное, Драко сбрасывает их на пол и слышит, как трещит и лопается хрупкое стекло под ногами. И всё что связано с магглами и магглолюбцами. И грезит, да и все остальные тоже, о том дне, когда Орден Феникса даст им себя разбить.
  Уничтожить. Всех. Подряд.
  Иногда кажется, что это не его мысли, или он надеется, что не его. Он не уверен до конца, и в отражении сейчас — хаос. Драко отступил на шаг назад, затем и вовсе отвернулся. Всё как-то перепуталось, пока он оглядывал «Лисью Нору», так, вроде, гласил указатель у тропинки. Где-то там, в маленькой кухне, у опрокинутых стульев лежит Артур Уизли. Мёртв. Обои в гостиной содраны со стен, волшебный планетарии — Драко видел множество поименованных комет, планет и созвездий — откинут в сторону и раздавлен Мальсибером. Брошюрки, книги, фолианты разбросаны вокруг, что тяжело идти, и страницы разлетелись по полу… Пол в брызгах крови, наконец, подметил Драко.
  Грязной крови.
  Её запах наполнил ноздри, вызывая приступ дурноты. Блестящая и рубиново-тёмная, и растеклась, что нельзя отвести взгляд, и напомнит о себе потом. Десяток тёмных капель привели его в холл, где у старой, расшатанной лестницы лежала Молли Уизли.
  Она ещё дышала, но воздух с присвистом вырывался из лёгких и пузырился у уголка губ, лицо стало мертвенно-бледным. Беллатриса поразила её Сектумсемпрой: подобно клинкам заклятье рассекает кожу, горячая кровь выплёскивается навстречу, что-то натягивается, обрывается внутри и становится нежным и чувствительным, не продохнуть от острой боли. Давние, знакомые раны, они опрокинули его навзничь и оставили на груди алые разводы. Драко захотелось вдруг поднять маску, чтобы Молли увидела кто перед ней, и как не может он сдержать ухмылки. Может быть, в последний раз.
  — Драко, — окликнула его Беллатриса, приближаясь. — Проверь, есть кто наверху.
  Он кивнул и двинулся к лестнице, огибая завалы и разбитый в щепы столик, прикоснулся к расшатанным перилам и отдёрнул руку. Деревянные панели, изъеденная ковровая дорожка, ступени — третья и седьмая скрипнули, разрезая слух — воздух, эта нездоровая атмосфера, заставили скривиться его от брезгливости. Казалось, что-то заразное налипло к мантии, к обуви, въелось в кожу. Уиз-ли, они встретились им дважды: во «Флориш и Блоттс» и на Чемпионате Мира, а отец ещё и в Министерстве видел этого Уизли; о них написали в газете, выиграли какие-то пятьсот галлеонов и посетили Египет, друзья Дамблдора, магглолюбцы, значились в списке Ордена… Сжечь, дотла сжечь! Он попытался подумать о чём-то светлом, об Астории, например, осмотрелся в поисках неё и судорожно выдохнул — за ним тянулись кровавые следы.
  Беллатриса вскинула бровь; Драко отвернулся и поднял волшебную палочку:
  — Гоменум Ревелио.
  Краски выцвели до бледно-серого, звуки исчезли в холодном порыве — заклинание сорвалось в стремительный полёт. Призрачно-бледная лестница завертелась мельницей, одна за другой распахнулись двери с потусторонним, далёким эхом. Второй этаж — пусто; третий — пусто; четвёртый — пусто! И везде разбросаны вещи, смят на кровати «Ежедневный Пророк», хлопушки и шутихи на полу, затоптан плакат двойные ядра «Пушек Педдл». Водопроводные трубы потянулись по стене — открылся люк, упала лесенка — и вдоль крыши чердака, где спал, раскрыв рот, упырь.
  — Они сбежали.
  Беллатриса скривила губы.
  — Прелестно.  Думаю, Астория, ты можешь уже войти, —  и повернулась к дверям гостиной.
  Остальные — пятеро — последовали её примеру; их безликие белые маски, тишина, это, наверное, пугало Асторию более всего. Она задержалась в дверном проёме. Никто не посмел её поторопить или сказать что-то резкое или засмеяться; выжидая, Драко вытер ладони о мантию — сначала правую, затем левую. Неправильно, нереально, этого не может быть, подумалось ему, а сердце заколотилось где-то у горла. Мелкими шажками Астория прошла вдоль стены, её глаза расширились, когда она заметила пятна крови. И побледнела в нескольких футах от Молли не в силах отвести взгляд.
  — Сейчас — не спеши. Не поддавайся панике. — Беллатриса трансфигуровала из воздуха стул, придвинула к Астории. — Присядь.
  Дрожа, Астория оглянулась, села, и Драко заметил, как она сцепила пальцы на коленях. Опустила голову, капелька пота скатилась по виску.
  — Я…
  — Не торопись. Ты всегда торопишься, и это не играет тебе на руку. — Беллатриса наклонилась, чтобы обнять её за плечи. — Представь, что здесь никого нет, никого кроме нас, — она выдержала паузу и продолжила: — Прислушайся к себе, к своим эмоциям, и скажи… ты знаешь, мне можно доверять… скажи, что ты чувствуешь?
  Казалось, воздух загустел, затрудняя дыхание, за маской лицо покрылось испариной, а температура словно поднялась на несколько градусов.
  — Это… — ломко начала Астория, — это сложнее, чем я думала. Вот она сейчас здесь, лежит и в крови, так много крови, а я представляла всё по-другому. Я растерялась.
  — Риск был бы неоправданно велик! Я не могу потерять тебя. Вспомни, ты спросила в первый день, почему именно ты? Почему не твоя сестра, не Булстроуд или не Дэвис?
  — Испугались, они испугались.
  — Ты сказала тогда: я боюсь, что однажды проснусь и увижу, что мир, к которому я привыкла, исчез. Ты сделала выбор, ты сама пришла к нам. Остальные — силой. Повелитель был восхищён. Он многое показал тебе, но то, к чему он нас ведёт, оно не может без насилия. Иногда мы должны кем-то пожертвовать. — Беллатриса вложила ей в ладонь волшебную палочку.
  — А как же другие? Они тоже здесь?
  — Кто знает, сколько их? Семь, десять, тринадцать? Едва ли не каждый рыжий — Уизли. Они сбежали, Астория.
  — Кто-то сказал мне, что мы исчезнем. Но я видела, он боялся, его руки были холодны. Диггори отступили, МакМилланы скрылись. Преклоняются где-то перед магглами. Предатели, верно? Интересно как это, быть магглой, быть грязнокровкой… наверное, все они думают о том, как бы избавиться от нас поскорей. Не понимаю подобных этой.
  Беллатриса спросила:
  — Итак, ты готова?
  Нет, стоило повременить! Пусть ворвутся авроры в «Лисью Нору» — лица скрыты капюшонами, на тёмной мантии вышита буква «А» — пусть засверкают смертельные заклятья! Асторию поразит серебряная молния — Экспеллиармус! — и откинет её назад; волшебная палочка выскользнет из ослабших пальцев. Пусть лучше закричит она от боли. В Азкабане будет скованная цепью и прижмётся к прутьям решётки, в робе, с тоской наблюдая; или он рухнет на колени и зарыдает над её мёртвым телом.
  — Авада Кедавра! — воскликнула она.
  Он увидел, отсюда со ступенек, как гостиная озарилась вспышкой света, и словно замерли все в неверии — ни слова, ни вздоха; как изменилась в лице Астория, и кто-то захлопал ей в эмоциях, а она, выронив волшебную палочку, отступила. Что-то прошептала Беллатриса и вложила в её подрагивающие ладони небольшой свёрток. В груди ширилась растерянность. Казалось, вот оно — исполнилось! — они вместе, им рукоплескали и оборачивались, пока Драко вёл к выходу Асторию, но она еле переставляла ноги и опустила голову, а он не знал, что и поделать: бросить её, аппарировать или вывести её отсюда прочь. Она попыталась прижаться ещё теснее, пока они брели вдоль оградки безлунной ночью, и, кажется, захныкала. Не глядя, он высвободил руку.
  — Драко, — позвала его Астория дрожащим голосом. Она стояла, запустив пальцы в волосы. — Останься. Пожалуйста…
  Он промолчал.
  В эйфории Пожиратели Смерти высыпали во двор, перекидывались смазанными расстоянием фразами; вскинули волшебные палочки, и будто в игре факиров вырвалось на свободу пламя. Вспыхнули занавески, огонь перекинулся на окна, двери, с этажа на этаж, и выше, ломая перекрытия, пока не посыпалась с крыши черепица. Беллатриса запустила Чёрную Метку, и та, миновав ярко-оранжевые всполохи «Лисьей Норы», устремилась к небу.
  Драко стянул, наконец, маску и обернулся к Астории. Она сняла свою: она стояла, дрожа в отсветах пожара, и плакала, плакала, плакала…

 


SMF 2.0 | SMF © 2011, Simple Machines
Manuscript © Blocweb .