Одна дома и Фанфикшн

02 Июля 2020, 09:47:28
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Не получили письмо с кодом активации?
Loginza

Одна дома и Фанфикшн » Фанфикшн » Фанфики по миру Гарри Поттера » Гет (Модератор: naira) » [PG-13] [Макси] Путешествие во времени, НЖП,НМП,СС,ГП/ДУ,РУ/ГГ,АД, AU/Gen/Ang/Adv +45-47 гл. 24.09.14

АвторТема: [PG-13] [Макси] Путешествие во времени, НЖП,НМП,СС,ГП/ДУ,РУ/ГГ,АД, AU/Gen/Ang/Adv +45-47 гл. 24.09.14  (Прочитано 30158 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 20.

 Суббота, первая пара… Отстой! Анна Лапина, все еще сонная и недовольная тем, что пришлось вставать так рано, стояла под дверью практикума по зельеварению. Она специально постаралась быстро закончить завтрак и прийти на отработку заранее, чтобы не давать декану лишнего повода для недовольства.
-   Войдите, — послышалось за дверью.
   Девушка неуверенно нажала на ручку и, потянув на себя тяжелую дубовую дверь, вошла внутрь. Профессор зельеварения сидел за столом в дальнем конце класса и проверял сочинения студентов. Если того не требовали обстоятельства, он предпочитал трапезничать молча, быстро и в одиночестве и потому не появлялся в Большом Зале, а сразу приступал к обязанностям преподавателя и декана. Солнечные лучи из единственного в помещении окна, расположенного под потолком, падали прямо на него, отчего он казался просто измученным и пережившим много лишений человеком, а не грозным деканом Слизерина, каким его привыкла видеть Лапина в последнее время. Взгляд его черных глаз был сосредоточен на читаемом тексте, на лбу залегла прямая вертикальная морщина, которая так часто сопровождает мыслительный процесс, бледные губы сжаты в тонкую линию, выдавая общее напряжение. Наверное, еще давно, в молодости, его можно было бы назвать привлекательным, но годы и образ жизни, лишенный всяких радостей и постоянно вынуждающий играть чужую роль и прятать свое истинное лицо, взяли свое. Только сейчас она заметила, что мантия его не просто черная, но имеет слабый сине-зеленый оттенок, а длинные черные волосы вовсе не сальные, как считало большинство учеников, в просто очень густые и толстые, каким могли бы позавидовать многие женщины. Анне редко удавалось наблюдать за профессором со стороны на таком близком расстоянии — обычно она смотрела на его руки, когда он готовил зелья, запоминала словесные формулы и движения палочкой, когда он учил ее заклинаниям, но никогда не старалась детально разглядеть его внешность: с одной стороны, она считала это невежливым, с другой — профессор не так часто, особенно после того, как она одолела его в последней дуэли, давал лицезреть себя и еще реже пребывал в спокойном состоянии духа.
-   Сядьте, мисс Кайнер, — не поднимая головы, сказал Снейп, — и ждите…
   Девушка тут же поспешила занять одну из ближайших парт, так, чтобы фигура ее оставалась в тени.
-   … и если вы немедленно не перестанете меня разглядывать, мисс Кайнер, то мне придется вычесть десять баллов со Слизерина за нездоровое внимание студентки к своему преподавателю.
   Профессор наконец-то соизволил оторваться от проверки домашних работ и взглянуть на Кайнер. В его словах не было и тени иронии: уже не одно поколение студенток пыталось добиться благосклонности строгого и нелюдимого Мастера зелий для того, чтобы заполучить нужную оценку за СОВ или ТРИТОН. Обычно в ход шли дешевые трюки вроде хлопанья ресницами, томных наклонов, чтобы подобрать очень вовремя упавшее перо или застегнуть пряжку на туфле, приталенные мантии и укороченные юбки, а также любовные зелья, которые, естественно не стоило никакого труда разоблачить по запаху. И, хотя Кайнер не производила впечатление сумасбродной девицы, решившей поймать на удочку своего преподавателя, ее поведение в последние дни давало Северусу немало поводов усомниться в ее надежности. Кроме того, было еще одно “но”: он боялся рецидива, боялся вновь привязаться к ней, как это уже случилось летом, и потому собирался соблюдать в отношениях с ней максимально возможную дистанцию.
   К удивлению зельевара, студентка лишь недоуменно подняла левую бровь и вытаращила глаза, как бы оправдываясь: “А? Что? Нет, я здесь совершенно ни при чем”. И эта гримаса была ей совершенно не к лицу.
-   Что вы застыли, мисс Кайнер? — строго спросил Снейп своим бархатным голосом. — Идемте.
   И, отправив, проверенные эссе в стоявший позади учительского стола резной деревянный шкаф, грубо схватил девушка за руку и потащил в боковую дверь. Лапина догадывалась, что в таком величественно и древнем замке, как Хогвартс, есть немало потайных ходов, соединяющих локации более коротким путем, но никогда не думала, что ей удастся увидеть хоть один из них. Коридор, по которому они шли, был извилистый низкий и узкий, так что обладающий немалым ростом Снейп был вынужден все время идти, согнувшись в плечах и склонив голову, но судя по его широкому, уверенному шагу, он путешествовал этой дорогой уже много раз. Наконец, они остановились у невысокой деревянной двери, которая, как оказалось, скрывала за собой лабораторию.
   Помещение, отведенное для исследовательских занятий тонкой наукой зельеварения, было просторным, но мрачным и, естественно, без вытяжки. Вдоль стен всюду тянулись длинные полки, уставленные банками и горшками с разнообразными субстанциями. С одной его стороны, там, где располагалось единственное окно, стояла пара рабочих столов, с другой — жесткая деревянная кушетка, на которой профессор, видимо, спал в лаборатории, и глубокая обсидиановая раковина, над которой, как и в классе, возвышался фонтан в виде летучей мыши (слава Богу, закрытый).
-   Кажется, вы хотели продолжить вашу практику, мисс Кайнер? — с некоторой долей сарказма в голосе сказал декан Слизерина, держа в руках волшебную палочку.
-   Д-да, сэр, — ответила девушка, подняв голову, но посмотрев через плечо преподавателя.
-   Я не прав, или в вас действительно исчезла былая уверенность? Я думаю, вы и сами заметили, что в последнее время вы стали варить зелья все хуже и хуже, постоянно совершаете грубые ошибки. Вы хотите, чтобы я делил ваши с мистером Шенбрюнном оценки на двоих? — пригрозил профессор, нависнув над студенткой. — Ведь только благодаря мистеру Шенбрюнну вам удалось сварить идеальные зелья. Не так ли?
-   Н-нет, сэр, — Анна сделала шаг назад, оказавшись вплотную к стене. — Если вы с-сомневаетесь, профессор, то не лучше ли будет, если мы будет готовить свои зелья раздельно?
   Она понимала, что своим предложением фактически ставит крест на будущих оценках по зельеварению, но это будут, по крайней мере, ее собственные результаты. А Шенбрюнн, чего греха таить, действительно лучше ее разбирается в зельеварении и будет дальше спокойно получать свои заслуженные “Превосходно”. Без нее. 
-   А вот это уже не вам решать, мисс Кайнер, — холодно ответил Снейп, отступив от вжавшейся в стену Лапиной, посмотревшей на него круглыми от страха глазами. — Однако я дам вам второй шанс, мисс Кайнер. Обычно я даю студентам на отработках чистить котлы или готовить ингредиенты для зелий, однако, учитывая ваши знания и опыт, а также тот факт, что вы на моем факультете, я дам вам задание подстать вашей квалификации.
-   Спасибо, сэр, — сказала девушка, посмотрев на сей раз прямо на своего декана.
-   Рано радуетесь, мисс Кайнер, — полным яда голосом проговорил Снейп, вложив в руки девушки пергамент. — Вы знаете, что это за рецепты?
   Лапина быстро пробежала глазами несколько методик, написанных косым убористым почерком с резким наклоном вправо. Все, кроме одной, ей были знакомы по книгам, которые она прочитала и законспектировала еще летом. Последняя… нечто подобное она мельком видела в учебнике Карла, когда во вторник вечером готовилась к первому практикуму по зельеварению.
-   Да, сэр, — ответила Лапина, сглотнув. — Первый рецепт — антиликантропное зелье. Оно же волчелычье, оно же аконитовое. Применяется для купирования ликантропии, или волчьей болезни. Основными действующими компонентами являются аконит, луноцвет и шерсть из гривы единорога. Последняя снижает болезненность трансформации и подавляет выход адреналина. А сочетание аконита и луноцвета делает мозг частично защищенным от воздействия фазы полной луны, позволяя таким образом сохранить человеческий рассудок в теле волка.
   Едва заметный кивок в ответ.
-   Многосущное зелье. Позволяет принять образ любого человека, но только человека. Срок действия зелья, приготовленного по стандартному рецепту, составляет один час. В его состав входят шелкокрылые мухи, пиявки, морские водоросли, которые должны быть собраны строго в полнолуние, спорыш, толченый рог двурога и шкурка бумсланга, а также частица, или образец ДНК, того человека, в которого нужно превратиться, — отрапортовала студентка, декан при этом выслушивал ее с бесстрастным выражением лица, никак не отреагировав на явно маггловский комментарий. — На изготовление зелья требуется приблизительно один месяц — в зависимости от готовности компонентов к очередной стадии. Настойка из шелкокрылых мух готовится двадцать один день, после чего добавляется в основу на первой стадии вслед за спорышом и пиявками. Кроме того, они добавляются на каждой последующей стадии в количестве в два раза меньшем, чем на предыдущей. Перерыв между стадиями — приблизительно полторы недели: в течение этого времени зелье должно настаиваться в герметично закрытом котле при комнатной температуре. Толченый рог двурога и растертая шкурка бумсланга добавляются на третьей стадии сразу после полнолуния, после чего зелье должно настояться еще в течение недели. Образец ДНК — непосредственно перед использованием.
-   Кровевосстанавливающее зелье. Основной действующий компонент — гематитовый порошок. Он активируется при взаимодействии с основой, образуя что-то наподобие порфириновых комплексов… — Лапина, заметив недоуменно поднятую левую бровь профессора, тут же поспешила изобразить на листке пергамента приблизительную структурную формулу порфирина, — которые отвечают за перенос кислорода и кроветворную функцию. Поскольку порфирины и их прекурсоры — пирролы — неустойчивы при высоких температурах и в кислых средах, серный эфир следует добавлять точно по каплям, совершая вращение при добавлении очередной капли, так, чтобы концентрация кислоты была достаточной для того, чтобы пошла конденсация с муравьиным альдегидом, но недостаточной для смолообразования. Сам гематитовый порошок также следует добавлять маленькими порциями с интервалом пять-десять минут, чтобы не вызвать дополнительный разогрев смеси и сопутствующие ему побочные реакции.
   Профессор снова кивнул, но не в знак согласия с ответом, а прося продолжить.
-   Зелье… “Сумеречная смерть”, — чуть помедлив, прочитала девушка. — Является модификацией Напитка живой смерти. Если я не ошибаюсь, основным действующим компонентом здесь также являются снотворные бобы, однако их концентрация уменьшается в полтора раза. Кроме того, на пятой, предпоследней стадии нужно добавить комбинацию лунного камня и цветка смерти в отношении…
-   Вижу, вы плохо знаете этот рецепт.
   Анна кивнула в ответ.
-   Я мельком видела его в учебнике Шенбрюнна под названием “Der dämmerig Tod”. По латыни — “Mors Tenebrica”.
-   Как вижу, вы почерпнули хоть что-то стоящее из общения с аристократией, — с сарказмом заметил Снейп. — Надеюсь, вы еще что-нибудь запомнили, кроме названия базовых компонентов?
-   “Сумеречная смерть” вводит человека не в состояние анабиоза, как делает это Напиток живой смерти, а в некое состояние транса. Человек, принявший его, находится между мирами Жизни и Смерти, Сумраке, отсюда и название зелье… В теле человека замедляются все процессы, однако остается активной ментальность, что делает возможным общение с помощью легилименции. Собственно, данное свойство зелью как раз и придает сочетание лунного камня и цветка смерти. Первый ингредиент добывается на берегу горных озер, оврагах и скальных расщелинах строго в новолуние… — Лапина сама не знала, верит ли она во всю эту фантастику, но допускала, что подобные минералы и растения могут существовать и в маггловском мире, только под другими названиями, либо же в качестве дополнительного условия накладывается “должно находиться в концентраторе магии”, и тогда все эти мифические свойства приобретаются под воздействием магии в результате каких-то особых преобразований, — второй — в полнолуние, на старых кладбищах... После их добавления зелье должно настаиваться еще час с периодическим помешиванием “одно вращение по часовой стрелке, три — против часовой”, один раз в пятнадцать минут…
-   Достаточно, — сухо отрезал профессор, видя, как девушка то и дело обращает взгляд к потолку, урывками вспоминая рецепт и параллельно пытаясь его переводить. — Можете приступать к работе. Времени у вас — до обеда. И еще: даже не пытайтесь меня спрашивать, чем занимаюсь здесь я. Все необходимые ингредиенты и инструменты в шкафу. Приступайте!
   Анна снова перечитала пергамент, на сей раз более внимательно. Все четыре зелья были весьма сложны в приготовлении и требуют не меньше двух часов. Времени у нее будет от силы часа четыре, так что придется готовить все одновременно. Мрак! Она же не Юлий Цезарь! Посмотрела на Снейпа — тот лишь злорадно ухмыльнулся и уже вовсю дымил своим варевом.
 
    Достала котлы нужного объема и установила их на треногах, положив перед каждым пергамент с названием зелья. Сняла с полок банки с нужными ингредиентами и разложила около соответствующих котлов в порядке добавления. Хотя девушка прекрасно понимала, что должна уметь сама выполнять подобную, казалось бы, самую простую подготовительную работу, ей было неловко осознавать, что в паре с Карлом все это можно было бы сделать намного проще и быстрее — хотя бы в силу того, что он выше и сильнее ее. Залила воду в котлы, разожгла огонь, принялась шинковать корни и листья, раздавливать бобы.
Время летело, как сумасшедшее. Лапина едва успевала перебегать от котла к котлу, чтобы успеть вовремя помешать очередное зелье или добавить нужный ингредиент, так что порой ей приходилось накладывать чары Стазиса на все остальные синтезы, пока она работала с одним. Комнату заволокло белым, голубым и зеленым дымом, клубившимся и переливавшимся в свете факелов. Было трудно дышать, голова немилосердно кружилась, к горлу подступала дурнота. Несколько раз девушка подбегала к раковине, чтобы умыться и прополоскать рот, но этого хватало ненадолго. Профессор Снейп все это время с невозмутимо мрачным выражением лица стоял около своих трех котлов, периодически помешивая их содержимое или совершая над ними пассы волшебной палочкой, заставляя свое варево как-то странно искриться. Зачарованные зелья, — догадалась Анна. Они более сложны в приготовлении, ибо требуют учета магического поля как самого заклинания, так и колдующего, и, соответственно, более сложные нумерологические формулы. Однако сейчас ей некогда об этом думать.
Так… антиликантропное зелье … — помешать двенадцать раз по часовой стрелке и один раз против часовой. Повторить процедуру три раза, добавляя перед каждым перемешиванием по часовой стрелке по одной капле экстракта луноцвета, после чего кипятить на медленном огне еще полчаса, затем дать остыть и настояться в течение часа, и готово.
Многосущное зелье — добавить 20 скрупулов смеси предварительно измельченных шкурки бумсланга и листьев златоцветника в объемной отношении 1:3. Данное зелье Анна варила по усовершенствованной Снейпом методике, предполагающей использование катализатора. К тому же, у профессора имелась в наличии уже готовая настойка из шелкокрылых мух, что также сильно сокращало время приготовления зелья. Уже готово. Перемешивать, чередуя одно вращение по часовой стрелке с двумя против часовой до тех пор, пока над котлом не заклубится серый пар с лиловыми переливами. На этом приготовление основы можно завершить.
Зелье “Сумеречная смерть” — добавить в котел уже порезанный корень валерианы так, чтобы на каждое помешивание приходилось по равной части. Через каждые шесть помешиваний против часовой стрелки помешать один раз по часовой. Зелье должно приобрести глубокий темно-бирюзовый оттенок. Отлично. Теперь нужно растолочь иглы кипариса, чтобы они пустили сок, растворить в кедровом масле, сцедить и смешать с настойкой златоцветника. Аккуратно прибавлять по каплям до тех пор, пока зелье не приобретет прозрачный изумрудный оттенок, а клубы пара — характерные завитки с серебристыми переливами. После этого кипятить еще полчаса на медленном огне, и уже тогда можно будет добавить порошок лунного камня и лепестки цветка смерти…
 
 -   Мисс Кайнер, ваше время уже истекает, — сухо констатировал Снейп, неожиданно появившись за спиной студентки.
   До этого, в течение всей отработки он вообще не обращал на нее внимания и никак не комментировал ее работу, лишь злорадно ухмыляясь, когда ее начинало мутить от тяжелых испарений, и она тут же бежала к раковине. Что ж, новички всегда вызывают насмешки в глазах профессионалов, а к испарениям у нее, наверное, со временем выработается иммунитет, и они перестанут так ужасно действовать на нее.
-   Я успеваю, — сердито процедила сквозь зубы Лапина, поморщившись от сильной головной боли, и прицелилась к стрелке весов, ибо была занята в данный момент подгонкой навески гематитового порошка под нужную массу.
   Она догадывалась, что просить у Снейпа какой-либо анальгетик бесполезно: он, не знающий пощады и жалости к себе, не даст их и другим.
-   Насколько я могу судить, вам осталось только Кровевосстанавливающее зелье, — как бы между прочим заметил декан Слизерина. — Тогда почему у вас на столе до сих пор стоят неочищенные котлы, неубраны уже ненужные инструменты и ингредиенты?
-   Уберу, когда закончу работу, — огрызнулась Лапина и тут же просыпала навеску.
-   Такими темпами вы в лучшем случае закончите только к самому обеду. Вы что, хотите опозорить факультет великого Салазара Слизерина, появившись в Большом Зале в таком непотребном виде?
-   А не все ли вам равно, что обо мне подумают, профессор? — ответила Анна, отвернувшись от весов и сложив руки на груди, злобно уставилась на своего преподавателя. — Я всего лишь буду соответствовать своему статусу грязнокровки.
-   Вы. Учитесь. На факультете. Для избранных, — строго сказал Снейп, схватив девушку за ворот мантии и приблизив к себе так, что она была вынуждена запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо, — и потому обязаны выглядеть и вести себя соответственно. Вы первая, кому, несмотря на свой статус крови, удалось поступить на факультет, предназначенный исключительно для чистокровных волшебников. Вы находитесь среди элиты магической Британии. И это налагает на вас огромную ответственность. Вас избрала Шляпа Основателей, и вы должны всем доказать, что достойны этого выбора…
-   Зелье… — прервала его студентка.
-   Продолжайте работать, — сухо ответил профессор, отпустив девушку.
   Собрав навеску обратно на фольгу, Лапина тут же высыпала ее в булькающее бледно-зелеными пузырями варево и перемешала. Затем снова вернулась к весам.
-   В вас не должны узнавать магглорожденную с первого взгляда, но при этом вы должны оказывать соответствующее почтение студентам из чистокровных семей. Вы ни в коем случае не должны вступать с ними в ссоры и конфликты, провоцируя тем самым раскол внутри факультета, но и не должны лебезить и заискивать перед ними, как вы это делали с мистером Шенбрюнном и мистером Фольквардссоном. Вам ясно, мисс Кайнер?
   Вялый кивок в ответ. Лапина повернулась к зелью, которое приобрело уже бледно-красный оттенок, и снова помешала. Очередную порцию гематитового порошка нужно будет добавить через десять минут, но не сразу, а равномерно рассыпая по поверхности зелья для более глубокого протекания реакции. Обязанности, обязанности, сплошные обязанности, никаких прав. Оказывать почтение чистокровным студентам — значит позволять издеваться над собой. Не лебезить и не заискивать — значит не общаться вообще, ведь она сама никогда не проявляла инициативу и не требовала к себе повышенного внимания. И Шенбрюнна Снейп к ней приставил только потому, что не доверяет ей, видит в ней лишь источник проблем. Хотя здесь он, пожалуй, и прав: она для него действительно обуза. Но на что он сам рассчитывал? Она ведь человек, а не бездушная машина, слепо исполняющая чужие приказы. И, по меньшей мере, было бы наивно полагать, что она, находясь в столь большом и пестром обществе, не будет ни с кем общаться.
-   Простите, профессор, но это была не моя идея — поехать учиться в Хогвартс, — спокойно сказала Анна, медленно ссыпая в котел навеску гематитового порошка.
   Она не видела, как за ее спиной вытянулось вечно хмурое лицо Снейпа. Хотя она понимала, что декана лучше не злить, остатки гордости не позволяли ей смиренно согласиться с его словами. Пусть ему не выгодно защищать ее, но неужели у нет собственного права постоять за себя, отстаивать свои интересы?
-   Я нахожусь в обществе самых разных людей, и потому с вашей стороны было бы наивно полагать, что я ни с кем не буду общаться — это вполне естественная человеческая потребность. И даже если бы, согласно нашим общим ожиданиям, я вдруг попала бы на Равенкло, где вам не нужно было бы прикрывать меня перед вашими змейками, ситуация была бы аналогичная, — добавила девушка, уставившись в свой котел.
-   Как вы смеете такое говорить? Вы, негодная, наглая девчонка?
   Воздух в лаборатории как будто наэлектризовался из-за исходившего от профессора внутреннего напряжения. Он не орал и не махал кулаками, оставаясь внешне спокойным, но каждое его слово сочилось ядом:
-   Или вы хотите таким образом оправдать ваше похотливое желание в очередной раз оказаться в объятиях мистера Фольквардссона? Отвечайте!
   Если еще в первый учебный день декан Слизерина готов был проклясть судьбу за то, что Шляпа Основателей определила Кайнер в Слизерин вместо Равенкло, то теперь, казалось ему, было бы лучше, если бы она вообще попала в Хаффлпафф — самое место для такой истеричной и неуравновешенной особы, да и со Спраут не возникло бы особых проблем: старая преподавательница гербологии всегда любила пригревать у себя на груди всех сирых и убогих. Нет, Кайнер вовсе не так умна, как он полагал вначале, иначе не стала бы отвечать на ухаживания и красивые слова Фольквардссона.
   Профессор так и не определился в своем отношении к бывшему дурмстранговцу: с родной стороны, Фольквардссон напоминал ему ненавистного Джеймса Поттера, ибо посмел посягнуть на то, что он, Северус Снейп, взрастил и взлелеял собственными руками. Поэтому один лишь намек на него вызывал в нем неконтролируемую волну ярости, которая пробивалась сквозь все блоки, представляясь полным ненависти взглядом, готовым испепелить на месте, сжатыми в тонкую линию губами, напряженными мышцами лица и словами, которые шли из самого нутра, поднимаясь из клубка противоречий, завязанного еще пару десятилетий назад. Снейп мог позволить себе проявить такие эмоции при Кайнер, ибо выражал ей свою опалу, но не расположение. Он вообще не собирался демонстрировать последнее кому-либо, кому не должен был. С другой стороны, и профессор прекрасно это видел и понимал разумом, Ассбьорн разительно отличался от Джеймса и характером и поведением: он не орал на каждом углу признания в любви и не приглашал на свидание, не слал любовные письма и не дарил глупые дорогие подарки, и вообще в целом вел себя при Кайнер довольно холодно и сдержанно, как и подобает настоящему аристократу и наследнику древнего магического рода. Все случаи, когда он предпринимал какие-либо активные действия, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и они были направлены исключительно на защиту Кайнер от враждебного ей окружения — последнее Северус не мог отрицать при всей своей лояльности по отношению к змеиному факультету.
Фольквардссон был целеустремленным и уверенным в себе молодым человеком, но, несмотря на то, что его хорошо приняли в Равенкло, действовал всегда самостоятельно, не надеясь, в отличие от мародеров, на поддержку друзей или учителей. Как и Снейп, бывший студент Дурмстранга являлся темным магом, от него исходила опасность и сила, и тот факт, что он заставил, по идее, равных ему учеников, следовать его указам, ни разу не взмахнув при этом палочкой, только подтверждал это.
   Ассбьорн Фольквардссон был тем, кем мог бы стать Северус Снейп, сложись у него иначе отношения в семье и школе, где его уважали бы, а не презирали. И от этого Мастер зелий еще больше ненавидел студента из Дурмстранга и презирал себя, ибо позволил себе опуститься до такого низкого чувства, как зависть, тем более к юнцу, который еще ничего не добился в жизни сам.
-   Ой! — от столь резкого окрика девушка вздрогнула, почувствовав себя уличенной в неблаговидном и постыдном поступке, и уронила в котел коробочку с остатками гематитового порошка.
   Тут же схватила со стола пинцет и быстро подхватила фольгу, плававшую по поверхности зелья и уже успевшую покрыться слабым коричневым налетом. Зелье тем временем опасно забурлило: избыток гематитового порошка, добавленный разом, вызывал сильный разогрев и резкий скачок скорости реакции, запуская параллельно несколько побочных цепочек.
-   Очевидно, вы не можете сварить даже самое просто зелье, мисс Кайнер, — злорадно ухмыльнулся Снейп. — Настоящий зельевар должен постоянно контролировать себя. В любой ситуации. Я разочарован в вас, мисс Кайнер. Еще одна такая оплошность, и можете попрощаться с аттестационной практикой у меня в лаборатории, — взметнув своей широкой черной мантией, мужчина вернулся к своему столу, чтобы завершить второй синтез.
   Нащупала ладонями колебавшийся над котлом воздух. Горячо. Кожу начало щипать от испарений. Закрыть глаза, сосредоточится, представить над зельем тонкий прозрачный купол… Обвела руками контур — пространство под ладонями тут же уплотнилось, кипение — замедлилось. Представить на поверхности купола светящиеся алхимические знаки воздуха и воды, коснуться пальцами вершин…
-   *Frige!* (1)
Похолодало. Воздух в помещении стал очень разреженным настолько, что его не хватало, чтобы заполнить легкие. Лапина завалилась на пол, голова немилосердно кружилась, а во всем теле ощущалась сильная слабость, будто она весь день таскала на себе мешки. Видимо, вычитанное недавно ею заклинание, является не таким уж и слабым, раз требует таких больших затрат энергии. С другой стороны, статические элементальные чары, требовавшие предварительного “прощупывания” пространства для определения степени и метода воздействия на него, было проще выполнять без палочки. Девушка неуклюже поднялась с пола и посмотрела на свое варево — почти не кипит, только чуть побулькивает. Цвет — бледно-красный, просвечивает при разбавлении. Белый пар с едва заметными оранжеватыми переливами поднимается вверх ровно и медленно. То, что надо. Правда, объем увеличился, значит, восстанавливающий эффект будет слабее, но для первого раза не слишком ужасно. Осторожно перемешала зелье двенадцать раз по часовой стрелке и один раз против часовой для завершения реакции, потушила огонь под котлом: перемешивание в данном случае само по себе запускает нагрев, и дополнительный подвод тепла извне может только увеличить количество протекающих параллельных реакций, что весьма нежелательно.
Пока последнее зелье остывало, Лапина поставила на свободную полку подписанные колбы с уже готовыми снадобьями, очистила заклинанием уже ненужные котлы, весы и прочие инструменты, сложив их обратно в шкаф, и убрала со стола остатки ингредиентов. 
-   Кхм… профессор?
   Снейп все это время усиленно работал над своими двумя зельями и потому не замечал ровно ничего, что происходило у него за спиной: процесс зельеварения поглощал его целиком.
-   Кажется, я вам вполне ясно дал понять мисс Кайнер, что вас здесь уже не должно быть, — строго ответил Снейп после того, как отсчитал нужное число перемешиваний.
-   Я спасла зелье, сэр, — сказала Анна, указав на выставленные в ряд колбы, заполненные красной жидкостью.
-   Как вы выделяли его? — спросил преподаватель, внимательно рассмотрев одну из колб, после чего, капнув немного себе на палец, попробовал ее содержимое.
-   Э… отфильтровала на воронке со складчатым фильтром, — неуверенно ответила девушка, наморщив нос и передернув плечами: ее до сих пор смущали средневековые методы определения зелий. Хоть несколько реакций качественных изобрели бы что ли?
-   Считайте, что вы получили за сегодняшнюю работу “удовлетворительно”, мисс Кайнер, — сухо сказал декан Слизерина. — А теперь вон!
-   И еще, — добавил он, когда студентка уже стояла в дверях, — не вздумайте никому рассказывать о том, чем вы здесь занимались. А что касается мистера Шенбрюнна, то впредь не пытайтесь избавить его от вашего общества, но не вступайте с ним в контакт без объективной на то необходимости. Кроме того, вы не должны общаться с мистером Фольквардссоном — вы знаете почему. Также вы должны помнить, что на факультете Слизерин не поощряется дружба с представителями иных факультетов. Вы должны это четко усвоить, мисс Кайнер, чтобы в дальнейшем не опозорить дом, к которому вы теперь принадлежите. А теперь идите!
   И вернулся к своему вареву.
-   С вашего позволения, сэр, — немного поникшим голосом сказала Анна и, кивнув на прощание, вышла за дверь.

 
 
* * *

   … Лапина отодвинула запор на нижней стороне ноутбука и достала аккумулятор, придирчиво осмотрев его с разных сторон. Как и в мобильном телефоне, здесь имеет места переход с переменного на постоянный ток, только, в отличие от первого, ноутбук может работать и просто от сети, без аккумулятора, и это тоже придется учесть, что немало усложняет задачу. В физике электричества, как и большинство девушек, она разбиралась крайне слабо, а по знанию компьютерной начинки тянула в лучшем случае на уровень “ламер”, если сможет разобрать и потом собрать обратно, как было, ничего не сломав при этом, то уже хорошо. Скорее всего, как и в прошлый раз ей придется модифицировать уже известный фундаментальный закон, внеся в нумерологическую формулу корректировки для магического поля и собственно, данного прибора. Открыла очень кстати появившийся прямо у нее перед носом второй том Савельева и принялась штудировать раздел, посвященный физике переменного тока. При этом мысли ее постоянно отвлекались на имевшие недавно место события…
 
 Ретроспектива…
Посещение накануне Больничного крыла оставило странное и несколько мутное впечатление в ее душе. Несмотря на все попытки матери привить ей христианские добродетели, Анна не отличалась особым состраданием и любовью к людям, до внешнего мира ей часто вообще не было никакого дела, как и до Энтони Голдстейна — пока единственного пациента в общей палате. Интересно, а что хуже: быть злым или быть равнодушным? Впрочем, вопрос выбора в данном случае для Анны Лапиной не являлся актуальным, ибо она весьма “хорошо” сочетала в себе обе эти напасти. Она не любила слушать и произносить пафосные и напыщенные, слезоточивые речи, ибо считала их пустыми и бессмысленными, и потому старалась держаться немного в стороне от немецкой группы: как бы она вообще ни при чем и зашла только за зельем от головной боли. Однако, к ее удивлению, Шенбрюнн, Визерхофф и Миллер лишь извинились перед Голдстейном за Бранау и пожелали скорейшего выздоровления — вполне искренне и без лишнего пафоса и большого количества слов. Ей ничего не стоило также подойти и хотя бы просто поздороваться, но она не сделала этого — просто считала, что это совершенно ни к чему. Анна чувствовала себя в их компании лишней, неприкаянной, и потому любую попытку проявить собственную инициативу воспринимала со стороны не более, чем глупое поддакивание и подлизывание из серии “Подождите! Я тоже с вами!” А из разговоров удалось узнать, что на днях Бранау запустил в Голдстейну в спину то самое проклятие, которым не далее, как вчера, пытался прикончить ее саму. Энтони Голдстейн, тихий, никому не мешавший ботаник с Равенкло… Карие глаза, темно-русые, чуть вьющиеся у плеч волосы — слишком уж широкие фенотипические признаки. Тогда можно полмира к стенке приставить. Ах да, еще и фамилия не та, если вспомнить фашистские наклонности Бранау. И что, теперь нападать на человека только за то, что он в третьем-четвертом или еще, Бог весть, в каком колене имел предков-евреев? — это уже тупо, очень тупо и неадекватно.
А совесть ей тем временем упорно нашептывала, что она неправильно поступила, что она подвела своих “друзей”, которые друзьями ей не являются вовсе, но с которыми она вроде бы “вместе”, и что вообще ей не помешало бы извиниться перед Шенбрюнном за все, что она ему наговорила. Лапина знала, что из нее плохая актриса, что ей, для того, чтобы играть правдоподобно, нужно примерить на себя чужую культуру со всем ее прошлым, со всеми провалами и достижениями, но как она могла это сделать, если была знакома с этой культурой лишь понаслышке? Теперь идея поехать в Хогвартс под чужим именем за еще и выдать себя за немку, когда она постоянно натыкается на студентов из немецкой группы, один из которых ее уже раскрыл, казалась девушке абсолютно бездарной и провальной. А Бранау… ну появился бы у него еще один повод убить грязнокровку и что дальше? Она — грязнокровка, и никуда от этого не денется…
Потом состоялся разговор с Карлом, который догнал ее уже по дороге в Западную башню. Последовавший затем разговор Лапина не могла назвать легким, но огрызаться и выставлять вперед штыки у нее не было уже ни сил, ни желания. Карл предельно четко, без права на возражения, поставил перед ее перед необходимостью о взаимной договоренности, и ему не нужно было ни шипеть, ни вкладывать в слова желчь, ни демонстрировать силу, чтобы добиться желаемых результатов. Анна лишь устало кивнула в ответ, и они пошли дальше. Она по-прежнему чувствовала себя виноватой перед ним и из-за слухов, которые разнесла о нем женская половина Хогвартса, и за то, что вынуждала его подстраиваться под себя. Перед ней уже было более, чем достаточно доказательств тому, что Шенбрюнн ее не ненавидит и не презирает, но, наоборот, искренне заинтересован в ней, и потому ей действительно следует облегчить ему задачу.
В итоге был достигнут компромисс следующего содержания:
-   будние дни, время от завтрака до ужина Анна целиком проводит с Карлом; в свободное от занятий время каждый из них может заниматься своими делами, но так, чтобы быть на виду друг у друга;
-   время после ужина и до половины одиннадцатого Анна может заниматься своими “тайными делами” в комнате-по-требованию (девушка буквально выпросила себе это право, т.к., по ее словам, для нее это очень важно, но она не хочет заниматься этим в гостиной или в пустом классе, где ее легко может кто-нибудь обнаружить), после чего Карл встречает ее на первом этаже Западной башни, и они вместе возвращаются в гостиную Слизерина;
-   утро субботы, от завтрака до обеда, Анна проводит с Карлом вне зависимости от того, чем именно они будут заниматься — учить уроки на следующую неделю или гулять на свежем воздухе (как заметил Шенбрюнн с шутливо-покровительственными интонациями в голосе, если фрейлейн Кайнер не будет выходить на улицу, то скоро совсем превратится в тень), и утро воскресенья, если к тому времени не будут подготовлены все домашние задания;
-   выходные дни, время от обеда до ужина, а также после ужина и до отбоя Анна может вновь провести в комнате-по-требованию с тем лишь условием, что она должна заранее предупредить его об этом, чтобы он ее встретил внизу.
После этого Шенбрюнн проводил Лапину до комнаты-по-требованию и воочию увидел, как работает это чуда магической мысли, обнаружив заодно, что он оказался почти прав в своих догадках относительно необходимости акта воли для открытия комнаты. К удивлению парня, это оказался всего лишь большой зал с высоким потолком, подпираемым восьмигранными колоннами. В центре комнаты стояли стул и широкий письменный стол с закрепленной на нем книжной полкой. Ничего примечательного. Однако девушка не позволила ему задержаться в своих владениях дольше положено, настояв на том, чтобы он оставил ее одну, и что здесь Малфой, Бранау и Паркинсон точно не доберутся до нее, если, конечно, не будут знать заранее, куда им надо попасть. При этом она совершенно не задумывалась о том, что Карла могут в положительном смысле заинтересовать ее исследования, и что он может ей помочь хотя бы в тех же нумерологических вычислениях, или что он может знать какие-нибудь еще фундаментальные магические законы, кроме тех, что придумали господа Гамп и Голпаготт.
Конец ретроспективы.
 
    Незадолго до ужина, как уже было оговорено ранее, Карл Шенбрюнн направился к Западной башне, чтобы встретить там Анну. За имевшееся у него в запасе он успел доделать оставшиеся домашние задания и навестить своего друга Лотара Визерхоффа. Всегда бодрый и жизнерадостный Лотар выглядел теперь уставшим и измотанным — с неугомонными гриффинлорцами не было никакого покоя: в отсутствие Уизли и Грейнджер за компанию с Поттером он должен был выполнять обязанности старост на факультете Гриффиндор, к которым решил подойти со всей присущей ему ответственностью, упорством и энтузиазмом.
Но если за Лотара можно было порадоваться, что он уже достиг определенных успехов в своем нелегком труде по перевоспитанию львиного факультета, то местная библиотека его премного разочаровала. Ее ресурсов вполне хватало, чтобы выполнять домашние задания в течение года и готовиться к годовым экзаменам, но в ней с большим трудом можно было отыскать литературу, освещающую различные магические науки на более глубоком фундаментальном и прикладном уровнях, не говоря уже о научной периодике, такой как, например, “Трансфигурация сегодня” или “Журнал Международного Общества Зельеваров”. При этом в библиотеке лучшей в Европе школе чародейства и волшебства, за исключением глупой беллетристики в исполнении Гилдероя Локхарта и Риты Скитер, а также биографий министров магии, начиная с 1689 года, практически полностью отсутствовала художественная литература или вообще хоть как-то служащая к общему развитию личности. Теперь было понятно, почему здесь так мало студентов — далеко не каждому интересно читать лишь одни учебники, как это делает Грейнджер.
В таком удрученном настроении, которое, впрочем, никак не сказывалось на его лице, Карл подошел к лестнице, ведущей на вершину Западной башни. Было уже без четверти семь, и Анна уже должна была спуститься вниз, но, к одновременно раздражению и беспокойству Шенбрюнна, она до сих пор не соизволила это сделать: не было слышно даже приближающихся шагов, как если бы она спускалась с лестницы. Мерзкий противный внутренний голос нашептывал, чтобы он ушел и не ждал ее, ибо ей плевать на окружающих, и что ей нет до него никакого дела, однако парень тут же оградился от него окклюментивным внутренним блоком: ему не хотелось заранее думать плохо о Кайнер. Скорее всего, она просто зачиталась или с головой погрузилась в свои исследования, что просто потеряла ход времени, а где-то на краю сознания грыз червячок сомнения: а вдруг с ней что-нибудь случилось, и виноват в этом снова ты — потому что тебя снова не было рядом, потому что ты опять уступил ей. Если еще вчера Карл осуждал Поттера за то, что тот позволяет своей девушке командовать собой, то теперь с неприятным чувством в душе осознал вдруг, что сам находится в подобной ситуации. Еще пять минут, и, если она не появится, он сам идет за ней.
-   *Homines revelo!* — мысленно произнес Карл, направив палочку вверх, когда положенные пять минут уже истекли, и на скорый приход Кайнер даже не было намека.
   К его удивлению, он услышал характерный свист, служащий сигналом обнаружения человека в радиусе действия заклинания, но не сверху, а у себя за спиной.
-   Желаю здравствовать, Карл, — сказал подошедший сзади Фольквардссон, поправив висевшую на плече сумку с книгами.
-   Как и тебе, Ассбьорн, — Шенбрюнну так и не удалось скрыть удивление при виде равенкловца, ибо он не особо рассчитывал на помощь последнего.
   Оба юноши понимающе переглянулись и пошли вверх по лестнице. По дороге Карл рассказал Ассбьорну о заключенной между ним и Кайнер договоренности, в ответ на что последний лишь сухо кивнул, не выразив никаких эмоций. Чувства его к Анне не ослабели за неимением отдачи, но стали более сдержанными, осмысленными. Он просто осознал, что пока еще слишком мало знает Анну Кайнер, как и она его, и потому было логично предположить, что она вряд ли станет доверять едва знакомому человеку, как и то, что все его недавние попытки пробиться сквозь глухую стену ненависти, которой она себя окружила, были заранее обречены на провал. Анна Кайнер производила впечатление человека не доверяющего другим людям, привыкшего действовать самостоятельно — это было заметно еще тогда, когда она нормально общалась с ним и с Карлом, но не сильно бросалось в глаза. Она не любила, когда ей носили сумку. В отличие от большинства других девушек, не обделенных вниманием парней, она никогда не намекала на то, чтобы для нее что-нибудь сделали. Она смущалась и не любила, когда ей делали комплементы или когда о ней говорили именно как о девушке, а не как о человеке вообще — это было заметно по тому, как расцветшая, было, улыбка резко сменялась каменной маской. На многие вещи у нее было собственное аргументированное мнение, она ни к кому не подлизывалась и не пыталась подольститься или использовать традиционные женские приемы, чтобы заполучить одобрение и расположение. Ее нельзя было назвать просто украшением их мужской компании или гостиной Слизерина, к примеру, — в разговорах она прямо намекала на то, чтобы в ней видели личность, наделенную определенными способностями, и намеренную всего добиться своим трудом, а не просто красивую оболочку, ибо, как заметила сама Анна, красота — вещь преходящая. Была также еще одна деталь, которая показалась Ассбьорну немного странной, — боязнь удовольствий: было заметно, что девушке нравится нравиться, чувствовать себя желанной, принимать похвалы, за реально существующие, кстати, достоинства и успехи, но все эти ощущения она рубила буквально на корню. Она пыталась казаться сильной, независимой, достойной их круга (ибо у аристократов принято скрывать свои эмоции и истинные чувства). Единственным исключением был вчерашний вечер, когда она дала ему надежду и тут же забрала ее с собой.
   Кроме того, неожиданно для себя понял Фольквардссон, еще раз прокрутив у себя в голове воспоминания за последние дни, фрекен Кайнер определенно есть, что скрывать от окружающих. В частности, она не любила рассказывать о себе и своей жизни до Хогвартса, и делала это только тогда, когда ее прямо просили об этом, и в то же время внимательно слушала, когда о себе рассказывали другие студенты, особенно Шенбрюнн, будто надеялась узнать из этого что-то полезное для себя. Также все ее воспоминания о прошлом казались слишком блеклыми и безэмоциональными, будто специально, но не совсем умело придуманными или же имевшими место в далеком прошлом, когда от мыслеобраза остаются лишь смутные картинки и ассоциации, и содержали ряд нестыковок, из чего следовало, что:
-   1), Анна Кайнер практически незнакома с реалиями магической Германии (о которых Ассбьорн знал благодаря Карлу, а также немецким студентам, обучавшимся в Дурмстранге), и, следовательно, скорее всего, не немка.
-   2) Она, скорее всего, занизила свой возраст латентности и стала ведьмой сравнительно недавно — в противном случае она могла бы или перейти на обучение в магическую школу, или же посещать ее параллельно с маггловской, если бы отставание от сверстников оказалось слишком серьезным. Мотивирован данный ход, вероятно, тем, что она не хотела бы, чтобы над ней надсмехались преподаватели и другие студенты, если уже один факт латентности и продолжительной жизни среди магглов вызывал сомнения в ее знаниях и умениях.
-   3) Она, вероятно, старше всех своих однокурсников здесь, в Хогвартсе. Во всяком случае, это предположение согласуется и с достаточно поздним возрастом проявления магических способностей, и с тем, что она уже окончила маггловскую школу, и с тем, что ее суждения отличались зрелостью и рациональностью — не подстать девушкам семнадцати-восемнадцати лет.
-   4) Следовательно, она могла какое-то время проучиться в университете — это если предположить, что между окончанием средней маггловской школы и поступлением в Хогвартс прошло какое-то время; данная гипотеза согласуется как с ее общим уровнем мышления, наблюдаемым на практике и схожим с таковым у хорошо знакомых ему (Ассбьорну Фольквардссону) ученых личностей, так и с обширными познаниями по химии в целом и специальными знаниями в отдельных ее областях.
-   5) если учесть повышенное внимание к ней господина директора, то ее стремление скрыть о себе как можно больше информации является вполне обоснованным; другой вопрос, как Анна узнала о том, что представляет собой Альбус Дамблдор на самом деле.
-   6) Однозначно настоящим человеком из ее прошлого является “Гюнтер Штольц”: во всяком случае, образы о нем самые яркие и четкие, следовательно, Анна в последний раз общалась с ним не так давно. Кроме того, “Гюнтер Штольц” должен являться опытным магом, желательно, темным, и зельеваром в одном лице: без постоянной практики и сильного наставника она вряд ли смогла достигнуть за относительно короткий срок того уровня мастерства в зельях и заклинаниях, которым владеет сейчас. “Гюнтер Штольц” определенно является выпускником Хогвартса, иначе вряд ли бы он стал советовать Анне отправиться на учебу именно сюда, а не в Дурмстранг, например. Также он, скорее всего, не немец, как и сама Анна — это следует из нестыковок в ее рассказах. И Фольквардссон знал, как минимум, одного человека, который прекрасно подходил под это описание, но предположение это настолько ему не понравилось, что он решил присвоить ему пока низкую вероятность и отложить до того момента, пока не накопиться больше сведений.
Казалось, это всего лишь мелочи, которые улавливаешь краем сознания, но на которые поначалу не обращаешь внимания, но они, словно мозаика, выстраиваются в цельную и стройную картину. С глаз упали шоры, а там, где была таинственность, оказались лишь пустота и неизвестность. Он полюбил девушку с тяжелым депрессивным характером и, скорее всего, старше его, прошлое которой покрыто мраком. Она не хочет вспоминать об этом — пусть: она может начать новую жизнь в окружении новых людей, только для этого ей нужно измениться самой, и он поможет ей в этом. Он сделает ее счастливой. Потому что любит ее настоящей, такой, какая она есть, невзирая на прошлое, потому что она есть…

 
 
* * *

   … Итак, измеряем последний параметр и готово. Лапина переписала к себе в тетрадь очередную цифру и устало потянулась в кресле. Толстая тетрадка в клеточку, купленная во “Флориш и Блоттс” (одно было одно из немногих достижений, которые маги переняли у магглов), была исписана уже больше, чем наполовину, и пестрела всевозможными расчетами, таблицами, графиками и схемами. На столе, помимо закрытого пока ноутбука, громоздились также амперметр, вольтметр, катушка индукции и конденсатор, объединенные в одну цепь. Рядом лежали раскрытые на разных страницах учебники по физике. Перепроверив еще раз составленные ею формулы, девушка решилась на эксперимент. Отработала движения палочкой, чтобы они были точные и плавные, а не дерганые. Выучила придуманное ею же заклинание, повторяя про себя значение каждого действия и направляя силу сознания на осуществление результата. Синхронизировала. Выдохнула — вроде получилось. Теперь в добрый путь. Открыла ноутбук и совершила над ним несколько сложных пассов волшебной палочкой, повторив шепотом заклинание, сакцентировав сознание на цели и значении совершаемых ею действий, после чего коснулась палочкой гнезда, в которое вставлялся кабель для подключения к электросети. Компьютер и палочка тут же засияли холодным бледно-голубым свечением, которое переходило в ажурный витиеватый контур, растворявшийся концами в воздухе. Выждав еще с минуту после того, как свечение погасло, Анна включила ноутбук — о чудо! Работает! Загрузилась старая добрая “Windows XP”. Все программы на месте, данные — вроде бы тоже, все устройства работают хорошо. Аккумулятор показывает “100% (время ∞)”. Неплохо. Закрыла, прочитала отменяющее заклинание, вновь коснувшись палочкой гнезда. Теперь попробуем с переменным током — при его использовании потребляется меньшая мощность, т.к. площадь, захватываемая кривой (I0cos(wt))^2*R, меньше, чем просто I^2*R, что определяется соответствующим интегралом по времени. Пусть данная задача не очень актуальна в пределах Хогвартса, зато актуальна в тех местах, где источник магического поля либо слабый, либо имеет конечную емкость.
Помучавшись еще больше часа с выводом и подгонкой формулы для преобразования энергии магического поля в переменный ток — благо, все необходимые параметры были уже заранее рассчитаны, Лапина смогла, наконец-то, добиться удовлетворительных результатов — во всяком случае, модельная электрическая цепь не сгорела, не задымилась, не взорвалась, в общем, работала вполне исправно на заданной частоте. Компьютер тоже вредничать не стал и радостно замигал зелеными лампочками, показывая, что он работает, а операционная система выдала приветствие, после чего показала рабочий стол. Снова проверила диспетчер устройств, системные папки и данные — все было на месте и исправно работало.
Так… — подумала девушка, снова задумчиво посмотрев в потолок, подперев голову. Подскакивавшая между пальцами перьевая ручка в хаотическом порядке расставляла на бумаге черные точки, ограничиваясь при этом радиусом произвольно и бессознательно выбранной дельта-окрестности. — … При наличии постоянного высокого магического фона, как в Хогвартсе, достаточно использовать более простое заклинание для постоянного тока. Преобразование по правилам переменного тока выгодно использовать при низкой емкости либо скорости подвода магической энергии. Соответственно, нужно разработать заклинание, которое позволяло бы автоматически переводить потребление энергии с одного закона на другой при некотором пороговом значении источника, которое можно задать, например, путем пересечения функции падения магического фона в зависимости от расстояния (для определенности примем ее за гауссовскую, которой описывается большинство распределений в обычном мире) с защитной сферой. А здесь для расчета нам уже и компьютерные математические программы пригодятся. Расстояния нам известны из “Истории Хогвартса”. Потенциал можно посчитать по уравнению Кулона, главное только, чтобы он раза в три, а то и в пять был больше ее собственного — в противном случае электронные приборы могут нормально функционировать без всяких дополнительных преобразований. Теперь самое сложное: составить закон, объединяющий два предыдущих и задающий условия их функционирования. В этот момент Лапина сильно пожалела, что не попросила у Карла его учебник по нумерологии — по его словам, сия кавайная книжка содержала таблицы аддитивностей и прочие плюшки, которое нужно учитывать при составлении нумерологических формул. Едва она успела подумать об этом, как перед ней появилось самое последнее издание “Теоретической и прикладной нумерологии”. На немецком. И теперь, листая страницы в поисках нужной темы и прочитывая текст через два слова — чтобы быстрее было, Анна мысленно ругалась и кусала себе локти, еще больше жалея о том, что не додумалась прочитать эту книгу ранее — ведь она могла бы сэкономить немало времени как на расчетах, ибо большинство формул, которые так долго и упорно рожал ее воспаленный мозг, были выведены задолго до нее именитыми и не очень учеными, так и на проведении самих экспериментов. Ага, объединение в одну формулу двух и более сложных функций осуществляется по правилам булевой алгебры и математической логики. Понятно, задаем пороговое условие для значения магического потенциала и с помощью нужных операторов определяем выбор одного из двух типов преобразования...
Эврика! Работает! Девушка разве что не плясала вокруг своего ноутбука, радуясь полученным результатам. Однако, быстро сообразив, что в ее возрасте нежелательно выражать эмоции подобным образом и вспомнив, что работы еще непочатый край — ведь у нее кроме заклинаний, трансфигурации (частично) и зельеварения (частично), не выучено больше никаких уроков на следующую неделю. А ведь в понедельник будет еще и гербология, в которой она полный ноль (но для приличия нужно будет хотя бы почитать учебник), древние руны, за перевод для которых она даже не бралась. Но вначале нужно будет закончить с ноутбуком — Карл его уже видел, и потому нужно сделать так, чтобы его содержимое не вызвало лишних вопросов.
Провозившись со своим другом из пластика, металла и кремния еще какое-то время, Анна: 1) поставила на него длинный пароль на латыни; 2) перепрятала подальше те паки и файлы, которые, по ее мнению, не пригодятся в ближайшем будущем, и переименовала нужные, изменив их структуру, а то будет нехорошо, если кто-то любопытный в папке “My Documents” найдет папку “Dissertation” или, еще хуже, “Ботанизм”. А вот “Numerologie” (2) или “Tränkebrauen” (3) — другое дело; 3) с трудом, но изменила раскладку, а вот про комбинацию клавиш “Alt + Shift” придется надолго забыть; 4) свела кириллицу с клавиатуры, воспользовавшись весьма кстати появившимся ацетоном. Английский язык операционной системы вопросов вызвать не должен, ибо сейчас на нем говорят почти все.
Покончив с этим, девушка устало потянулась в кресле. Она не заметила, как быстро пролетело время, зато поработала определенно много и плодотворно. Скоро за ней должен прийти Карл, так что пора собираться, чем она и занялась. Исчезли книги и книжная полка, а также кресло — магия комнаты, очевидно, работала таким образом, что из нее нельзя было выносить предметы, которые она сама создала, и оставляла только то, что было необходимо в данный момент. А жаль. Анна еще раз заглянула к себе в записи — плод ее многочасовых трудов (а ведь по общим меркам она добилась результата очень быстро; с другой стороны, у нее был практически мгновенный доступ к нужной ей информации). Генерация электрического тока из магической энергии — уж очень ей хотелось это увидеть. Что это будет — простой сноп искр или направленный поток электронов? В любом случае, это не должно занять много времени. Глубокий вдох — начинаем движение палочкой, параллельно мысленно произносим слова. Правильно: вначале происходит накопление, затем генерация. Не учла новоявленная составительница заклинания только одного: электроприборы поглощали энергии столько, столько нужно, поскольку ее значение было задано заранее. Человек же, не без ущерба для себя, может пропустить гораздо большее количество энергии. Вот уже дрожит рука, держащая палочку, но продолжает упорно, пусть уже неровно вести контур дальше, пальцы неприятно покалывают, будто в них по очереди, раз за разом впивается множество горячих иголок, по телу проходят быстрые импульсы, заставляющие то и дело вздрагивать, кровь вперемешку с адреналином стучит в висках, и только лишь пока еще держащееся на плаву сознание направляет действие заклинания в нужное русло. Воздух вокруг стал более плотным, переливаясь серебристыми бликами, напряженность ощущалась в нем уже физически, он будто находил волнами… Последний взмах палочкой, и с ее конца срывается уже небольшая, но настоящая молния, вполне предсказуемо последовавший затем удар грома, и девушку отбросило ударной волной на пару метров назад. Вылетевшая из рук палочка медленно описывает дугу, чертя за собой тонкий золотистый контур, тем самым как бы преграждая дальнейший путь молниям, которые, как по цепной реакции, стали возникать одна из другой, все мельче, но чаще, после чего все погрузилось во тьму…
 
    Лапина не знала, сколько времени прошло прежде, чем она очнулась, но когда сие произошло, то она поняла, что: во-первых, жива; во-вторых, она по-прежнему находится в комнате-по-требованию; в-третьих, она лежит на диване; и в-четвертых, она не одна. На пуфике у дивана сидел Фольквардссон и массировал ей ладони — в чем заключался принцип сего действа, она не понимала, но неприятная дрожь и слабость во всем теле постепенно проходили. Тут же стоял небольшой столик со склянками из-под зелий. В кресле неподалеку сидел Шенбрюнн — как и Фольквардссон, без мантии, галстук расслаблен, рукава закатаны до локтей. Видимо, поймав взгляд своего товарища, он встал с кресла и подошел к изголовью, поменял компресс на лбу у девушки.
-   Как вы себя чувствуете, фрейлейн Кайнер? — спросил Карл, поменяв травяной компресс на лбу у девушки, в голосе его чувствовалось заметное беспокойство.
-   Мм… нормально… — немного помедлив, ответила Лапина.
   Сознание окончательно прояснилось, все тела были на месте, а мелкая дрожь в теле, хоть и раздражала, но не причиняла больших неудобств, ее вполне можно было терпеть.
–   А разве что-то должно было случиться? — добавила она вполне будничным тоном.
   Сидевший рядом Ассбьорн резко поднял голову и отодвинулся, будто она сказала что-то оскорбительное. А Карл… Анна буквально почувствовала исходящую от него волну гнева и раздражения, а для того, чтобы вывести из себя вежливо-холодного и невозмутимого Карла Шенбрюнна, нужно было очень хорошо постараться.
-   Вы чуть не умерли. И если вы по-прежнему полагаете, что ваша жизнь здесь никому не дорога, то вы глубоко ошибаетесь!
   Он говорил тихо, почти шепотом, но слова его, в которых еще чувствовался гнев, проникали словно в самое сердце и обжигали ледяным огнем. Ты не права, ты, несчастная эгоистка, всегда думаешь только о себе. Ты закрылась ото всех в своем маленьком мирке, отделившись от внешнего мира, и думаешь, что все замечательно. Тебе наплевать на себя, но еще больше тебе наплевать на других.
-   Вы можете без вреда для себя направить магическую энергию на некий предмет, применив к нему Закон преобразования, но вы не можете точно также провести преобразование волшебной палочкой, выпустив измененную энергию обратно, в исходную среду, обладающую бесконечной емкостью. Точно так же вы могли бы стать во время грозы под одинокое дерево!
Фольквардссон же за все это время не проронил ни слова, но выражение его лица было красноречивее всяких слов. Сейчас он являл собой того грозного дурмстранговца, которого следует бояться, и с которым лучше не спорить. Не было уже в его взгляде ни следа былой улыбки, ни нежности и теплоты, которыми он неизменно одаривал ее ранее (и которые, если честно признаться самой себе, ей были очень приятны, ибо Анна Лапина, несмотря на все свои установки, имела в себе желание нравиться противоположному полу), но лишь мрак и пустота, немой укор. За что ты так поступаешь со мной и с собой? За что?
   Однако рационализм и самость вновь взяли верх над совестью, и, неуклюже поднявшись с дивана, девушка встала с дивана и заявила, что раз она жива, то, значит, беспокоиться не о чем, и что вообще им следует пойти на ужин, если он еще, конечно не закончился. Парней смутила подобная смена настроения и несколько неадекватная реакция на происходящее, но они ничего не стали ей говорить: пусть остается при своем мнении, если ей от этого легче.
   В Большой Зал пришли все вместе, когда ужин подходил к концу, и заняли свои традиционные места. За столами вновь пошли шепотки. Как и предполагала Лапина, слизеринцы, увидев Карла с ней вместе, демонстративно отсели подальше и отвернулись, всем своим видом показывая презрение к магглофилам. Малфой и Бранау, ровно как и сам декан Слизерина, куда-то исчезли (и Анна даже догадывалась, куда именно), так что змеиный факультет снова остался целиком и полностью на попечении Пэнси Паркинсон, которая явно не справлялась в одиночку с обязанностям старосты и устраивала истерики по каждому поводу, будь то опоздавшие на ужин студенты или первокурсник, перепутавший чайную и десертную ложки.
   Дамблдор в очередной раз развлекал себя тем, что ненавязчиво легилиментировал сидевших в зале учеников, и как-то странно нахмурился, добравшись головы Анны Кайнер. Он больше не пробивал блок и не вытягивал мыслеобразы, как делал это в прошлый раз, но лишь слегка коснулся сознания и пошел дальше, но девушку насторожила подобная смена настроения у директора — ведь раньше он, напротив, довольно ухмылялся, стоило ему считать ее поверхностные эмоции, и удовлетворение его было тем больше, чем отвратительнее она себя чувствовала, чем меньше в ней было желание жить. Но сейчас рядом с ней сидел Карл. Может быть, в нем дело? Только сейчас, мысленно представив ситуацию, что она вдруг оказалась бы в Хогвартсе совсем одна, без каких-никаких друзей и декана (о том, что могло случиться с профессором зельеварения на очередной оргии у Лорда, она упорно старалась не думать), Лапина поняла, как много значат для нее эти люди. Профессор Снейп, язвительный, грозный и нелюдимый, но очень сильный и ответственный, ее наставник и спаситель, которому она обязана своей жизнью, знаниями и опытом, ее гарант в магическом мире. Карл и Ассбьорн… они как бы тянули ее наверх из того болота, в которое она ввергла сама себя, оказавшись предоставленной самой себе, и додавали ей то, чего не мог (или не хотел) дать Снейп — то, что постигается не многочасовым сидением в библиотеке, не скрупулезными исследованиями в лаборатории, не изнурительными тренировками, но самой жизнью — дружбу, общение.

 
 
* * *

Последующий день в какой-то степени можно было назвать малой оттепелью после долгой зимы. Сразу после завтрака Лапина отправилась к озеру вместе с Шенбрюнном, Фольквардссоном и Миллер. Ярко светило, но не припекало солнце, весело пели птицы, радуясь утру, а слабый ветерок гнал по небу ленивые кучевые облака. Элиза, радостно улыбаясь, гуляла по склону холма, срывая осенние травы и листья и вплетая их в венок, а солнце весело играло в ее золотых кудрях. Она сама была, как маленькое солнце, изливая свою доброту, счастье и жизнелюбие на всех, кто находился рядом с ней, так что заставила улыбнуться даже хмурого и грозного Фольквардссона. Сам же Фольквардссон вместе с Шенбрюнном ходили следом за юной фрейлейн Миллер, которая иногда присоединялась к их разговору, но чаще просто слушала, и обсуждали какую-то статью из журнала зельеварения, периодически кидая взгляды на сидевшую под деревом Анну, работавшую над переводом по рунам.
Что касается самой Анны, то ее такое положение вещей вполне устраивало: они разрешили ей находиться в их компании, но предоставили возможность самой выбрать, когда ей лучше влиться в их коллектив. Они не навязывались ей и не задавали ей глупых вопросов, не пытались развлечь, а просто позволили быть такой, какая она есть, и за это она была им благодарна. Лапина не ревновала и не завидовала им, хотя от нее не укрылось, с какой нежностью и теплотой, и легкой грустью одновременно, но без тени вожделения смотрел на Лизу Карл, что наводило на мысли о его возможных чувствах к ней. Да и на Ассбьорна она действовала тоже самым положительным образом. Впрочем, размышляла Анна, с такой доброй и, определенно, бескорыстной девушкой, как Лиза Миллер, был бы счастлив любой. А она, Анна Лапина…
Девушка посмотрела на искрящееся бликами озеро, отражавшее стоявшие вокруг горы, поросшие хвойным лесом. Она сама виновата во всем случившемся, и ей нет смысла рассчитывать на какие-либо поблажки. И дело было даже не в том вовсе, что она попыталась весьма радикальным образом отдалить от себя единственных людей в этом новом для нее мире, готовых терпеть ее такой, какая она есть (ибо, как выяснилось, они отдаляться от нее они вовсе не желали), а в ее изначальном выборе — ведь это она сама согласилась на уговоры шефа и отправилась на эту долбаную стажировку в Лондон, вместо того, чтобы, как обычно поехать домой. И потому все сложившиеся обстоятельства вместе взятые — это своеобразное наказание за ее нежелание лишний раз увидеться с родными и исполнить свой женский долг (хотя она не считала себя готовой к последнему и в будущей семейной жизни минусов видела гораздо больше, чем плюсов). Подумаешь, всего полтора-два месяца побыть дома — ну почитают мама с бабушкой нотации, посетуют, что единственная дочка и внучка не хочет выходить замуж и рожать деточек на радость старикам — а ведь время-то уже уходит, — в худшем случае попытаются познакомить с очередным потенциальным женихом. Уж это можно было перетерпеть, чтобы потом вернуться в огромную загазованную Москву, которой она толком не видела, к своим колбам, автоклавам, хроматографам, масс-спектрометру, шефу и студентам разной степени тупости. Она считала себя виноватой, но не скучала по ним, ни теперь, ни раньше — просто не видела в этом смысла. Сейчас ей нужно было просто приспособиться к новым условиям, получить свой несчастный аттестат, чтобы устроиться на работу — и не важно, сколько ей придется выслушать по пути оскорблений или насмешек, и снова начать жить так же, как и раньше — тихо и серо, ни на что не рассчитывая и не срывая звезд с неба.
 
    После обеда Лиза, попрощавшись с ребятами, ушла в Гриффиндорскую гостиную вместе с Лотаром Визерхоффом, ибо последнего начали осаждать неугомонные львята с просьбой помочь с зельеварением, в котором он разбирался, мягко говоря, не очень хорошо, и помощь фрейлейн Миллер, будущего специалиста по медицинским зельям, здесь была, как нельзя, кстати, а для самой девушки это был повод провести время вместе со своим женихом. Фольквардссон, не надеясь в ближайшем будущем на благосклонность Анны Кайнер, отправился вместе со своими одноклассниками в общежитие Равенкло, встретив на прощание лишь потухший мрачный взгляд зеленых глаз. Ни радость, ни ненависть, а только усталость, равнодушие и немного грусти. А Шенбрюнн и Лапина направились в Западную башню. Поначалу Анна пыталась усиленно отвязаться от Карла, ибо намеревалась продолжить перевод своей диссертации на английский — сколько времени она еще пробудет в прошлом, неизвестно, но назад, без выполненного для шефа задания лучше не возвращаться, — и даже собиралась дать магическую клятву, что не будет проводить никаких опасных экспериментов, однако Карл не позволил ей. К словам своей одноклассницы он отнесся весьма скептически, ибо вполне справедливо предположил, что большая часть ее аргументов просто взяты из воздуха. Кроме того, он чувствовал свою ответственность за нее и, после всего случившегося, твердо решил не оставлять больше одну, хоть для этого ему придется привязать ее к себе.
-   Фрейлейн Кайнер, скажите, пожалуйста, а чем вам так не угодил Фольквардссон? За что вы его так ненавидите? — спросил Шенбрюнн самым будничным тоном, каким обычно ведут светские беседы “ни о чем”.
   Сейчас они шли уже по длинной изломанной лестнице, опоясывающей изнутри Западную башню, насквозь пронизанную солнечными лучами, отчего создавалось впечатление невероятной легкости и уюта.
-   Я не ненавижу его, — виновато ответила Анна, потупив взгляд и поправив на плече лямку от кейса с ноутбуком.
-   И меня вы тоже не ненавидели, когда в весьма ультимативной форме попросили, чтобы я больше не разговаривал с вами? — голос парня приобрел твердость и строгость, как бы призывая ответить за свои действия.
   Кивок в ответ.
-   У вас весьма странные понятия о ненависти.
   Молчание.
-   Если вы не ненавидите ни меня, ни Фольквардссона, тогда почему вы так поступаете?
-   А разве это имеет значение? — все также глядя в пол, ответила девушка, явно не готовая к подобному разговору.
-   Да, имеет, — сказал Карл, остановившись и сложив руки на груди; сейчас выражение его лица было не холодно-вежливым, а строгим и карающим. — Вы небезразличны каждому из нас по разным причинам, но, заметил я, — синие глаза с прищуром посмотрели на девушку, — чем лучше мы к вам пытаемся относиться, тем большей ненавистью и неуважением вы нам отвечаете.
-   Именно! — Лапина так и не рискнула посмотреть в лицо своему однокласснику, но пошла по лестнице дальше. — Чем хуже я буду реагировать на ваше внимание ко мне, тем быстрее вы поймете, что от меня бессмысленно ждать какой-либо благодарности в ответ! Меня нужно просто оставить в покое и не трогать!
-   Оставить в покое и не трогать… вы хотите сказать, что взаимодействие с обществом нарушает ваше душевное равновесие? — с нотками скепсиса в голосе спросил Шенбрюнн, очевидно решив занять себя исследованием психологического феномена под названием “Анна Кайнер”.
-   Связи могут исчезать также легко, как и появляются, и в этом для меня заключается нестабильность, — девушка подняла голову, направив взгляд в сторону расположенного на следующей лестничной площадке окна. — И в моем случае последнее неизбежно.
-   Поясните, пожалуйста.
-   Допустим, я дружу с кем-нибудь, но со временем этот человек мне надоедает без видимых на то причин до такой степени, что я просто не хочу его видеть, не то, что разговаривать с ним.
-   Без видимых причин… значит, в реальности они все-таки существуют? На бессознательном уровне, например?
-   Скорее всего. Или же обратный пример: перестают общаться со мной. Признаюсь честно, я не лучший человек, с кем можно общаться, и вы сами это видите, — Анна снова уставилась в пол. — Но все равно обидно.
-   То есть вы просто не решаетесь строить отношения просто потому, что боитесь, что они все равно разрушатся вне зависимости от вашей воли и желания? — строго спросил Карл.
-   Так было, есть и будет. Фольквардссон через время встретит другую девушку, которая, пусть и будет походить на меня внешне, но будет обладать при этом лучшими человеческими достоинствами. И вы, если б не были связаны поручением перед профессором Снейпом, уже успели бы найти себе новых друзей, — с некоторой грустью и безысходностью в голосе добавила она.
-   А теперь послушайте меня, пожалуйста… — Шенбрюнн взял девушку за плечи и развернул к себе лицом, грозно посмотрев на нее сверху вниз. — Никогда. Не смейте. За меня. Решать. Надеюсь, вам понятно, что это значит?
-   А за меня почти всегда решили, — почти прошипела Лапина, — особенно, что я подумаю. Ибо, чем ближе связь между людьми, тем меньше в ней рационального.
-   Фрейлейн Кайнер, пожалуйста, не распространяйте не меня стереотипы, к которым вы привыкли в вашем ближайшем окружении, — не терпящим возражений тоном попросил Карл. — Вы сами знаете, почему мое требование к вам справедливо, — и отпустил девушку. — Мы находимся здесь и сейчас, и вы должны принять здешние правила, чтобы выжить.
-   Hic et nunc, hic et nunc... Non hic et non nunc velociter erit... (4) — промычала Анна себе под нос, пройдя немного вперед. 
-   Подождите, пожалуйста. Что вы хотите этим сказать? — парню данные слова показались весьма странными, будто Кайнер знала что-то, что должно произойти в ближайшем будущем. — Что значит “будет не здесь и не сейчас”?
-   О, всего лишь неисповедимые пути Господни, дороги судьбы — можете называть это как хотите, — с сарказмом произнесла Лапина; казалось, она готова вот-вот засмеяться в истерике.
-   Хорошо, — примиряющим тоном сказал Карл, выставив ладони вперед, — что, по-вашему, должно произойти независимо от воли людской, но в результате чего мир, в котором мы находимся в данный момент, может кануть в небытие?
   Теперь Кайнер окончательно зашлась в приступе истерического смеха и сползла по стене вниз, на ступеньки, а по щекам ее катились соленые слезы.
-   Вот, выпейте… — Шенбрюнн присел на ступеньки рядом с Анной и дал ей успокоительное зелье, половину которого она едва не расплескала.
   Какое-то время девушка еще тихо и истерично посмеивалась, уткнувшись парню в плечо, после чего подняла голову и, посмотрев в потолок, образованный следующим над ними лестничным пролетом, сказала со странной улыбкой на лице:
-   Вы знаете, господин Шенбрюнн, я должна вам открыть один небольшой секрет… — и, получив в ответ взгляд от Карла, показывающий, что он весь внимание, продолжила: — Я здесь не по своей воле. Вернее, я по своей воле нахожусь в Британии, но не по своей — в магическом мире. Вы мне верите?
-   Я подумаю над вашими словами и тогда сообщу свое мнение, — нейтральным голосом ответил Шенбрюнн. — А теперь я считаю нужным пойти дальше — если мне не изменяет память, то вы хотели заняться какой-то письменной работой, к которой приступили, будучи еще в маггловском мире, — и, получив ответный кивок, помог девушке подняться на ноги.
   Он не знал, сумасшедшая Кайнер или нет, но ее поведение пугало его с каждым разом все больше. Очевидно, что в столь не стабильной для нее обстановке, как она сама ее оценивает, стали проявляться старые, вымещенные комплексы, которые вместе с ее текущими установками и стереотипами давали весьма конфликтную комбинацию. Если такими темпами пойдет и дальше, то Бранау (которого, кстати, как и Малфоя, и профессора Снейпа по-прежнему не было в школе) скоро некого будет убивать, как бы цинично это не звучало. В любом случае, ее не следует лишний раз нервировать и пока есть смысл поверить ей на слово.
-   Хорошо, фрейлейн Кайнер, — заговорил Карл некоторое время спустя, когда они уже почти дошли до последнего этажа. — Допустим, я вам верю. Скажите тогда, пожалуйста, как именно вы попали в магический мир.
-   Не знаю, — Анна отрицательно покачала головой. — Fatum. Obstaculorum coincidentia… (5) Больше я ничего не могу сказать.
-   И как долго вы находитесь в магическом мире? — вновь спросил парень как бы между прочим.
-   Уже два месяца, — вполне уверенно ответила Кайнер.
   Понятно, значит, она, попав в магический мир два месяца назад, каким-то образом встретилась в профессором Снейпом, и он согласился обучить ее магии и порекомендовал Хогвартс. И не было никаких семи лет под руководством грозного Гюнтера Штольца. Но что же тогда было до этого? Она жила в маггловском мире, по каким-то причинам приехала в Англию — но относительно магического мира это мрак, небытие. Она здесь просто не существует, иначе знала бы и других магов, помимо профессора Снейпа (который по каким-то весьма странным причинам отсутствует в Хогвартсе) и училась бы в магической школе у себя в стране. И ей не пришлось бы врать. Впрочем, при подобных условиях любой человек почувствует себя “нестабильно”.
Молодой аристократ невольно проникся уважением к этой девушке, ибо она смогла за каких два месяца хотя бы частично освоить то, на что у многих ее нынешних однокурсников, даже из чистокровных семей, уходят годы. Ведь для этого нужно обладать и немалыми способностями, и упорством, стремлением достигать поставленные цели. А сейчас она в себе все это просто давит (если, конечно, не считать ее недавних экспериментов с преобразованием магических полей), будто боится вновь воспрять духом. Как ему показалось, он стал немного понимать ее, но только потому, что она сама пошла к нему навстречу и открыла часть правды. И, чтобы она ни говорила, выживет ли она в этом новом и страшном для нее мире, зависит теперь только от нее
-   И вы теперь боитесь, что подобные обстоятельства могут повториться вновь? — вполне искренне поинтересовался Карл, когда они остановились у картины с троллями.
   Девушка лишь грустно кивнула в ответ и, пройдясь три раза мимо картины, открыла комнату. Что касается Шенбюнна, то он очень быстро оценил очевидные преимущества сего места, так что ему не пришлось скучать, пока его одноклассница сидела за портативным компьютером, из которого исходило холодное бледно-голубое свечение, и стучала по клавишам. О такой библиотеке, какая появилась перед ним, он мог только мечтать.

 
 
* * *

   К тому времени, как Лапина покончила с переводом (вернее, он ей просто надоел), прошло чуть больше трех часов. Девушка устало потянулась в кресле и захлопнула ноутбук, поймав на себе вопросительный взгляд одноклассника.
-   Не хотите ли прогуляться, фрейлейн Кайнер? — предложил Шенбрюнн, оторвав взгляд от книги, заметив, что его одноклассница теперь не знает, чем себя занять.
   Следует отметить, что до этого Карл Шенбрюнн проявил предельную тактичность и, хотя кидал изредка любопытные взгляды в сторону работавшей за компьютером Кайнер, ни разу не спросил у нее, что именно она делает, не просил показать монитор (как это нередко бывало, когда Анна приезжала домой), чтобы убедиться, что она не занимается ничем плохим, или потому что он, как ответственный за нее, должен быть в курсе всех ее дел. И за это она была ему очень благодарна.
-   Воля — ваша, господин Шенбрюнн, — с нейтральным выражением лица ответила Анна, упаковав ноутбук обратно в кейс. — Кстати, отсюда ничего не получится вынести, — предупредила она, увидев, что Карл сделал в книге закладку и поставил ее на пустую полку.
-   Ничего страшного. Если я правильно понял принцип работы этой комнаты, то, когда я приду сюда в следующий раз, я непременно найду эту книгу, заложенную на нужной странице. А теперь, пожалуйста, вашу руку, фрейлейн Кайнер.
-   Боитесь, что сбегу, господин Шенбрюнн? — с лукавой улыбкой на устах спросила девушка, опершись о его руку.
-   Именно, — с не менее лукавой улыбкой ответил парень и забрал у нее сумку.
 
    Весь путь до Слизеринских подземелий они так и прошли вдвоем, заставив большую часть встреченных ими особ прекрасного пола с завистью посмотреть им вслед. Во владениях Салазара, как всегда было темно и сыро, с потолка местами капала вода, а факелы горели неровным, потрескивающим пламенем. Стояла тяжелая давящая тишина, а которой можно было расслышать слабые шорохи — как будто кто-то медленно крался вдоль стены. Шенбрюнн напрягся и, отпустив Лапину, выставил перед собой волшебную палочку, подозрительно озираясь по сторонам. Его маневр тут же повторила Анна, так что они стояли теперь спина к спине, держа перед собой волшебные палочки на расстоянии вытянутой руки. Чужое, враждебное присутствие ощущалось где-то совсем рядом — в подземных коридорах было полно темных стенных ниш и боковых проходов, в которых легко можно было спрятаться, как сделали это Анна с Карлом двумя днями ранее. Сердце быстро колотилось в груди, в кровь брызнул адреналин, а рука, крепко державшая волшебную палочку, подрагивала от страха. Где-то совсем рядом…
-   *Destruo!* (6)
   Шенбрюнн и Лапина едва успели отскочить в стороны: на том месте, где они только что стояли, произошел обвал, а сами они оказались в двух разных боковых коридорах, расходящихся лот основного под острым углом. Несколько факелов потухло, а с потолка до сих пор осыпалась каменная крошка, она же хрустела под ногами.
-   *Lumen!*
Исходивший от палочки свет вырезал из мрака высокую бледную фигуру Генриха фон Бранау, с ненавистью смотрящего на свою очередную жертву, а с крепко зажатой в руке палочки вот-вот готово было сорваться очередное темномагическое проклятие.
-   Не правда ли, удивительная встреча, фрейлейн Кайнер, — с заметным пренебрежением произнес Бранау своим хищным, сочащимся ядом голосом, а его прищуренные серые глаза исподлобья посмотрели на пытающуюся храбриться и посмевшую угрожать ему девчонку. — Я надеюсь, она запомнится вам надолго, до конца вашей недолгой жизни. И на вашего защитничка Шенбрюнна можете не надеяться — он вам здесь не поможет, злорадно добавил он так, что губы его искривились в подобие хищного оскала, а глаза приобрели маниакальный блеск. — Tormenta!
 
 1) (лат.) Замерзни!
2) (нем.) Нумерология.
3) (нем.) Зельеварение.
4) (лат.) Здесь и сейчас, здесь и сейчас… Скоро будет не здесь и не сейчас…
5) (лат.) Рок. Стечение обстоятельств.
6) (лат.) Разрушаю, уничтожаю. По действию аналогично заклинанию “Reducto”, только “Reducto” означает “восстанавливаю, уменьшаю, возвращаю в исходное состояние”.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 21. В темных подземельях…

 -   *… Lumen! *
Исходивший от палочки свет вырезал из мрака высокую бледную фигуру Генриха фон Бранау, с ненавистью смотрящего на свою очередную жертву, а с крепко зажатой в руке палочки вот-вот готово было сорваться очередное темномагическое проклятие.
-   Не правда ли, удивительная встреча, фрейлейн Кайнер, — с заметным пренебрежением произнес Бранау своим хищным, сочащимся ядом голосом, а его прищуренные серые глаза исподлобья посмотрели на пытающуюся храбриться и посмевшую угрожать ему девчонку. — Я надеюсь, она запомнится вам надолго, до конца вашей недолгой жизни. И на вашего защитничка Шенбрюнна можете не надеяться — он вам здесь не поможет, — злорадно добавил он так, что губы его искривились в подобие хищного оскала, а глаза приобрели маниакальный блеск. — Tormenta!
Девушка едва успела увернуться — на полу, там, где она только что стояла, образовалась приличных размеров выбоина с неровными краями. Пыточное заклятие… Если оно такое творит с камнями, то что же делает с человеком?
Про себя же Лапина подумала, что поговорка “Тяжело в учении — легко в бою” явно не про нее. Нет, профессор Снейп нисколько не щадил ее во время учебных дуэлей летом, но в поединках с ним не чувствовалось излишней ненависти и агрессии, во всяком случае, выходящей за пределы его типичного характера. От Бранау же исходили физически ощутимые флюиды ненависти и желания убить, стереть в порошок. Легилименция или у нее просто разыгралось воображение?
-   Incendo! — это было одно из любимых занятий Генриха фон Бранау — смотреть, как жертва корчится в огне, и осознавать свое превосходство над ней.
-   *Aquamenti!*
Мощная струя воды встретилась с не менее мощным огнем, вылетевшим из палочки немца, и испарилась — противоположные стихии нейтрализовали друг друга. В течение нескольких секунд дуэлянты стояли, как истуканы, с глупым выражением лица уставившись друг на друга: Бранау — потому что это его заклинание никто раньше не отбивал именно таким образом (магглы и слабые грязнокровки, естественно, ничего не могли ему сделать, а против сильных чистокровных волшебников, например, Визерхоффа, он не решался его применять); Лапина — потому что ее забавляло недоумение, нарисовавшееся на лице Генриха. В результате она потеряла выигранное ею небольшое преимущество во времени, которое можно было использовать, чтобы нанести удар со своей стороны.
-   Seco! Seco! Caedo interius (1)! — громко произнес Бранау, сократив расстояние между ними.
-   *Aer Contractum (2)!* — от первого режущего проклятия Анна легко увернулась, пригнувшись: ее невысокий рост в условиях дуэли давал такие немаловажные преимущества, как компактность и маневренность. — *Stupefac per fluidum (3)!* — второе, уже замедленное проклятие задело рукав мантии. — *Scutum (4)!*
Бранау не ожидал подобной вертлявости от магглы-самоучки. Почему она тупо не применит щит? — после памятной мини-дуэли в пятницу он хорошо запомнил, что Кайнер известны высшие щитовые чары. Вначале он решил, что девчонка экономит силы или просто не знает, какое заклинание произнести, но, стоило ему произнести еще раз “Seco”, как воздух вокруг стало более плотным, сгущенным, а выпущенные им заклинания замедлили свой ход, точно на их пути поставили толщу воды, что дало грязнокровке возможность выставить невербальный щит в самый последний момент. Рисковая девчонка…
Генрих ловко увернулся от посланного в него модифицированного Оглушителя, едва не попав под свое же, замедленное Кайнер проклятие.
-   *Everto statum (5)! Seco! Thorax (6)!*
Вокруг дерущихся к тому времени образовалось уже немало разрушений: выбоины в полу и стенах; то тут, то там лежащие вывернутые камни, а с потолка вместе с пылью осыпалась каменная крошка.
-   Aegis Palladis (7)! Scutum! Putulentia viscerum (8)!
Генрих также не остался в долгу, отразив посланные в него проклятия и послав для коллекции еще одно от себя, при этом его безмерно раздражал тот факт, что девчонка умеет пользоваться невербальными заклинаниями, которые он в свое время так и не смог осилить, чем весьма часто пользовался Шенбрюнн во время учебных поединков в их старой школе.
Анна же, в свою очередь, не могла не признать, что Бранау является опытным и сильным дуэлянтом. Его так дома научили, или же он успел поднатореть на шабашах у небезызвестного Лорда?
-   Tormenta (9)!
Случилось то, о чем предупреждал ее Снейп во время одного из практических занятий по ТИ/ЗОТИ: замедлив заклинания противника и послав в его сторону ответные, она не успела выставить щит и теперь корчилась на холодном каменном полу, шипя от боли. Тело как будто изнутри поразили тысячи раскаленных иголок, и любое сознательное движение только усиливало боль. При этом, отметила про себя девушка, гораздо меньше, чем все остальное тело, заклинание поражало голову. Или же оно частично блокируется гемо-энцефалитным барьером?
-   Ну что, грязнокровка, теперь ты готова просить о пощаде? — хищным голосом произнес Бранау, по-прежнему удерживая прицел на Кайнер; его забавлял сам факт того, что его жертва лежит сейчас на полу и дергается в конвульсиях, разве только что не кричит истошно, но это тоже легко можно будет исправить. — Отчего же ты молчишь, грязнокровка? — в потемневших зеленых глазах девчонки отчетливо читался страх, что не могло его не радовать. — Где твои манеры? Или ты не знаешь, что положено отвечать, когда к тебе обращаются лучшие? — и пнул ботинком под ребра для довершения воспитательного процесса.
Он уже снял “Tormenta”, но заклинание будет действовать еще долго, постепенно затухая. Кайнер все еще дрожала, но уже гораздо реже, лицо искажено гримасой боли, обескровленные губы вытянуты в прямую линию, на лбу бусинками высыпал холодный пот, а глаза смотрят со страхом и ненавистью. К девчонке, естественно не применяли до этого пыточных, иначе она не испытала бы столь болезненный шок. Впрочем, это не его проблемы: он хотел ей отомстить, так что пора бы завершить начатое.
Наступил на руку, которой она упиралась в пол и держала одновременно волшебную палочку. Девчонка стиснула от боли зубы, но не закричала, только наградила своим полным ненависти взглядом, но разве его, Генриха Бранау, должно это беспокоить? Подергалась и перестала, разжала пальцы — даже у грязнокровок и недочеловеков инстинкт самосохранения выше, чем инстинкт обладания властью. Приподняв носок своей туфли, вытащил из-под ее ладони палочку и поднес к глазам.
-   Какая жалость, — проговорил Бранау глумливым голосом, с презрением посмотрев на лежавшую у его ног девушку. — Для любого уважающего себя волшебника потеря волшебной палочки есть великое горе и великий позор, ибо в палочке находится продолжение его сущности. — А что, спрашивается, палочка великих Блигаардов делала в руках грязнокровки? — как бы между прочим спросил он, внимательно изучая по-своему красивый и опасный артефакт, изготовленный не одну сотню лет назад мастером Хофнунгом из Бергена. — Только это останавливает меня от того, чтобы тут же не сломать ее. Но, фрейлейн Кайнер, сие чудесное орудие ожидает другой исход, не правда ли?.. — в серых глазах немца так и сияло торжество собственного превосходства, смешанного со злорадством.
Он ее убьет, убьет! Тут даже сильным легилиментом не нужно быть, чтобы почувствовать это. Ее же палочкой! И его набор смертельных проклятий точно не ограничится одной лишь “Авадой”.
Девушка неуклюже приподнялась на колени, опершись о локоть левой руки. Правая ужасно болела, а пальцы едва сгибались — не стоит удивляться, если там сломалась пара костей. Бранау, хоть и видел ее поползновения, но не обратил на них внимания, непоколебимо уверенный, в том, что грязнокровка без палочки, еще не отошедшая от шока после пыточного, не сможет ему принести ровно никакого вреда.
-   Seco! — прошипела Лапина, сделав резкий выпад правой рукой и отчертив по косой вниз, вложив всю свою ненависть и жажду мести к Генриху фон Бранау.
-   Черт! — Бранау, не ожидавший подобного отпора со стороны валявшейся у его ног девчонки, сам свалился на каменный пол, схватившись за распоротые лодыжки.
-   Seco! — повторила Анна еще раз, уже громко, поднявшись на ноги, но еще не выпрямившись, и от ключицы к плечу Бранау потянулся кроваво-красный рубец. Что ж, как минимум, один комплект одежды у него уже испорчен.
-   Expelle arma! — обе палочки вылетели из руки Генриха, едва он вознамерился произнести свое проклятие. — Accio baccam magicam meam (10)! Accio baccam magicam Henrici (11)! — и тут же послушно прилетели к Кайнер, злорадно ухмыльнувшейся обманутому врагу. Последействие “Tormenta” еще не прошло до конца, и оттого ее улыбка, в купе с огоньком ненависти и боли в глазах, казалась еще более зловещей и безумной.
Попробовала палочку Бранау, ибо сказано было в одной книге (какой именно, Лапина не помнила): “Победи врага его же оружием” А облом Бранау был бы еще большим, а месть — сладкой, если бы она сейчас прокляла его его же палочкой. Холод, леденящий стальной, опустошающий… Где-то из глубин души поднимаются затаенные пороки и страсти… неконтролируемая агрессия, ненависть, желание убивать, причинять боль — девушке стало не по себе от этих ощущений, как будто она успела прикоснуться к зловонной грязи и пропитаться ею. Душу сковал страх. Она не хочет этого, не хочет!.. “В палочке находится продолжение сущности волшебника”, — сказал парой минут ранее Бранау. Пожалуй, в этом он прав. Она ненавидит его, но не желает ему смерти.
Что же касается самого Генриха, стоявшего в это время на четвереньках, то он, хотя по-прежнему смотрел на нее с ненавистью и презрением, горя желанием сравнять ее с землей, чувствовал себя уже не так уверенно, как несколькими минутами ранее, и даже растерянно. Неужели такой сильный маг, наследник древнего чистокровного рода не владеет беспалочковой магией?
-   *Stupefac!* — потерял сознание, отлетев на пару метров назад.
Лежачий Бранау — безвредный Бранау, — подумала про себя Лапина, снова осветив коридор волшебной палочкой. Проход основательно завалило камнями и землей, так что придется искать другой выход: оттаскивать все Левитирующими чарами будет слишком долго, а если использовать различные виды взрывных заклятий, то можно будет вызвать еще более сильный обвал. Как вариант, можно было воспользоваться элементальной магией, но Анна еще недостаточно поняла принцип действия заклинаний, черпающих энергию из земли, зато вынесла для себя, что этап магия обладает самой большой как разрушительной, так и созидающей силой, и ее сложнее всего взять под контроль, ибо для этого нужно слиться с древними божествами земли, которые у молодой начинающей ведьмы ассоциировались к кельтской богиней земли и плодородия Керидвен и германской богиней земли и мудрости — Эрдой, а непосредственным источником энергии могло служить все, что порождала земля: почва, камни, растения. Нет, так она, скорее, Хогвартс разрушит, чем вернет коридору его прежний вид.
Только сейчас Анна вспомнила о Карле — он остался в соседнем коридоре справа, который тоже наверняка засыпало. Все ли с ним в порядке? Жив ли он вообще? — во время поединка с Бранау об этом как-то некогда было думать. Нет, Лапина прекрасно могла обойтись без Шенбрюнна, вернее, она смогла бы вполне нормально обойтись без общения с ним, но вот сам факт его жизни был ей далеко небезразличен. К тому же, она чувствовала себя виноватой в том, что именно из-за нее Карл попал в переделку, из которой, неизвестно, сможет ли выбраться, и если да, то с какими потерями.
Пошатываясь, прошла по коридору, выкинув по пути палочку Бранау — от нее она чувствовала лишь едва сдерживаемую агрессию и омерзение — и та закатилась в заполненную водой щель. Чем дальше продвигалась девушка, тем более сыро и холодно становилось в подземельях, тем чаще капала вода с потолка или же стекала тонкими струйками по стенам из грубого неотесанного камня — по всей видимости, она оказалась в той части подземелий, что находится под озером. Девушка проглотила возникший в горле ком: одно сколько-нибудь мощное ударное заклинание, и владения Салазара Слизерина затопит ко всем поганым. Сейчас же ее основная задача — найти Карла, а не устраивать мысленные поединки с Бранау, который, хотелось бы думать, все еще лежит где-то там в бессознательном состоянии, и потому, не мешкая (насколько это было возможно в ее состоянии), Анна свернула в первый попавшийся проход, ведший направо.

 
 
* * *

… Шенбрюнн не знал, сколько прошло времени, но когда он пришел в себя, шум уже стих. Поднялся, осветив помещение волшебной палочкой. Проход полностью завалило, а с потолка продолжала кое-где ссыпаться каменная крошка. Чертов Бранау с его идиосинкразией на магглорожденных! Только ему могло прийти в голову избавиться от якобы недостойных подобным способом.
-   *Homines revelo!*
Убедившись, что под завалами никого нет, парень пошел дальше по коридору, который спускался все ниже и ниже. Для начала нужно найти Анну, пока с ней ничего не случилось. Пока не случилось — у парня засосало под ложечкой: если она встретится с Бранау, то даже страшно предположить, кто из них выстоит в поединке и какой ценой, по крайней мере, набор ударных темномагических заклятий, которыми владеет последний, не стоит недооценивать. Род Бранау с давних времен был известен своей воинственностью и непримиримостью всевозможным общественным компромиссам, а также умением вести всевозможные политические интриги. В магической Германии не осталось ни одной чистокровной семьи, которая не успела бы так или иначе породниться с отпрысками древнего рода Бранау, что развязывало последним руки, ибо ни один волшебник в здравом уме не восстанет на своего брата по крови. Собственно, только благодаря наличию кровных уз со многими чиновниками из Министерства магии Генрих был до сих пор на свободе и не лишен палочки, а его род мало пострадал во время массовых арестов, учиненных вскоре после окончания Второй мировой войны, даже несмотря на весьма активное содействие деятельности Гриндевальда. С другой стороны, после этой же войны законодательство, как магическое, так и маггловское, претерпело немало изменений в различных своих областях, и семья Бранау уже не могла претворять в жизнь свои политические взгляды хотя бы уже на практике. Сейчас же они находились в Британии, где шовинизм чистокровных de-facto являлся нормой жизни, а все законодательство (как об этом можно было судить из статей “Ежедневного пророка” и истории данной страны, особенно за XX век) было основано в основном на интересах той или иной партии, с которой в данный момент было выгодно сотрудничать министру, и где у таких людей, как Генрих фон Бранау или некий Темный Лорд, были все шансы претворить в жизнь свои идеи, сумасшедшие и жестокие одновременно. Это было очевидно хотя бы потому, как проводилось, или, вернее, не проводилось тогда расследование по делу Голдстейна — инцидент замяли, а парень просто отлежался в Больничном крыле. А сам Энтони, когда они с Лизой, Лотаром и Ассбьорном приходили навестить его, рассказал, что ему было велено не распространяться о происшедшем и тем более не говорить об этом родителям — для их же блага. Энтони Голдстейн хочет окончить Хогвартс, ведь так? Уж очень явно проступал в этих словах Гриндевальдовский мотив “Ради общего блага”. И в Хогвартсе был только один человек, для которого мифическое всеобщее благо было превыше всего.
Карл свернул пару раз налево — коридор, по которому он шел изначально, сильно отклонялся вправо, заставив его прилично отдалиться от места предполагаемого местонахождения Анны Кайнер. Факелы уже почти нигде не горели, при этом заметно похолодало, а с потолка начала капать вода. Сейчас владения Салазара Слизерина напоминали уже не столько мрачные чертоги какого-нибудь древнего замка, а заброшенную шахту или пещеру, обросшую сталактитами, сталагмитами и прочими нерукотворными изваяниями, состоящими из карбоната кальция, что определенным образом затрудняло путь. Где-то вдалеке послышался шорох подошв о камни, как будто кто-то шел мелкой неровной поступью. Остановился, прислушался: шаги приближались. Пошел навстречу, держа волшебную палочку наизготовку.
Карл Шенбрюнн не считал себя очень сильным ментальным магом, во всяком случае, настолько сильным, как Альбус Дамблдор, который, как известно, был способен на расстоянии даже несколько десятков метров проникать в чужое сознание. Карл этого не умел, и ему это было не нужно, зато почувствовать чужое сознание на расстоянии нескольких метров путем встречного ментального потока было вполне ему по силам. Минуту спустя получил отклик в виде ответного “прощупывания” его собственного сознания. Изнутри начало подниматься что-то радостное и теплое.
-   *Механизм электрофильного замещения в ароматическом кольце*, — услышал он у себя в голове.
-   *В кислой среде генерируется электрофильная частица, которая образует вначале сигма-, затем пи-комплекс с ароматическим ядром... На позицию присоединения электрофила влияет наличие уже имеющихся в бензольном кольце заместителей, которые могут выступать в качестве ориентантов I и II рода…*
Карл замедлил шаг, припоминая, что учил в этом году вместе с Вильгельмом по органической химии — между братьями Шенбрюннами существовала своеобразная договоренность, одобренная их отцом и немало способствовавшая, по его мнению, их дружбе. Сия договоренность заключалось в том, что Вильгельм, учась в маггловской гимназии, осваивает параллельно магические науки, не требующие практического применения волшебства, а Карл, обучаясь в магической школе, осваивает маггловские химию, физику и математику (знание последней не раз выручала его на нумерологии, особенно на уроках у профессора Рихтера), и затем братья устраивают друг другу мини-экзамен по пройденному материалу. Кроме того, данным занятиям способствовал также положительный опыт их отца Эрхарда Шенбрюнна, вращавшегося в научных кругах как маггловской, так и магической Германии, и вследствие этого высоко ценившего синтез научных знаний и достижений обоих миров.
-   *… Итак, образуется положительно заряженный сигма-комплекс с частичной потерей ароматичности. Электрофильная частица, вследствие избытка на ней положительного заряда, естественно, будет атаковать то положение в ароматическом ядре, где будет избыток электронной плотности (или частично отрицательный заряд), распределение которой и определяет тип имеющегося ориентанта. Далее происходит выброс протона с одновременным замыканием шестичленного ароматического кольца, что и дает нам конечный продукт замещения… (12)*
Погруженный в размышления о механизме реакции, парень не заметил, как нечто врезалось в него с разбегу и бросилось на шею.
-   Карл, ты жив! — за все время их знакомства он еще ни разу не видел в глазах Кайнер такой радости и облегчения; для нее в принципе было не характерно выражение такого рода положительных эмоций. — И, кстати, ты почти правильно ответил на вопрос, — улыбнувшись, добавила она.
Собственно, далее можно было пуститься в дебри о равноценности симметричных позиций замещения, о влиянии заместителя на скорость реакции, о том, как направить замещение в то или иное положении и т.д., но сейчас это не имело для нее никакого значения. К тому же, Карл был еще школьником, пусть весьма ответственным и одаренным, и имел совсем иное образование, не предполагавшее знание подобных вещей, в то время как далеко не все студенты третьего курса химфака были способны правильно ответить и, главное, с пониманием ответить на этот, в общем-то, не очень сложный вопрос. (А чего еще ожидать от набранных по ЕГЭ ученичков, которых в школе учили не думать, а только зубрить и крестики в нужных клеточках ставить?).
-   Я знаю, — с чувством собственного достоинства ответил Шенбрюнн, также улыбнувшись и обняв девушку в ответ. — И я рад, что ты жива…
Ее голова покоилась у него на груди, а руки обвивали шею — он редко был так близок с Элизой и, тем более, не рассчитывал на подобную инициативу со стороны Кайнер. Он не знал причины, побудившие ее так резко и неожиданно сократить дистанцию между ними, и просто наслаждался моментом. Зарылся пальцами в ее длинные волосы, казавшиеся в холодном белом свете волшебных палочек более светлыми, сияющими. Во всяком случае, он теперь точно знал, что его прикосновения ей приятны и не вызывают омерзения, как он видел это несколькими днями ранее на примере Уизли.
-   С вами все в порядке? — поинтересовался Карл с беспокойством в голосе, слегка отстранившись от Анны, как только по ее телу прошла мелкая дрожь — это была не та дрожь, которая бывает от страха или волнения, но, скорее, вызванная общим нервным припадком.
Кивок в ответ — Карлу ни к чему знать подробности, а боль — она пройдет, уже почти прошла…
Продолжил перебирать волосы у нее на голове, пока не наткнулся на следы запекшейся крови. Откинул прядь назад, увидев на щеке пару высохших, но явно свежих кровавых дорожек. Одной рукой продолжая удерживать ее за талию, другой приподнял ей лицо и придирчиво осмотрел его. Мышцы его были по-прежнему сведены судорогой, как будто раньше она испытала сильную боль, а в потемневших глазах расширились зрачки, полопались сосуды.
-   А вот я так не думаю. Почему вы солгали мне? — строго спросил немец, ясно давая понять своим тоном, что не потерпит никаких отговорок и возражений.
-   Я думаю, это не имеет значения, — девушка отрицательно покачала головой, уставившись в пол.
Она ненавидела, когда к ней проявляли столь явное участие, ибо считала себя в такие моменты беспомощной обузой, не в состоянии позаботиться о себе. К тому же, рассуждала она, она еще легко отделалась — Голдстейн, и тот в Больничное крыло на четыре дня залетел. Однако сейчас, в данный момент, сопротивляться было крайне глупо и неразумно: во-первых, она не хотела портить едва начавшие налаживаться отношения с Шенбрюнном; во-вторых, им было нужно как можно быстрее выбраться обратно на верхний уровень подземелий, а не заниматься выяснением отношений.
-   До этого у вас чаще случались судороги и дрожь? — вновь спросил Карл, взяв девушку за плечи и посмотрев ей в глаза — виденное им очень напоминало постсимптомы пыточных проклятий “Tormenta” и “Cruciatus”. — Что он вам еще сделал?
Хоть он старался говорить как можно более нейтральным тоном, каким обычно говорит врач во время приема, в голосе его чувствовалась злость, направленная на Бранау, а во взгляде его читались грусть и сострадание.
Кивок в ответ.
-   Только, пожалуйста, не надо менять жалеть и извиняться передо мной — вы не в ответе за то, что сделал Бранау, — тут же добавила Анна, едва Карл открыл рот.
Она не любила, когда перед ней извинялись (хотя умела прощать), и не любила извиняться сама.
-   Э… хорошо, — теперь пришлось удивляться Шенбрюнну, однако он быстро взял себя в руки. — Посветите мне, пожалуйста, — и отошел на несколько шагов от девушки, направив на нее волшебную палочку. — Пожалуйста, не бойтесь… Так, а это еще что? — его взгляд упал на правую кисть, державшую волшебную палочку весьма странно и неестественно, практически прямыми пальцами.
Надавил на кисть, также придирчиво осмотрев ее, и лицо Кайнер тут же исказила гримаса боли, а палочка выпала из разжатых пальцев.
-   Извините, пожалуйста… Episkei!, — кости тут же срослись и стали на место, а боль ушла. — Анна, странно, что вы не знаете этого заклинания, — удивился Шенбрюнн, подобрав с пола ее палочку. — Оно достаточно простое и идеально подходит для лечения легких ран и переломов. Возьмите, пожалуйста…
-   Шенбрюнн, надо будет написать твоей бабке Вальпургии, как низко ты пал, что подаешь палочки грязнокровкам, — с презрением сказал появившийся из-за угла Бранау; сейчас из его голоса исчез тот ядовитый обволакивающий бархат, но осталась лишь одна холодная сталь. — Очевидно, Миллер тебя уже не устраивает, а ведь ты бегал за ней еще с первого курса… Но Миллер была хотя бы чистопородная арийка…
И здесь было чему удивляться. Темномагическое заклятие “Seco” обладало тем свойством, что препятствовало сворачиванию крови, и потому лежавший без сознания Генрих фон Бранау, оставленный на произвол судьбы и будучи не в состоянии себе помочь, мог бы просто умереть от кровопотери, так и не приходя в сознание. Анне некогда было об этом думать, когда, отделавшись от своего врага, она отправилась на поиски Карла, и только теперь с горечью для себя она осознала, что снова могла стать убийцей, пусть и нецеленаправленно. Тот же факт, что Бранау все-таки выжил и теперь снова угрожает им, можно было объяснить лишь выбросом стихийной магии, пришедшей на помощь своему хозяину в нужный момент. Лапиной было известно, что некоторые родовые арканы активируются с использованием крови, ибо основаны на магии крови. А родовая магия всегда будет стремиться защитить принадлежащего к Роду, ибо является своеобразным голосом предков, неким коллективным бессознательным, воплощающим в себе силу, опыт и волю предыдущих поколений.
-   Бранау, еще одно слово в адрес Элизы Миллер или Анны Кайнер, и ты пожалеешь, что вообще проснулся, — не менее твердым и холодным голосом ответил Карл, загородив собой Анну и выставив вперед волшебную палочку.
-   Ха-ха-ха, Шенбрюнн, ты из-за грязнокровки, которую увел у тебя твой дружок, собрался вызвать меня на дуэль? — глумливым голосом спросил Генрих, держа перед собой найденную им волшебную палочку; во взгляде и голосе его чувствовалось легкое сумасшествие. — И заодно, чтобы выслужиться перед твоей нынешней грязнокровкой, чтоб не ревновала? Ты ведь успел уже с ней переспать, не так ли?
Лапина чувствовала себя, будто на нее вылили целый ушат помоев — обвинение в подобных вещах было для нее еще хуже, чем “Tormenta”, и потому еле удержалась от того, чтобы выстрелить в Бранау каким-нибудь мощным ударным заклятием, предоставив парням самим выяснять отношения.
-   Да, вызываю, — ответил Шенбрюнн с той же сталью в голосе. — Ибо ты посмел оскорбить честь фрейлейн Анны Кайнер и фрейлейн Элизы Миллер. И если я выиграю, ты должен будешь принести публичное извинение обеим девушкам и дать Непреложный Обет не причинять им больше вреда. Мне.
-   А если не выиграешь? — поинтересовался Бранау, повертев в руках свою темную, украшенную спиральной резьбой палочку.
-   Я. Выиграю, — с гордой, самоуверенной улыбкой на устах ответил Шенбрюнн и первым открыл дуэль.
Анне лишь оставалось стоять у стены и наблюдать за боем — ее вмешательство могло только все испортить, а ей не хотелось, чтобы с Карлом что-нибудь случилось, особенно по ее вине. Заодно она могла наблюдать со стороны за сражением куда более опытных противников, чем она сама: все-таки есть разница, когда ты с раннего детства постигаешь азы волшебства и потом еще семь-восемь лет обучаешься этому искусству в магической школе, чем когда весь твой опыт владения волшебной палочкой составляет чуть больше месяца, из которых боевой магией, пусть в изнуряющем режиме, пусть под руководством опытного темного мага, ты прозанималась всего лишь около двух недель.
Как смогла заметить Лапина, Шенбрюнн, в отличие от нее, тратил намного меньше времени на обдумывание возможных ходов как своих, так и Бранау, целиком и полностью сконцентрировавшись на поединке, вплетая в цепочки как щиты, так и атакующие заклинания, однако не забывая и просто уворачиваться, и еще ни одно заклятие противника не настигло его. То же можно было сказать и о Бранау, но, как показалось девушке, у него гораздо реже получалось предугадывать ответные ходы Карла (уж не использует ли для этого последний какой-нибудь модифицированный вариант легилименции, который не требует полного сосредоточения на чужом сознании, или же ему просто не нужно на это тратить так много энергии в силу врожденных способностей?), и потому он чаще уходил в оборону, выставляя при этом зеркальные щиты, которые заставляли проклятия лететь обратно в сторону противника.
Несколько раз Анне приходилось самой выставлять щиты, чтобы защитить себя и Карла от разлетающихся в стороны камней, выбитых заклятиями, или же чтобы просто защититься самой от направленных персонально в нее ударов со стороны Бранау. С другой стороны, как подумала она, своим присутствием она сильно мешает Карлу вести бой — ведь в определенной степени ему приходится прикрывать еще и ее, что Бранау просто не может не использовать. Пару раз она даже порывалась уйти, но тут же себя одергивала: они в лабиринте, и ее совершенно не радовала перспектива как потеряться самой, так и потерять Карла.
-   *Анна, немедленно уходите отсюда!*
Сейчас инициативу перехватил Бранау, и Шенбрюнн был вынужден отступать назад, к тому месту, где стояла Лапина.
-   Sphaera thoracis (13)! *Caedo interius!* Aegis Palladis! *Everto statum!*
-   *Анна, вы разве не поняли меня?! Уходите! Мне сложно будет вас защитить здесь! *
-   Scutum! Tormenta! Thorax! Avada Kedavra Explosio (14)!
-   *Aer contractum!* — произнесла девушка, немного отойдя назад.
Анна впервые увидела данное заклинание в действии. Темная боевая магия высшего уровня. Ярко-зеленая сферическая вспышка с темными переливами, разрушающая все на своем пути — данное проклятие имело намного большую площадь поражения по сравнению обычным “Avada Kedavra”, материальные объекты мало ослабляли или замедляли его, но моментально взрывались, разлетаясь на множество мелких, горящих частей.
-   Aegis Palladis! — крикнули Анна с Карлом одновременно, выставив серебристые зеркальные щиты, которые, однако, задрожали под натиском посланного в них проклятия.
-   *Stupefac! Everto statum! Petrificus totalus!* — Карл послал для надежности еще несколько заклинаний в сторону Генриха, который, однако, исчез из поля видимости благодаря множеству обломков и поднявшейся от них пыли.
Схватил Анну за руку и побежал обратно по коридору, по которому шел изначально. Сейчас им было важно как можно дальше оторваться от Бранау, а также выбраться из лабиринта хогвартских подземелий, в котором они оказались волей вышеупомянутого субъекта.
-   *Tenebrae, quae in hic presentium animis sunt, in nebula obscura adveni (15)!* — добавила от себя Лапина, направив волшебную палочку в коридор, из которого они только что вышли.
-   *Анна, почему вы меня не послушали и влезли в дуэль? — принялся отчитывать ее Шенбрюнн, продолжая держать за руку; сейчас они замедлили шаг, высматривая проходы, которые вели бы наверх. — Вы могли погибнуть, — в его голосе чувствовались забота и беспокойство. — Кроме того, условия дуэли предполагали, что мы с Бранау будем драться один на один. *
-   *Тогда условия дуэли также должны были предполагать, что Бранау не будет нападать на меня, что он периодически делал, — возразила Лапина, — следовательно, они были нарушены еще раньше и не мной. Кроме того, вам вряд ли бы удалось отразить “Avada Kedavra Explosio” с низкими для себя потерями,* — добавила она, не удержавшись от того, чтобы пустить шпильку в его адрес.
-   Спасибо вам, Анна, — ответил Карл мягко и искренне, поднеся к губам руку девушки, которая тут же залилась краской и открыла от удивления рот.
В мире волшебников, как еще в далеком Средневековье, данный жест означал не просто проявление галантности по отношению к даме, но и выражение особого почтения или благодарности.
-   Вы меня по-прежнему боитесь, Анна?
-   Нет, — потупив взгляд, девушка отрицательно покачала головой, не забыв подобрать при этом челюсть.
-   Анна, пожалуйста, не бойтесь смотреть мне в лицо, когда говорите со мной, — ласково сказал он, посмотрев на девушку сверху вниз.
Окклюменция, оклюменция! От нее постоянно требовал это Снейп, потом Фольквардссон, теперь Карл. Остается надеяться лишь на то, что мрачная обстановка подземелий, а также смертельная опасность в лице Генриха Бранау не сильно располагают к романтическим свиданиям. Так… темная, идеально ровная гладь озера, а над ним ровная, рассредоточенная тьма… Он не должен знать…
-   Анна, скажите, пожалуйста, а что за заклинание вы использовали до этого?
-   “Туман Тьмы”, — пожала плечами девушка, сделав вид, будто данное заклинание должен знать абсолютно любой волшебник.
-   Я знаю это заклинание, однако, смею предположить, вы модифицировали его, — кивок в ответ. — Меня интересует заклинание, которым вы замедлили Взрывное проклятие, — сказал Шенбрюнн таким тоном, будто принимал участие в научном коллоквиуме.
-   Обычное заклинание сжатия пространства, — передернув плечами, ответила Лапина.
Снейп предупреждал ее, чтобы она держала в тайне своим способности к элементальной магии, но уже почти два человека знают об этом: Фольквардссон — потому что сам видел вспышку стихийной магии, а Карл, будучи легилиментом, наверняка “услышал”, как она мысленно произносила его перед тем, как выставить щит.
-   Я бы не назвал его обычным, потому что мне известны практически все обычные заклинания, — возразил юноша с явным недоверием в голосе, особо подчеркнув слово “обычные”, подспудно догадываясь, что только что открыл для себя новый раздел магии.
-   Ему легко научиться, — мрачно ответила Анна, тем самым давая понять, что не желает больше говорить об этом.
Спустя некоторое время узкий извилистый коридор, по которому они шли, стал подниматься вверх, на полу появились плиты, а потолок, с которого уже не почти не капала вода, поддерживался не грубыми деревянными балками, а каменными романскими колоннами и арками. Лапиной это место показалось смутно знакомым — где-то недалеко (относительно недалеко) должна находиться лаборатория профессора Снейпа, о чем она тут же поведала Шенбрюнну. На тот факт, что они идут по верному пути, указывало также наличие дверей, ведущих, по большей части, в пустые, сообщающиеся между собой комнаты.
-   Daz liehte fiur ze zergên (16)! — пучок яркого, обжигающего света ударил в точности между молодыми людьми, так что им пришлось отпрыгнуть в разные стороны.
В стене тут же образовалась огромная выбоина, запахло горелым. По полу начало быстро расползаться некое подобие вулканической лавы, над которой колебался горячий воздух — плавились каменные плиты.
-   О, Шенбрюнн, это снова ты со своей дражайшей грязнокровкой? — с издевательскими интонациями в голосе произнес Бранау, выйдя из узкого бокового прохода, скрытого в тени. — Наверное, тебя очень интересует, как это я так быстро вас нашел? — лицо Карла отображало типичное для него холодное спокойствие. — Все очень просто, Шенбрюнн, ведь в поисках своей драгоценной грязнокровки ты элементарно не обратил внимания на этот проход, соединяющий соседних два коридора, а магию крови еще никто не отменял. Да, Кайнер, наверное, мне следует тебя поблагодарить, ведь теперь я знаю, где находится лаборатория нашего декана, — испуганное лицо девчонки ясно говорило, что он попал в точку, и что ее этим можно спокойно шантажировать. — Очень жаль, Шенбрюнн, что такой сильный маг, как ты, предал идеалы чистокровных. Подумай, что об этом сказала бы твоя бабушка Вальпургия?
-   Фрау Вальпургия может думать по этому поводу, что ей угодно, — парировал Карл, выставив перед собой волшебную палочку, — однако это она вошла в наш род и потому обязана выполнять его правила. А правила нашего рода допускают как общение с магглорожденными, так и женитьбу на магглорожденной. Видишь ли, Бранау, постоянные близкородственные браки приводят к вырождению последующих поколений, и это давно и общеизвестный факт.
-   Придуманный магглами, которые напрочь отвергли свои же собственные традиции и смешались между собой, восприняв, подобно свиньям, все непотребства, которые только можно придумать, напрочь утратив свое наследие и идентичность!..
О, Бранау, тебя бы обрядить в рясу, и получился бы великолепный проповедник, второй Савонарола — так ты умеешь обличать пороки людские, оправдывая собственную жестокость необходимостью их уничтожения. Все ради общего блага!
-   И точно так же, как они низвели до первобытного болота себя, они хотят извести нас! Такие, как она, — указал в сторону вжавшейся в стену Кайнер, — причина нашего вырождения и погибели, и ты, Шенбрюнн, сотворишь благое дело для всего волшебного сообщества и для своей семьи в особенности, если сам лично убьешь ее!
Глаза Генриха лихорадочно блестели в свете факелов. Было заметно, что он искренне верит в то, что говорит, и никакие рациональные аргументы не заставят его изменить свою точку зрения.
-   Ты все сказал, что хотел, Бранау? — холодно спросил Шенбрюнн. — Я не буду пытаться переубедить тебя, ибо наши политические взгляды весьма отличаются друг от друга. Однако тебе следует иметь в виду, что может стать плохо, прежде всего, тебе и твоей семье, если наш декан, господин Геннинген, господин Шварц, а также министр Бенгт узнают, что ты пытался убить студентку.
-   Ты слишком наивен, Шенбрюнн: ни наш декан, ни, тем более, любитель грязнокровок Дамблдор и пальцем не пошевелят ради девчонки, и ты прекрасно это знаешь… — голос Бранау вновь приобрел хищный бархатистый оттенок. — Avada Kedavra Explosio!
Зеленый огненный шар в мгновение ока осветил пространство, и тут же раздался мощный взрыв, сотрясший все подземелье.

 
 
* * *

… Толчок, еще один, дрогнули мощные древние стены. Начали падать с полок книги, а со стен — картины. Студенты-слизеринцы, спокойно до этого занимавшиеся ничегонеделанием, испуганно замерли. Казалось, совсем рядом что-то взорвалось, и гостиную вновь сотрясло. Даже тролль, бродивший по подземельям осенью девяносто первого, не производил столько шума. Младшекурсники, пытавшиеся казаться до этого важными и самостоятельными (особенно перед другими факультетами), казалось, напрочь забыли про хорошие манеры и принялись проситься к родителям, даже не сознавая, что те сейчас не могут им помочь. Староста Пэнси Паркинсон нервно заламывала себе руки, огрызаясь на любого, кто посмел потревожить их благородие. На самом же деле она просто боялась приступить к решению ставшей перед ней задачи, ибо испугалась, что не может с ней справиться. Но еще больше она боялась ударить в грязь лицом перед одноклассниками. Рядом не было ни Драко, ни декана, да и ситуация сама по себе оказалась слишком нетипичной, чрезвычайной, и мопсовые мозги Пэнси категорически отказывались выдавать что-нибудь дельное. Она могла сколько угодно хвалиться своей чистокровностью и исключительностью перед остальными, но, как только ей предоставился случай доказать эту свою исключительность, она тут же поджала хвост и забилась в нору — перед угрозой все равны, здесь не поможет ни высокое происхождение, ни связи.
Особенно же ее выводила из себя мужская половина факультета, дружно собравшаяся в гостиной — еще раньше мальчики, вследствие особого расположения своих спален, услышали, как что-то грохотало на нижнем уровне подземелий, и поспешили уйти, чтобы случайно не оказаться под обломками стен. Большинство девочек также пришло в общую гостиную, чтобы быть в курсе происходящего и успеть вовремя покинуть общежитие, если вдруг это потребуется. Теперь решение оставалось только за Паркинсон, которая была не в состоянии его принять. Ее всегда раздражало большое количество людей, и еще больше она злилась, что не может уйти к себе в спальню, ибо признает тем самым свое поражение. Старшекурсники, кто недоуменно, а кто скептически, переглядывались между собой, пытаясь успокоить малышей, не рискуя при этом нарываться на гнев старосты.
Вошел вернувшийся с разведки Нотт. Вид его был крайне встревоженный и потрепанный и внушал большие опасения по поводу того, что творится снаружи. Особенно же его беспокоил тот факт, что среди собравшихся в гостиной учеников не было его сестры Иветты, которую он очень любил.
-   Нам нужно уходить, — сухо констатировал он.
-   Что? — спросили все хором.
Слизеринцам казалось чем-то немыслимым покинуть свое общежитие, которое всегда ассоциировалась для них с самым надежным и неприступным местом в Хогвартсе.
-   У прохода, ведущего в нашу гостиную, большой завал, его не удастся быстро разобрать. В остальных коридорах и проходных комнатах, куда мне удалось попасть через провалы в стенах, также имеются немалые разрушения. И они совершены волшебником, причем очень сильным.
-   Хочешь сказать, кто-то бродит по подземельям и разрушает все вокруг? — визгливым голосом спросила Паркинсон, уперев руки в бока и наморщив нос. — Ты еже скажи, что это придурок Поттер со своим дружками предателем крови и грязнокровкой!
-   Их вообще нет в школе! — возразила Дафна Гринграсс, которая всегда отличалась разумным подходом к действительности. — И никто из них не способен сотворить такое!
Несколько стоявших рядом студентов согласно закивали: в тупости идиотов Поттера и Уизли не сомневался никто, а грязнокровка Грейнджер никогда не решится попробовать Темную магию, даже если и сможет выучить пару заклинаний.
-   Тот, кто сделал это, должен хорошо знать планировку наших подземелий, — продолжил Нотт; остальные ученики со страхом переглянулись друг с другом, с неприязнью для себя осознавая, что это мог сделать только слизеринец. — Я слышал его голос, но не разобрал слов: он находится совсем недалеко отсюда и настроен самым решительным образом.
Последние слова Теодора подействовали на студентов змеиного факультета отрезвляюще, и все тут же бросились в холл с фонтаном, под которым находился черных ход. Этот проход был специально предусмотрен на случай экстренной эвакуации, не сообщался ни с какими другими подземными коридорами и, проходя под озером, вел в невысокую готическую башенку, стоявшую у начала пешей дороги в Хогсмид.
Едва последние ученики (Иветты Нотт среди них также не было) оказались в темном и узком туннеле, где сестры Грингасс уже строили всех группами, как раздался еще один, более мощный толчок. Подземелья снова затряслись, с потолка посыпалась пыль и каменная крошка. Снова началась паника, однако Теодор Нотт быстро заставил всех замолчать (Паркинсон к тому времени самоустранилась, Малфой и Бранау были… известно где, а Кайнер и Шенбрюнн куда-то пропали еще когда покинули гостиную перед обедом), и приказал быстро идти вперед. Когда они уже почти перешли на нижний уровень, раздался еще один, более отдаленный толчок. Кто бы это ни был, он был или сумасшедшим, или великим святотатцем, ибо покусился на главную святыню британских магов — замок Хогвартс.
Не обошлось без паники и на факультете Хаффлпафф, общежитие которого располагалось на полуподвальном уровне недалеко от слизеринских подземелий. Впечатлительные хаффлпаффцы всерьез испугались, что по подземельям ходит огромное чудовище, разрушающее все на своем пути. Они боялись как выйти из гостиной, чтобы не попасться неведомому монстру, так и оставаться в ней — ведь чудовище может до них добраться. Вскоре, после того, как подземные толчки начали отдаляться, в гостиную пришла профессор Спраут. Это была простоватая, полная и не очень красивая женщина, однако глаза ее всегда лучились добротой. К ней всегда можно было прийти и рассказать о наболевшем, и она всегда выслушивала и давала полезные советы, но никогда не осуждала. В отличие от Минервы, она не гналась за кубком школы, позволяя своим студентам учиться в меру своих сил, но всегда стояла горой за них и принимала такими, какие они есть, стараясь относиться ко всем одинаково хорошо. И потому ее присутствие подействовало на юных барсучат самым благоприятным образом: дети тут же перестали паниковать и постарались успокоиться — если с ними их декан, значит все будет хорошо, она никогда не оставит их в трудную минуту.
Профессор Спраут пересказала ученикам официальную версию происшедшего, а именно, что по подземельям бродит большой горный тролль, поэтому никто не должен покидать общежитий, пока с ним не разберутся преподаватели. Также она заверила своих подопечных, что все это время, до разъяснения ситуации, она будет с ними и при возникновении крайней опасности, когда стены гостиной уже не будут в состоянии защитить своих обитателей, она выведет их на улицу через черный ход.
Вздохнув, ученики вернулись к своим занятиям, то и дело нервно поглядывая на дверь. Тролль троллем, а домашние задания никто не отменял, особенно профессора МакГонагалл и Снейп. Цокольный этаж сотрясало еще несколько раз, толчки то приближались, то отдалялись, а через некоторое время и вовсе прекратились. Опасность миновала.

 
 
* * *

-   … Основным компонентом большинства медицинских зелий является златоцветник, который произрастает во всех местах, вблизи которых можно обнаружить концентраторы магии. Особенно же любит он расти в лесах, вдали от людской цивилизации…
Лиза Миллер рассказывала гриффиндорцам о свойствах растительных ингредиентов, применяемых в медицинских зельях. Поначалу ее слушали вполуха, воспринимая, как очередную блажь и.о. Уизли Лотара Визерхоффа (ведь что интересного может сказать глупая хаффлпаффка?), однако через некоторое время были вынуждены признать, что “девчонка действительно классно шарит в зельях, не хуже сальноволосого ублюдка Снейпа”, и потому записывали следом за ней лекцию, задавали вопросы. Самой же Лизе показалось, что гриффиндорцы в большинстве своем слишком ленивые и нелюбопытные, и потому их нужно специально мотивировать на получение новых знаний. Зная же, что у представителей львиного факультета столь сильная неприязнь к зельеварению вызвана его преподавателем профессором Снейпом, который “слишком мало объясняет, но слишком много спрашивает” (хотя самой фрейлейн Миллер декан Слизерина внушал немалый страх, она не могла не заметить, что он все-таки дает часть полезных знаний, другое дело, что у некоторых людей эмоции и отношения берут верх над рассудительностью), девушка постаралась, напротив, объяснять все довольно мягко и подробно, не забывая упоминать, в каких книгах можно прочитать об этом. Сам же стиль изложения материала она переняла у Карла Шенбрюнна, сведя наиболее распространенные компоненты в систему “состав-свойства-результат”.
-   … Для зельеваров являются ценными все части этого растения: и корни, и листья, и цветки, которые появляются у него в конце августа и цветут вплоть до наступления тьмы, или Самайна. Корень златоцветника обладает сильным антидепрессантным и нормализующим действием, поэтому его активно применяют для лечения многих психических расстройств. Также оно входит и в состав известного многим из вас Успокоительного зелья. Побочным действием данного ингредиента является снижение активности головного мозга и, как следствие, повышенная внушаемость, снижение способности к восприятию и анализу информации и забывчивость, — студенты быстро записывали к себе в пергаменты сказанное Миллер — вот будет отличный повод обломать Снейпа. — Для устранения этого побочного эффекта корень предварительно перетирают в порошок и в течение месяца вымачивают в теплом спирте, чтобы все вредные вещества перешли в раствор…
-   Лиза, скажи, а откуда ты все это знаешь? — жеманно спросила Лаванда, придирчиво осмотрев свой маникюр.
-   Я собираюсь в дальнейшем поступить в университет, на отделение колдомедицины, чтобы на более углубленном уровне изучать медицинские зелья. Поэтому я читаю много литературы по данной тематике. А еще мне очень помог мой друг Карл Шенбрюнн — именно ему я обязана своими знаниями.
Последнюю фразу она сказала с искренней благодарностью в голосе, а по ее глазам было видно, что с этим человеком связаны самые лучшие воспоминания в ее жизни. И она искренне хотела, чтобы о Карле думали только хорошо.
-   Он же слизеринец, — возразил Дин Томас.
Визерхофф, разбиравший до этого трансфигурацию с пятикурсниками, тут же навострил уши, заметив, с какой неприязнью отозвался о его друге его одноклассник.
-   Ты хочешь сказать, что ты благодарна слизеринцу? — с не меньшим отвращением спросила Джинни Уизли.
-   Карл Шенбрюнн был есть и будет моим другом, на каком бы факультете он ни оказался, и что бы вы про него ни говорили!
Нечасто можно лицезреть, как обычно тихая, милая и покладистая Элиза Миллер, превращается в разъяренную фурию, и сейчас настал именно такой момент. Красивые голубые глаза, напоминавшие воды горных озер, внезапно потемнели и теперь напоминали штормящее море, кровь прилила к щекам, губы вытянулись в тонкую, напряженную линию, нахмурились брови, а сама девушка казалась теперь выше ростом и внушала страх, напоминая разъяренную медведицу, готовую порвать за своего детеныша. Несмотря на то, что она приняла предложение Лотара и теперь считалась его невестой (хотя их помолвка еще не была скреплена магией), она все равно считала Карла своим лучшим другом и продолжала с ним общаться, как прежде. Она знала его уже много лет и видела его в самых разных ситуациях, и потому не могла допустить чтобы кто-то просто так заочно оскорбил его только лишь за принадлежность к якобы плохому факультету, ибо это было осквернение их светлой, ничем не испорченной дружбы, его жертвы ради ее счастья.
-   Никогда. Не смейте. Говорить плохо. О Карле Шенбрюнне. Вам ясно?! — в глазах ее сверкнул огонь праведного гнева, а рука, в которой оно держала волшебную палочку, поднялась вверх, так что большинству гриффиндорцев осталось лишь тупо закивать и отступить назад — с разгневанными хаффлпаффками лучше не спорить.
-   Лиза… — Визерхофф в два шага преодолел разделявшее их расстояние и взял девушку за плечи, но даже при взгляде на него в ее глазах продолжали полыхать золотисто-рыжие языки пламени, которые, однако, постепенно успокаивались. — Карл Шенбрюнн и мой друг тоже, — сказал он, обратившись к аудитории, — и я также знаю его много лет, задолго до того, как Шляпа Основателей распределила нас на разные факультеты. Но вы ничего о нем не знаете, поэтому, пожалуйста, не судите о человеке только лишь по его факультетской принадлежности или статусу крови.
Неожиданно проход, охраняемый Полной Дамой, распахнулся, и в гостиную вошла профессор МакГонагалл вместе с несколькими учениками, которых она выловила в коридорах и библиотеке. Вид у нее был крайне встревоженный и обеспокоенный, какой обычно бывал в те смутные времена, когда в школе происходили таинственные нападения на учеников, или же когда сбежавший из Азкабана Сириус Блэк ошивался вокруг Хогвартса. Визерхофф и Миллер тут же оказали почтение преподавателю, следом за ними то же самое повторили все остальные студенты Гриффиндора.
-   В Хогвартсе объявлена чрезвычайная ситуация, — громко сказала профессор МакГонагалл, развернув свиток с официальным приказом и окинув собравшихся пристальным взглядам. — В подземелья замка забрался горный тролль, в связи с чем студентам строго-настрого запрещается покидать факультетские гостиные до окончания этого дня. Старосты обязаны разыскать находящихся в коридорах студентов своих факультетов и вернуть в гостиные. Новости будут сообщаться по мере изменения ситуации. В настоящий момент на борьбу с троллем послано несколько преподавателей.
Ученики стояли с изумленными глазами и открытыми ртами. Это ж надо, тролль в подземельях! Да он там все погромит! Обитатели Гриффиндорской башни и раньше чувствовали какие-то далекие, слабые толчки, но не придавали этому значения: во-первых, далеко; во-вторых, это опять какой-нибудь слизеринец (чтоб ему пусто было) дурью мается, темную магию практикует (они даже не подозревали, как была близка данная версия к правде); а в-третьих, если это все-таки тролль, то он тупо погромит Слизерин (так этим змеям и надо), а до гриффиндорской башни не дойдет — потому что тупой.
Визерхофф же лишь недоуменно наморщил лоб. “… на борьбу с троллем послано несколько преподавателей.” Профессор МакГонагалл здесь, профессор Снейп (хотя Лотару он не нравился, он не мог не признать, что профессору будет нетрудно справиться с таким объектом, как тролль) отсутствует непонятно где. Остаются только профессор Флитвик, профессор Спраут и директор. Профессор Спраут не показалась ему годной на роль боевого мага, хотя… и посмотрел на стоявшую рядом с ним Лизу, которая вновь превратилась в милую застенчивую девочку. Директор Дамблдор… судя по тому, как он отослал Поттера, Уизли и Грейнджер выполнять какое-то непонятное задание за пределами школы, можно предположить, что он предпочитает решать возникшие проблемы через кого-то, следовательно, сражаться с троллем он тоже сам не будет. И это директор лучшей в Европе школы чародейства и волшебства?! — парень едва удержался от того, чтобы хлопнуть себя по лбу рукой.
-   Тролль! Тролль! — радостно завопил Колин Криви. — Я хочу с ним сразиться! Я хочу быть похожим на Гарри Поттера!
-   Боюсь, нет, мистер Криви, — строго ответила декан Гриффиндора. — Вы еще являетесь несовершеннолетним, а с взрослым троллем может справиться далеко не каждый маг. Не забывайте, есть приказ директора Дамблдора. Мистер Уизерхофф, — обратилась она к немцу, что здесь делает мисс Миллер? Она же с Хаффлпаффа.
-   Фрейлейн Миллер — моя подруга, и я пригласил ее помочь с выполнением домашних заданий по зельеварению, — сказал Лотар, с вызовом посмотрев в лицо преподавателю, — и она останется здесь вне зависимости от того, с какого она факультета. Ведь в подземельях сейчас тролль?
Никогда еще, за все время пребывания в Хогвартсе, да и в Англии в целом, Лотар Визерхофф не был так мало похож на гриффиндорца.
-   Вы мне указываете, мистер Визерхофф? — на лице преподавателя трансфигурации было нарисовано выражение полнейшего шока.
-   Нет, профессор МакГонагалл, я всего лишь констатирую факт…

 
 
* * *

-   Ассбьорн?
-   Да?
-   Ты уходишь?
-   Да, в Западную башню.
-   А разве Кайнер знает про выручай-комнату? — с нотками скепсиса в голосе спросил Майкл Корнер, державший под мышкой несколько книг.
Корнер, как и часть его товарищей по факультету с нынешних шестого и седьмого курсов, принимал два года назад участие в нелегальном кружке Поттера, проводившемся именно в этой комнате. И ходили весьма странные слухи о том, как вообще ее нашли. Записки с временем и местом первого собрания разослала, естественно, Грейнджер, с помощью своих заколдованных галеонов. А вот как узнала сама Грейнджер, а заодно Поттер и Уизли, и составляло суть вопроса. Одни считали, что Поттер нашел выручай-комнату на своей чудо-карте. Другие — методом тыка, обойдя все помещения в Хогвартсе. Третьи — что Грейнджер перерыла всю библиотеку, в том числе и Запретную секцию (хотя почти все представители вороньего факультета занимались тем же самым и ничего не нашли). А четвертые — что им подсказал тот свихнутый эльф, который с недавнего времени работает на кухне. Но Кайнер учится в школе всего неделю, на заядлого книгочея или любительницу обследовать не похожа, да и физически невозможно перечитать за такое короткое время все книги в библиотеке или обойти такой огромный замок, как Хогвартс. И как она смогла вообще узнать о существовании выручай-комнаты, если вообще практически не общалась ни с кем из бывшей “Армии Дамблдора”.
-   Да, знает. И нет, я не буду тебе говорить, как именно, так как сам не знаю, — холодно отрезал Фольквардссон.
-   Извини, Ассбьорн, я понимаю, что это не мое дело, — взял слово Терри Бут, который всегда ходил вместе с друзьями Майклом Корнером и Энтони Голдстейном (которого, по понятным причинам, с ними сейчас не было), — но, по-моему, эта Кайнер немного не в себе.
Зря он это сказал, ибо тут же получил предупреждающий, ледяной взгляд Фольквардссона и был теперь готов провалиться сквозь землю.
-   Я знаю ее не очень хорошо, и потому не могу объяснить для себя ряд ее поступков и суждений. Ты же не знаешь ее вообще и потому не вправе осуждать только лишь за кажущееся странным поведение, — грозно ответил Фольквардссон, практически просверлив взглядом несчастного Бута.
-   Ассбьорн, извини, пожалуйста, я не хотел никого обижать, а всего лишь предложить на что-нибудь отвлечься, — принялся неуклюже оправдываться Терри.
Практически весь седьмой курс Равенкло знал, что гордый Ассбьорн Фольквардссон запал на магглорожденную немку со Слизерина. Вслух об этом не говорили, но так же не могли понять, на что там можно было запасть: умная — да, не уродина — да, но и не писаная красавица; характер — резкий и конфликтный; ведет себя странно, не настолько, как Лавгуд, конечно, но определенно у нее не все дома; да и взаимностью она не отвечает, близко к себе не подпускает.
-   Я сам в состоянии позаботиться о себе и решить свои же проблемы, — сказал швед не терпящим возражений тоном, ясно давая понять Корнеру и Буту, что не намерен больше говорить о Кайнер. Его не следует злить.
-   А я видела, как Кайнер сегодня шла по коридору под руку с Шенбрюнном, — вставила свою шпильку Мэнди Брокльхерст, до которой долетали обрывки мужского разговора, — и им обоим было очень весело, — и, поправив прическу, вернулась к чтению.
Только выдержка и самообладание Фольквардссона, прошедшего суровую школу Дурмстранга, не позволили ему глупо открыть рот и изобразить выражение полнейшего разочарования на лице. Напротив, оно сделалось еще более холодным и непроницаемым, напоминая твердую скалу, которой не страшны никакие волны.
-   А вы куда шли? — как ни в чем не бывало, сменил тему Ассбьорн.
-   В Больничное крыло — навестить Энтони и принести ему новые книги, — ответил Корнер. — Не хочешь присоединиться?
-   Буду рад составить вам компанию, — и трое парней направились к выходу из гостиной Равенкло.
Толчок, еще один. Задрожала мебель, задребезжали стекла в частом переплете. Ученики испуганно повскакивали с мест. Неужели землетрясение? Слабые, далекие толчки из-под земли раздавались и ранее, с большим промежутком времени, и юные вороны отнеслись к этому с некоторой иронией — наверное, опять слизеринцы у себя в подземельях практикуют темные заклинания, как это было в пятницу. Только вот почему из-за их прихоти должны страдать все остальные обитатели замка?
-   Спокойно-спокойно, — сказал вошедший в гостиную профессор Флитвик, — немедленно вернитесь на свои места.
Следом за ним показалась группа студентов, которых, по-видимому, выловили в библиотеке.
Одну руку декан Равенкло поднял в примирительном жесте, выставив вперед ладонью, а в другой держал развернутый свиток.
-   В Хогвартские подземелья забрался горный тролль, в связи с чем в замке объявлено чрезвычайное положение. Ученикам категорически запрещается покидать общежития факультетов до завтрашнего дня. Нам с профессором МакГонагалл поручено обезвредить тролля. Новости будут сообщаться по факту изменения ситуации.
Тролль… в подземельях… Теперь в голове у Ассбьорна все сложилось в целую картину: Анна с Карлом ушли из Западной башни, в которую отправились вместе (о том, чем они там могли заняться, он упорно старался не думать), раньше планируемого времени и встретились в подземельях с неожиданно вернувшимся Бранау, и между ними завязался бой. Бранау вряд ли станет использовать какие-нибудь безобидные заклинания, каким учат в большинстве магических школ, отсюда и подземные толчки. И хотя он понимал, что Карл далеко не слабый маг, да и Анна может пустить в ход свой небольшой арсенал проклятий и элементальную магию, он тем не менее опасался за исход дуэли: Анна еще слишком неопытна, а Шенбрюнн связан с Бранау кровными узами, что сильно сдерживало его возможности в битве. Фольквардссон не знал, имеют ли Бранау влияние на Шенбрюннов, и если да, то насколько сильное, однако в последнем случае Карл мог выйти из битвы, чтобы не получилось, будто он сражается за грязнокровку, — Ассбьорн едва не скривился при этой мысли у себя в голове, — и, следовательно, достоин изгнания из рода, что часто бывает характерно для древней магической аристократии или же для молодых династий, желающих выпендриться перед всеми остальными.
-   Профессор? — Ассбьорн поднял руку.
-   Да, мистер Фольквардссон.
-   Я думаю, что смог бы справиться с этой задачей. И мне кажется, что это не горный тролль, — уверенно заявил семикурсник.
-   Мы в курсе, мистер Фольквардссон, что вы получили великолепный опыт ведения боев в Дурмстранге, но приказ директора касается абсолютно всех студентов Хогвартса, — строго сказал Флитвик и покинул гостиную.
Расстроенному же своей неудачей Ассбьорну не оставалось теперь ничего другого, кроме как ждать и надеяться. А башню вороньего факультета вновь сотряс очередной подземный толчок.

 
 
* * *

… Филеас и Минерва быстро шли в сторону подземелий, вернее, быстро шла сама Минерва, а маленький Филеас едва поспевал за ней своей семенящей походкой. Планировку подземелий каждый из них знал изрядно плохо, ибо в бытность свою студентами никто из них не заходил дальше практикума по зельеварению, так что обоим профессорам еще долго пришлось петлять по извилистым, то поднимающимся, то опускающимся коридорам, чтобы хоть что-нибудь найти. По пути им встречались завалы из бывших каменных кладок и колонн, дыры в стенах, выбоины в полу, и все это определенно носило следы магии, человеческой магии, зато противного мерзкого, характерного для троллей запаха нечистот, который можно было учуять за милю, не было и в помине. У обоих преподавателей засосало под ложечкой — нужно быть одновременно очень сильным и жестоким волшебников, чтобы сотворить все это. И на эту роль подходили всего двое “людей”: Беллатриса Лестранж, в девичестве Блэк, и его темнейшество, Лорд Судеб, он же Лорд Вольдеморт, он же Вы-сами-знаете-кто, он же Тот-кого-нельзя-называть. Но если бы кто-то из них посмел явиться в Хогвартс, то уже вся школа, и прежде всего, директор, стояла бы на ушах, а учеников пришлось бы немедленно эвакуировать. Но если не Тот-кого-нельзя-называть и не мадам Лестранж, тогда кто? Флитвик вспомнил слова своего студента: “… мне кажется, что это не горный тролль” Неужели у него есть какие-то догадки на этот счет. Впрочем, удивляться здесь нечему — Ассбьорн — очень умный мальчик и, в отличие от большинства своих ровесников, рассуждает очень зрело. Они с Минервой на слово поверили Альбусу и приняли меры, и никто из них не задумался над тем, как в принципе горный тролль мог появиться в Хогвартсе, разве только что кого-то из преподавателей (но не их самих) или учеников (но не с их факультетов) околдовали “Imperio”.
Где-то совсем рядом, в параллельном коридоре, раздался огромнейшей силы взрыв, подземелье сотрясло, и оба преподавателя, забившись в ближайшую стенную нишу, упали ниц, закрыв головы руками от падающих с потолка камней. Когда же ударная волна прошла, Флитвик со всей мочи вцепился в МакГонагалл, и профессора со всей мочи бросились к кабинету директора, едва не заблудившись на обратном пути. Но и там их ждало разочарование: хотя слизеринцев в Хогвартсе не любил никто, кроме декана Слизерина, тем не менее, это были дети, ученики, и им тоже нужно было помочь, однако Альбус, закинув в рот очередную лимонную дольку и погладив шелковистую белую бороду, с безмятежным выражением лица ответил, что им следует дождаться Северуса, прежде чем предпринимать какие-либо активные действия, так что обоим деканам не оставалось ничего более, кроме как еще раз проверить общежития своих факультетов и надеяться на то, что никто из детей не пострадал.

 
 
* * *

Лапина бежала по коридору что есть мочи, возвращаясь назад, на нижний уровень подземелий, а у нее за спиной тут же обваливались балки и каменная кладка, разрушаемая ударной волной. Повернула за угол. Остановилась, отдышалась. Пора было включить голову. Итак, Бранау настроен во что бы то ни стало убить ее. Для этого он разъединяет их с Карлом, что вполне очевидно: с одним противником намного удобнее сражаться, чем с двумя, к тому же, против Карла, как чистокровного и, по ходу дела, своего родственника, он не сможет применить весь тот спектр поражающих заклятий, как против нее. Бранау сейчас идет за ней, и ей придется сражаться с ним в одиночку, во всяком случае, какое-то время. Соответственно, ей необходимо: во-первых, не допустить те же ошибки, что и в прошлый раз; во-вторых, — придумать что-нибудь, что нейтрализует Бранау на долгое время, хотя бы для того, чтобы успеть рассказать все Снейпу, но при этом не активирующее арканы, которых у него может быть вагон и маленькая тележка.
Проход, в котором девушка пряталась от ударной волны, оказался тупиковым и напоминал, скорее, вытянутую вдоль стенную нишу, в которой ее легко можно найти и загнать в угол, и потому она поспешила найти себе другое, более надежное укрытие.
-   Tormenta!
-   Thorax! — Анну спасло исключительно неумение Бранау пользоваться невербальными заклинаниями, а также собственная реакция, выработанная на тренировках у Снейпа.
-   Putulentia viscerum! Incendo!
Scutum! *Potentiam ignis impero: libera me de inimico mea (17)!*
Огонь тут же закружился яркими кольцами вокруг палочки Кайнер и мощной расходящейся спиралью атаковал своего же создателя. Бранау не смог придумать ничего другого, кроме как применить арканический щит. Именно в этот момент у него возникло смутное подозрение, что грязнокровка не так проста, как ему казалось сначала.
 
 Ретроспектива…
Вечер среды, гостиная Слизерина, он переводит на английский украденное у Геннингена личное дело Кайнер. Идиоты Крэбб, Гойл и Буллстоуд тупо ржут над каждым словом. Паркинсон возмущается, что это грязнокровка делает на факультете благородного Салазара Слизерина, а строптивая Дафна Гринграсс высказывает свое мнение, которое совершенно не положено иметь чистокровной волшебнице:
-   Судя по тому, как она отвечала вчера и сегодня на уроках, она не такая уж и дура. По всей видимости, этот Гюнтер Штольц ее научил чему-то.
И еще:
-   Скорее всего, она полукровка, — это уже Астория, — то есть кто-то из ее предков был волшебником, но между ним и ею были только поколения магглов. Простые магглокровки в Слизерин не попадают. И потому, как она держится, нельзя сразу сделать заключение, что она магглорожденная.
-   Если и были, то предатели крови какие-нибудь, не лучше Уизли, — снова Паркинсон.
Конец ретроспективы.
 
 Тогда Генрих Бранау, как и многие его одноклассники восприняли слова сестер Гринграсс лишь как проявление либеральных политических взглядов, не подобающих дочерям древнего чистокровного рода. Что же использовала в настоящий момент Кайнер, если не аркан? Но арканами владеют только чистокровными, а она к их числу точно не относится, иначе он бы знал ее…
-   *Lumen maximum ac igni potens (18)!* — получи!
-   Des bluetes schilt (19)! — сделал палочной надрез на ладони, и из вырвавшихся оттуда капель крови образовалась красивая темно-красная паутина, поглотившая посланный в ее создателя поток яркого, огненного света.
Последнее заклинание Кайнер привело Бранау еще в большее недоумение, ибо очень сильно походило на то арканическое заклинание, которым он недавно устроил взрыв в верхнем коридоре. Это же святотатство! Про то, что грязнокровки не могут использовать арканы в принципе, Генрих в данный момент благополучно забыл.
-   Как смела ты, мразь, посылать в меня заклинание, принадлежащее моей же семье?!
Сейчас характер Генриха фон Бранау, выходца древнего чистокровного рода и истинного арийца, мало чем походил на нордический.
-   А ты не ставил на него копирайт! — хищно улыбнувшись, ответила Лапина, готовая в любой момент отразить нападение.
Анна же с досадой для себя осознала, что если бы использовала элементальную магию в прошлый раз, то смогла бы отделаться горазда меньшими потерями и большими результатами. Какой смысл следовать советам Снейпа и скрывать свои способности, если элементальная магия — это единственное, что она может противопоставить арканам сильных чистокровных волшебников?
-   Avada Kedavra Explosio!
От грязнокровки теперь не должно остаться и следа, а он докажет Темному Лорду, что он — достойнейший из всех, и Темный Лорд будет обязан принять его предложение.
-   *Aer contractum!* — мысленно произнесла девушка, выполнив витиеватое движение палочкой, и устремив полный ненависти и отчаяния взгляд на движущуюся прямо на нее ярко-зеленую вспышку, воздела руки, точно в молитве, но вовсе не о прощении бесчисленного множества своих грехов.
-   Правильно! Помолись перед смертью, грязнокровка! — как издалека, слышался издевательский, глумливый голос Бранау.
-   *Te precor, Terra, quae das omnibus vivis vitam: de perditione salva nos (20)!*
Анна упала на четвереньки, тяжело дыша — заклинания магии земли считались одними из самых мощных и требовали наибольших затрат энергии из всех элементальной магии, ибо обладали огромной одновременно и созидающей, и разрушающей силой. Тело сотрясла продолжительная мелкая дрожь — то ли от магического истощения, то ли от возобновившегося постэффекта “Tormenta”. И, в то же время, показалось девушке, из земли она словно черпала силу, ощущая, как сквозь ее пальцы проходят странные мелкие импульсы.
Подняла глаза — из-под развороченных каменных плит поднялись клубы темные, зелено-коричневые завитые клубы тумана, которые как бы обволокли и поглотили двигавшуюся прямо на них волну взрывного смертельного проклятия, мгновенно разлетевшись в стороны. Замок сотряс изнутри мощный толчок, и дуэлянтов накрыло ударной волной.

 
 
* * *

Ассбьорн сидел в углу у книжного шкафа и читал “Чуму” Альбера Камю, найдя сие произведение весьма подходящим к данной ситуации. Экзистенциальное переживание событий, на ход которых невозможно повлиять… или все-таки возможно? Юноша снова огляделся по сторонам. Уютная синяя гостиная была до отказа забита учениками, которых выгнали из библиотеки. Среди них оказалась даже парочка хаффлпаффцев и трое слизеринцев с разных курсов, которые, видимо, не поладили с остальными и потому оказались вне своих общежитий. Много людей, слишком много… Нет, Ассбьорн Фольквардссон не был мизантропом, хотя и предпочитал шуму толпы спокойствие и тишину. Несколько раз он уже проверял общие спальни, но и там обязательно кто-то был, а ему нужно было, чтоб никого не было, чтобы никто не увидел, как он покинет гостиную весьма странным и необычным способом.
Мыслями он был не здесь, и глаза несколько раз пробегали по одной и той же строчке, никак не фокусируясь на буквах, которые мозг не хотел превращать в слова, а потом в предложения. Он должен быть сейчас не здесь, а там, в темных подземельях, он должен отстоять, спасти ее… О том же, что Анна вообще могла погибнуть, он упорно старался не думать.
Раздался очередной толчок, башню снова затрясло. Но это было не обычное землетрясение, вызванное взрывом или ударной волной, но, кроме Ассбьорна Фольквардссона, никто больше не заметил этого. Приложился ладонями к стене, и тут же почувствовал, как по холодным каменным плитам вниз перетекают потоки теплой энергии. Они были достаточно слабыми, но, тем не менее, ощутимыми и оплетали все вокруг. Магия земли, догадался он. Мелкие канальцы словно присосались к его рукам и теперь выкачивали силу и из него тоже, причем гораздо быстрее, чем из окружавших их камней. Пусть… природа живая всегда отдает больше, чем природа неживая, ибо в ней жизнь. Заклинание должно быть очень мощным (впрочем, магию земли в целом нельзя назвать слабой), раз оно вытягивает магию практически из всего замка и сопровождается взрывом в конце. Это или заклинание Призыва, или Гравитационный разрыв...
Голова немилосердно кружилась, и мозг готов был вот-вот объявить забастовку. Пора было обрывать связь, но, чем сильнее он пытался оторвать от стены ладони, тем большими импульсами выкачивалась из него энергия. Дальше-дальше, еще чуть-чуть… ведь всякое поле действует лишь на некотором конечном расстоянии… Только бы Анна осталась жива…
-   О, смотрите, дурмстранговец со стенкой обнимается! — захохотал кто-то из студентов младших курсов, ткнув в семикурсника пальцем.
Рядом с ним рассмеялось еще несколько ребят. О том, что, они, казалось, уже позабыли.
-   Нет, он чувствует землю, чувствует, как она отдает свои силы… — сказала Луна своим потусторонним голом; она говорила так спокойно и безмятежно, будто это совершенно обычное явление — чувствовать магию земли, так же, как видеть нарглов, мозгошмыков и морщерогих кизляков.
Снова раздался глупый смех, только потешались уже над Лавгуд, однако Фольквардссон не обратил на них никакого внимания и, кое-как отлепившись от стены, лишь наградил злобным взглядом лупоглазую блондинку с редисками в ушах и, слегка пошатываясь, широкими шагами направился к выходу.
-   Куда это вы направились, молодой человек? — строго спросил Флитвик, с которым юноша едва не столкнулся в дверях. — В вашем-то состоянии? Что вы сделали?
-   Да он со стеной тут обнимался, — заговорили остальные ребята.
-   Немедленно сядьте, мистер Фольквадссон. Вам необходим отдых, — не терпящим возражений тоном приказал декан. — Иначе мне придется снять с вас баллы за попытку нарушить приказ.
Однако Ассбьорн готов был послушаться и без угрозы штрафа. Он чувствовал себя слабым и разбитым и слишком устал, чтобы пытаться возражать — только уселся обратно в кресло и накрылся пледом, хотя было еще не холодно. Он отдал слишком много сил на слияние с чужой элементальной магией и только теперь осознал, что в таком заторможенном состоянии вряд ли смог бы составить конкуренцию Бранау. Анна должна справиться сама, она справится…
Землетрясения прекратились, все закончилось, и после двух часов напряженного ожидания и бескопокойства, и через некоторое время гостиная Равенкло погрузилась в типичную для нее “библиотечную” тишину.

 
 
* * *

-   Sectumsempra! — едва встав на ноги и осознав происшедшее, выкрикнул Бранау — этому мощному темному проклятию, наносящему смертельные раны жертве, его специально обучил декан по просьбе Темного Лорда.
Он по-прежнему не понимал, что за странные, похожие на арканические заклинания вдруг начала применять грязнокровка, и это раздражало его все больше и больше. О том же, что грязнокровка может оказаться вовсе не грязнокровкой, и он совершит преступление перед лицом магии, убив ее, он усиленно старался не думать, загнав сию мысль в самую глубь сознания.
-   *Aer contractum! — Лапина успела подняться исключительно потому, что ее почти не задело ударной волной, что позволило ей остаться в сознании. — Everto statum fluidose! (21) * — Бранау, не друживший с невербальными заклинаниями и потому не успевший вовремя поставить щит резко отлетел назад, пару раз перекувыркнувшись в воздухе. — Aegis Palladis! — и почти достигшая девушки замедленная “Sectumsempra” полетела назад, к своему хозяину.

 
 
* * *

Волна взрывного смертельного проклятия с огромной скоростью распространялась по подземным коридорам, и Карл считал в определенной степени чудом, что нашлась глубокая стенная ниша, где он моментально спрятался, для надежности укрывшись мощным арканическим щитом. Ему еще ни разу не приходилось участвовать в серьезных магических поединках, тем более, на “пересеченной местности”, где есть реальный шанс погибнуть. Прошлые стычки с Бранау в их старой немецкой школе, когда даже палочку приходилось далеко не всегда поднимать, казались теперь цветочками, небольшой, легкой разминкой по сравнению с тем, что ему пришлось пережить сейчас. В старой школе всегда можно было рассчитывать на своевременное вмешательство учителей, здесь же — только на собственную предприимчивость и изворотливость.
Картина же увиденного им, когда все закончилось, едва не повергла юношу в шок: валяющиеся повсюду дымящиеся обломки, куски застывшей лавы, полуразрушенные стены, заваленные коридоры, — все это сильно напомнило ему фотографии разбомбленных во время Второй мировой войны городов, которыми пестрели все учебники истории. Им тогда много рассказывали о вине Германии и Гриндевальда, в частности, перед всем человечеством, призывали покаяться и сделать все, чтобы такого не повторилось вновь, созидать, а не разрушать. И многим, и магглорожденным, и чистокровным, было тогда страшно и стыдно за это огромное и черное пятно на истории своей страны, многим, но не Бранау…
Какое-то время Шенбрюнн молча шел по коридору, постепенно уходящему вниз широкими ступенями, вернее, тем, что от них осталось, освобождая с путь от мелких завалов с помощью магии и внимательно оглядываясь по сторонам, не забывая при этом использовать заклинание обнаружения человека. Раздался слабый свист справа, а затем, когда Карл прошел немного дальше, — голоса, выкрикивающие заклинания. Быстрый спуск вниз, и Бранау в очередной раз произносит: “Avada Kedavra Explosio!”. Узкий коридор сотрясается от мощной ударной силы заклятия, сносящего все на своем пути, но, к удивлению парня, все разрушения ограничились лишь небольшим количеством упавшей с потолка штукатурки и развалившейся уже до конца каменной кладкой. Произнесены последние заклинания, и наступает странная, давящая тишина. Воздух как-то неестественно сжат и уплотнен, как будто вокруг находится великое множество концентраторов магии. Или же это Анна применила свой “Aer contractum”? Выставил на всякий случай “Protego firmiter” — в такой обстановке крайне сложно определить наличие других действующих заклинаний. Повернул направо — и левую руку, грудь и живот тут же поражает неизвестное проклятие, равное по силе и действию сразу нескольким “Seco”.
Карл опустился на пол, как подкошенный, стараясь изо всех сил терпеть острую ноющую боль. Кровь вытекала очень быстро, однако никакие пришедшие ему в голову медицинские чары не могли остановить ее и залечить раны. Вскоре мозг перестал выдавать что-то дельное, фиксируя лишь текущую действительность, все члены онемели, перед глазами поплыли неровные темно-зеленые пятна, которые становились все больше и расплывчатее, пока сознание не погрузилось во тьму…

 
 
* * *

Лапина медленной, шаркающей походкой подошла к лежавшему без сознания Бранау. Под ногами хрустели мелкие осколки камней, тело все еще била мелкая дрожь, силы были уже на исходе. Бой закончен, она победила… один на один. Но от осознания этого факта наступило всего лишь опустошение, а не радость. Ей была ни к чему эта победа, ей было важно, чтобы ее просто не трогали и оставили в покое. Хотелось просто опустить руки и завалиться здесь же на пол…
Генрих, промычал что-то нечленораздельное, напомнив о своем присутствии. По-видимому, он уже начал приходить в себя, но еще не до конца осознавал, что с ним произошло, и где он находится.
-   Stupefac! Лежать! — вот так, чтоб не очухался в ближайшее время. И: — Oblivisce! — чтобы не разболтал Лорду про лабораторию.
То, что она бьет лежачего, ее интересовало в последнюю очередь в данный момент. Нужно было как можно быстрее найти Карла. Тот же факт, что вышеупомянутый молодой человек практически не помог ей в дуэли, не особо коробил девушку: во-первых, она теперь точно знает, что в состоянии сама справиться с очень сильным противником, к тому страдающим маниакальной идиосинкразией в ее адрес; во-вторых, Бранау и Шенбрюнн вроде как приходятся друг другу родственниками, во всяком случае, первый не один раз упоминал некую “бабушку Вальпургию”, следовательно, Карл мог бы столкнуться далеко не с самыми приятными для себя последствиями, если бы “завалил” дорогого родственничка. А Анне не хотелось, чтобы из-за нее он поссорился с семьей или вообще как-то пострадал…
Исходившее от палочки холодное белое сияние осветило пространство за свалившимися в кучу обломками тяжелых, массивных колонн, и перед девушкой предстало самое страшное зрелище, какое ей когда-либо доводилось пережить за всю ее недолгую и не слишком насыщенную жизнь. И подземелья вновь сотряслись, только уже не от взрывного проклятья, а от громкого и отчаянного женского крика:
-   НЕЕЕЕЕЕТ!
 
 1) (лат.) Убиваю изнутри!
2) (лат.) Сжатый/уплотненный воздух!
3) (лат.) Остолбеней посредством потока!
4) (лат.) Щит!
5) (лат) Разрушаю состояние!
6) (лат.) Панцирь!
7) (лат.) Щит Паллады!
8) (лат.) Гниение плоти!
9) (лат.) Пытка/мучение!
10) (лат.) Призываю свою волшебную палочку!
11) (лат.) Призываю волшебную палочку Генриха!
12) Механизм электрофильного замещения в ароматике: для тех, кто сохранил остаточные знание по органической химии после школы или института.
Картинка с механизмом здесь: http://i045.radikal.ru/1109/83/c0f4dc39481c.jpg

13) (лат.) Панцирная сфера!
14) (др.-арам./лат.) Убиваю словом и взрывом!
По действию аналогично тому заклятию, которым Питтегрю убил двенадцать магглов и разворотил всю улицу.
15) (лат.) Тьма, в душах здесь находящихся сущая, приди в тумане темном!
16) (ср.-верх.-нем.) Светлый огонь погибели!
Я не уверена на счет правильности составленного предложения, но слова честно стащила из средневековых текстов.
17) (лат.) Силою огня повелеваю: избави меня от врага моего!
18) (лат.) Свет наибольший и огнем сильный!
19) (ср.-верх.-нем.) Щит крови!
20) (лат.) Тебя молю, Земля, дающая всему живому жизнь: от гибели ты нас спаси!
21) (лат.) Разрушаю состояние потоком!

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 23. Письма

  “М-ру Эрхарду Рихарду Шенбрюнну, Грюненхоф, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.
   Мистер Шенбрюнн, как декан факультета Слизерин, куда был распределен ваш сын Карл Шенбрюнн, с огромным сожалением вынужден сообщить вам о его поведении, не достойном чистокровного волшебника, которое заключается в неповиновении прямым приказам учителей, неуважении к учителям, нарушении правил школьного общежития, а также общении с неблагополучными элементами магического сообщества. Поскольку до этого репутация вашего сына значилась как “безупречная”, я не стану заносить сии примечательные случаи в его личное дело, но лишь на том условии, что это больше не повторится. А посему вам надлежит принять от вашего сына письменную клятву о том, что в дальнейшем он обязуется неукоснительно соблюдать школьные правила, а также приказы школьного руководства, и копию отослать мне.
   С уважением, декан Слизерина, профессор зельеварения Северус Тобиас Снейп. 8 сентября 1997 года, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.”

 
 
* * *

 
   “Драко Люциусу Малфою, факультет Слизерин, Хогвартс.
Драко, мы с твоей матерью весьма огорчены твоим поведением. Я не говорю про то, что произошло в Лестранж-холле. До меня дошли слухи, что ты не только умудрился проиграть по количеству баллов какой-то грязнокровке, но еще и нарваться на отработку, и лишиться значка старосты факультета. И это после того, как утром второго сентября ты пьяным ввалился в Большой Зал. Не слишком ли много для одной недели? Неужели ты, наследник древнего чистокровного рода, ведущего свою историю еще со времен Мерлина, не удосужился усвоить такие понятия, как “честь дома” и “честь семьи”, и все наши с твоей матерью усилия пропали туне? Почему ты, будучи Малфоем, позволяешь, чтобы тобой руководили? Не удел ли это гриффиндорцев — вечно попадать в неприятности? Очевидно, твоя вражда с Поттером оказала на тебя слишком плохое влияние. С этого дня я запрещаю тебе всяческое общение с Поттером и его друзьями, а также грязнокровкой Кайнер, будь то даже попытки указать твари ее место, ибо даже это ты не можешь сделать нормально. Я крайне разочарован тем, что у меня вырос такой глупый наследник, который не умеет думать собственной головой и просчитывать события на много шагов вперед, чем всегда славились Малфои. В наказание я отныне лишаю тебя всех средств, которые хранятся в твоих личных сейфах. Они сумеют найти себе более достойное применение, раз наследника древнего рода Малфоев не беспокоит репутация его семьи.
Лорд Люциус Абрахас Малфой, сентября 8-го дня, 1997 года, Малфой-мэнор.”

 
 
* * *

 
   “Дорогие папа и мама, у меня все хорошо. Несмотря на то, что прошла всего одна неделя, нас уже морально готовят к экзаменам и очень много задают на дом, но я все успеваю и еще помогаю с уроками Гарри и Рону. В этом году профессор Снейп снова ведет зельеварение — я вам уже говорила, что должность преподавателя ЗОТИ проклята, и никто не задерживался на ней дольше года. Просто в этот раз профессор Слагхорн, который вел у нас зельеварение в прошлом году, отказался от кафедры (говорят, что не поладил с директором Дамблдором, который нанял его на работу). Нового преподавателя ЗОТИ уже нашли, но его не будет еще целую неделю.
   В этом году к нам в Хогвартс для обмена знаниями прибыли иностранные студенты. Один из них, Лотар Визерхофф, попал к нам в Гриффиндор. Он очень умный и ответственный и часто помогает мне с обязанностями старосты, а также с кружком по домашним заданиям. И любимые предметы у него такие же, как у меня: нумерология и трансфигурация. И еще мне очень нравится, что, хотя он чистокровный, причем из какого-то древнего рода, он не считает себя лучше других, не хвастается и не унижает остальных учеников, как это желает Малфой из Слизерина.
Они все, иностранные студенты, какие-то необычные. Когда к нам три года назад на Турнир трех волшебников приезжали студенты из Бобатона и Дурмстранга, это не было так заметно. Они просто воспринимались как другие, и все. А эти — именно как необычные. Все-таки они живут вместе с нами в общежитиях, ходят вместе на занятия, участвуют в досуге и т.д., и потому их “необычность” сильно заметна. Несмотря на то, что все они попали на разные факультеты, они всегда держатся вместе. У меня даже складывается впечатление, что они даже знают больше чем мы. Я понимаю, конечно, что в их стране специально отбирали лучших из лучших, но все равно как-то обидно, ведь многие из нас считали Хогвартс лучшей в Европе школой чародейства и волшебства. Практически не было еще того задания, с которым никто из них еще не справился. Тот же Визерхофф, например, гораздо меньше времени, чем я тратит на разучивание новых заклинаний или решение задач по нумерологии, но профессора не ставят ему из-за этого меньше баллов. А ведь это несправедливо: почему на достижение тех же результатов я должна тратить гораздо больше времени, чем он?
Еще один, Карл Шенбрюнн. Несмотря на то, что они с Лотаром друзья, он попал в Слизерин. Я не знаю, как повлияют на него его одноклассники, но пока он так же, как и его друг, лишен всяких классовых предрассудков и был со мной предельно вежлив. В частности, они с Лотаром дружат с еще одной девочкой, которая попала в Хаффлпафф. А еще, говорят, он очень хорошо разбирается в зельеварении и даже хочет выполнять аттестационный проект под руководством профессора Снейпа. Вместе с Шенбрюнном в Слизерин (где учились до этого только чистокровные волшебники из темных семей, наподобие Малфоя) попала Анна Кейнер. Так она вообще магглорожденная, и мало того, до этого вообще не ходила в магическую школу. Я не думаю, что слизеринцы относятся к ней хорошо. Кстати, недавно к ним в подземелья зашел горный тролль и все порушил, так что они, бедняги, своими силами все теперь восстанавливают. Ничего, зато узнают, каково бедным домашним эльфам, когда их эксплуатируют так же жестоко. Я же вам говорила уже, что в магическом мире до сих пор существует такой атавизм, как рабство, но я намерена это исправить, когда пойду после школы работать в Министерство магии. Волшебники должны понять, что нормальное общество должно развиваться по законам современной демократии, а не средневековой диктатуры. У них даже министр магии — и то невыборная должность. Но ладно, я отвлеклась. Так вот, эта Кейнер, несмотря на свой, казалось бы, самый низкий стартовый уровень (а ведь ее сразу взяли на седьмой курс вместо первого), уже может выполнять сложные заклинания, с которыми, к сожалению, справляется далеко не весь наш курс. Я понимаю, что она что-то могла выучить дома, но как? Ведь школьникам нельзя колдовать на каникулах. При этом она довольно мало времени проводит в библиотеке, так что я просто не представляю, когда она все успевает учить и практиковаться. Почему она на учебу тратит гораздо меньше времени, чем я? Ведь по логике все должно быть совсем наоборот.
 
   Ну ладно, хватит про учебу. Почти всю прошлую неделю было холодно и шли дожди — об этом, наверное, сообщали в новостях. Не беспокойтесь, я всегда забочусь о своем здоровье и одеваюсь по погоде. Недаром же я ни разу не болела простудой все время, что училась в Хогвартсе. Хотя мадам Помфри, наша школьная медсестра, утверждает, что волшебники не болеют обычными маггловскими заболеваниями. Однако сейчас снова потеплело, дожди прекратились, и в Хогвартсе наступило бабье лето. Как бы хотелось, чтобы такая погода продержалась хотя бы до конца следующих выходных, чтобы я смогла нормально погулять на улице, не нарушая школьных правил, а то обычно, пока разберусь со всеми уроками, уже становится слишком поздно, чтобы можно было покинуть замок.
… Остался последний год в Хогвартсе, и мне порой становится грустно от осознания этого факта, что через год я покину место, которое считаю своим вторым домом (только не обижайтесь, пожалуйста), где я нашла себя и обрела самых лучших друзей.
Мама, папа, а как ваши дела? Как здоровье? Я надеюсь, вы не отказались от участия в конкурсе “Лучшая зубоврачебная клиника года”. Тетя Дороти все еще гостит у вас или уже уехала к себе в Бристоль? 
P.S. У нас сейчас пошла очень сложная теория по нумерологии, и мне посоветовали прочитать литературу по маггловской математике. Вы не могли бы прислать мне ваши старые учебники со школы и университета, чтобы я могла позаниматься дополнительно?
Я очень люблю вас. Ваша дочь Гермиона.”

 
 
* * *

 
“Рон и Джинни, любимые мои, мы с папой так скучаем по вам! А ведь прошла всего одна неделя. И по тебе, Гарри, милый, ты ведь знаешь, что мы с Артуром любим тебя, как сына. Так хочется вас всех обнять и крепко-крепко прижать к груди. Казалось, еще вчера мы отправляли вас, одиннадцатилетних несмышленышей в Хогвартс, где перед вами должна была открыться новая жизнь, полная чудес и приключений. А теперь вы все уже взрослые и через год окончите школу. Как быстро летит время. Мы рады, что у нас выросли такие замечательные дети. И тобой, Гарри, мы тоже гордимся, как собственным сыном. Ты — пример для нас всех. И можешь не сомневаться, Гарри, твои родители тоже сейчас гордились бы тобой, добрым, смелым и отзывчивым человеком, настоящим другом и истинным гриффиндорцем.
Смотрите все, учитесь хорошо, вам в этом году сдавать ТРИТОН. Тебя, Джинни, это тоже касается. Ведите себя хорошо и берегите себя и друг друга и не болейте. Мы с папой за вас очень волнуемся. И будьте осторожны с иностранцами. Папа сказал, они приехали из страны Гриндевальда, так что ни за что не водите с ними дружбы, и не идите у них на поводу.
Любим вас всех и целуем. Мама и папа.
P.S. На выходных нас навещали Билл и близнецы и просили передать вам с письмом горячий привет.
P.P.S. Надеюсь, вам понравились пирожки, которые я прислала вам в прошлый раз. В этот раз посылаю вам шоколадные кексы с патокой и изюмом. Только что испекла и наложила консервирующие чары, так что, как только откроете, можете сразу скушать горяченьким. В Хогвартсе-то кормят хорошо, но домашнее всегда лучше, правда?
P.P.P.S. Рон! Обязательно поделись гостинцами с Гарри, Джинни, Гермионой и Невиллом!”

 
 
* * *

 
“Ассбьорну Эббе Фольквардссону, дом Равенкло, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.
Сын наш Ассбьорн, наших очей достигло известие, что ты связался с какой-то магглорожденной, кроме того, не оказывал должного почтения декану одного из домов, в связи с чем получил штраф для своего дома, где ты учишься. Я, как твой отец, не имею ничего против твоей дружбы с магглорожденной, ибо это не запрещено нашим семейным кодексом, и пред тобой было много поколений чистокровных волшебников. Но тобою крайне разочарована фру Бенгерд, которая изо всех сил пытается найти тебе хорошую чистокровную невесту из знатной семьи. Неужели ты хочешь, чтобы наши с твоей матерью усилия пропали втуне? Подумай, как ты оскорбляешь тем самым нашу старость, когда нам приходится узнавать о твоем непослушании и неуважении к старшим. Подобные обстоятельства заставляют нас усомниться в том, что ты достоин принять наследие своего рода, если Одину случится призвать наши души.
Ассбьорн, подумай обо мне, твоем отце. Я уже стар и немощен, и вынужден был оставить кафедру, чтобы провести в покое остаток моей бренной жизни. И моей единственной радостью будет видеть, как ты достойно женился, а Сесилия и Карин достойно выйдут замуж. И ни я, ни твоя мать не хотим, чтобы наш достославный род прервался из-за твоих необдуманных поступков.
Надеемся на твое вразумление и исправление. Твои родители.
P.S. Твои сестры живут теперь с нами в Тёресхаллене.
Эббе Эскиль Фольквардссон, сентября 9-го дня, 1997 года, Тёресхаллен, Уппсала, провинция Уппланд, Швеция.”

 
 
* * *

 
   “Лотару Георгу фон Визерхоффу, дом Гриффиндор, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.
   Возлюбленный сын наш Лотар, вслед за твоим письмо нас с твоей матерью достигла весть, что ты, проучившись в Хогвартсе всего одну неделю, уже успел нажить себе врагов и ввязаться в драку, заработав тем самым штраф для своего дома. В этом оказались замешаны некие Поттер и Уизли, не так ли? Мы понимаем, что ты у нас идеалист и терпеть не можешь всякую несправедливость и беззаконие, однако тебе следует вести себя более сдержанно, чтобы подобные вещи не повторялись впредь. Но также мы знаем тебя, Лотар, как никто другой, ибо ты наш сын, и знаем, что ты никогда бы не нарушил Правил Рода, не солгал и не предал, и потому мы бы хотели узнать от тебя лично, что произошло на самом деле. Твои же высокие оценки по всем предметам и желание стать старостой дома со всей присущей тебе ответственностью не могут не вызывать гордости за такого сына, как ты, и достойны похвалы.
   Не видим смысла медлить с ответом на твое письмо, посланное из Хогвартса шестого сентября. Мы все — твои родители, дедушка Якоб и бабушка Ингрид, а также твоя сестра Хильда — пребываем в добром здравии и передаем пожелание доброго здравия тебе. Бабушка с дедушкой отправились сегодня утром в Базель к дяде Стефану, откуда обещали написать позже. А Хильда делает поразительные успехи в освоении магии, а также прекрасно успевает по всем преподаваемым ей предметам, так что мы не удивимся, если она станет первой в классе, когда пойдет в следующем году в школу магии. Вся тебя и дедушку Теодора. Мы гордимся вами, ведь это большая редкость, когда в семьях волшебников все дети одинаково одарены магическим потенциалом, умом и различными талантами.
   С этой недели, как тебе доподлинно известно, вновь начал собираться Совет Магов, в котором твой отец принимает самое непосредственное участие, — будет готовиться отдельный закон о наказании чистокровных волшебников, принадлежащих к магически учрежденным родам. Мы все понимаем, что магия и кровь священны, тем более принадлежащие тем, кто носит в себе наследие десятков поколений до него. И что нельзя наказать равного по статусу родича, не отрекаясь при этом от родственной связи с ним и не утрачивая связанной с этим родом магии. Как и беззаконие, которое, трактуя древние обычаи в свою пользу, творят некоторые семьи, имена которых называть не будем. Мы с твоим отцом очень надеемся, что этот закон будет принят, и те, кто до сих пор позорит нашу страну несмываемым пятном фашизма, понесут заслуженное наказание за свои злодеяния.
P.S. Лотар, хотя мы знакомы с Элизой и считаем, что она может стать верной женой и хорошей матерью, и знаем, что ты уже сделал ей предложение, мы должны предупредить тебя, чтобы ты вел себя более сдержанно и не заходил слишком далеко в отношениях с ней, пока между вами не будет заключена официальная магическая помолвка.
Любим тебя и гордимся тобой, Лотар. Твои родители Георг Якоб фон Визерхофф и Ангела Элена фон Визерхофф, сентября 9-го дня, 1997 года, Зонненхаус, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.”

 
 
* * *

 
“Гермиона, доченька, мы рады, что у тебя все хорошо, и что к вам на факультет попал такой хороший парень. Ты прости нас, приставучих взрослых, в конце концов, ты уже сама взрослая, и это твоя жизнь, так что тебе самой решать, как ею распорядиться, но нам с папой кажется, что этот Лотар Визерхофф подходит тебе гораздо больше, чем Рон Уизли. Все-таки “муж” и “друг” — это слишком разные понятия. Да, друзьям нравится общаться и проводить время вместе. Да, друзья всегда могут рассчитывать на взаимопонимание, помощь и поддержку друг друга, но им редко доводится сталкиваться с теми проблемами, которые становятся рутинными в семейной жизни. С мужем ты пройдешь рука об руку всю жизнь, вам придется решать многие проблемы вместе, и ссоры также будут неизбежны. Ты можешь мириться со многими недостатками друга (особенно если между вами не стоит быт), но их же ты не станешь терпеть у мужа. Мы ни в коем случае не настаиваем, доченька, просто прислушайся к своему разуму и сердцу, и они вместе подскажут тебе, как правильно поступить.
И то, что у кого-то задания получаются лучше, чем у тебя. Ты же ведь прекрасно понимаешь (как бы тебе это ни казалось несправедливым), что успех в том или ином деле определяется не только затраченными силами, но и способностями к этому делу. Вспомни, как ты сама рассказывала, что Гарри у вас самый лучший по защите от темных сил. Он сдал экзамен по этому предмету лучше тебя, но при этом, насколько мы знаем с твоих же слов, учится он явно меньше. Так почему по другим предметам не могут найтись те ребята, которые опережали бы тебя? Да, похвально трудиться, да, похвально стремиться к лучшим результатам, но это не значит, что ты должна делать это только для того, чтобы превзойти всех остальных. У каждого человека существует свой максимальный уровень знаний, талантов, способностей, выше которого он не может пойти, иначе нас везде окружали бы сплошные профессора, врачи, юристы и т.д. А ведь ты назвала всего трех учеников, кто опережает тебя по успеваемости. Мы с папой у себя в колледже не входили даже в топ-10, так что у тебя есть заслуженный повод гордиться собой. И помни, доченька, мы любим тебя и будем любить всегда, такой, какая ты есть, и твои оценки нисколько не повлияют на нашу любовь к тебе.
Доченька, мы рады, что ты следишь за собой и не пренебрегаешь своим здоровьем. У нас в Лондоне пока хорошая погода, хотя через неделю уже обещали дожди. Тетя Дороти уже уехала. Ты же знаешь, ее сын Вилли в этом году пошел в первый класс, и это очень важно для их семьи. А к конкурсу мы готовимся полным ходом. Устаем, конечно, но оно того стоит. И, конечно же, ты помнишь, что в октябре мы будем участвовать в Общебританской конференции врачей-стоматологов. Так что пожелай нам удачи.
P.S. Гермиона, мы очень рады, что ты заинтересовалась математикой. Все-таки она — основа всех наук. И общее “маггловское”, как ты говоришь, образование никогда не будет лишним. Ведь в жизни всякое может случиться, и, возможно, тебе придется вернуться в маггловский мир (хотя ты нам почти ничего не рассказываешь, мы догадываемся, что у вас там все не так спокойно, как ты пытаешься это представить). И будет очень обидно, если такой    талантливый и трудолюбивый человек, как ты, не сможет найти себе нормальную работу просто потому, что не имеет нужного образования. Насколько мы поняли, вы соблюдаете какой-то закон о секретности, и потому ваши документы недействительны в нашем мире, и наоборот. Тем более, у вас в школе предметы совсем другие, которые в обычной жизни просто не пригодятся. Мы отыщем тебе учебники, и если надо, купим новые, и пришлем тебе совой на следующей неделе.
Твои родители Джейн и Алан Грейнджеры.”

 
 
* * *

 
   “Карлу Эрхарду Шенбрюнну, дом Слизерин, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.   
   Здравствуй, возлюбленный сын наш Карл. Просим извинить нас, твоих родителей за задержку ответа, однако на то были свои причины, о которых мы расскажем ниже. Если мы правильно поняли, тебе нравится в Хогвартсе в частности и в Шотландии в целом. Мы надеемся, тебе хватает пока для обучения и легкого чтения тех книг, что ты взял с собой из дома. Если нет, то напиши, пожалуйста, следующим письмом, что именно мы должны тебе прислать. Также мы рады, что ты прекрасно успеваешь по зельеварению и всем остальным предметам, которые ты выбрал для изучения в Хогвартсе, и желаем тебе дальнейших успехов.
   Ты попал в Слизерин, дом чистокровных темных волшебников, руководимый Северусом Снейпом. Если мы правильно поняли из твоего предыдущего письма, то в Слизерине обучается в основном элита магической Британии, родители которых составляют шовинистически настроенную партию ревнителей чистоты крови, поэтому тебе следует проявлять предельную дипломатичность и осторожность. Не вступай ни в какие политические союзы вне зависимости от выдвигаемых ими идей, не ввязывайся в чужие конфликты и не принимай на себя никакие магические долги. Мы знаем, что ты у нас мальчик умный, но считаем себя обязанными еще раз преподать тебе родительское наставление. Держись всегда нейтральной стороны — своей стороны. Твоя сторона — это твоя семья, не забывай об этом.
   Старайся не злить лишний раз профессора Снейпа и, независимо от того, как он к тебе относится, всегда будь с ним предельно вежлив в общении, но тверд в решениях. Профессор Снейп — человек слова, но для него в порядке вещей исполнить свой долг таким образом, что он не нарушит ни одной клятвы, но заставит тебя много раз пожалеть об обещании, которое ты с него взял. Он резок и ядовит в словах, но лучше притушить на время свою гордость, чем пытаться что-либо доказывать. Он сам поймет, со временем.
   И теперь мы переходим к причинам, побудившим нас задержаться с ответом.
   Во-первых, вслед за твоим письмом нам пришло письмо от твоего декана, в котором сообщалось, что ты вел себя недопустимо для чистокровного волшебника, “не повиновался прямым приказам учителей, не уважал учителей, нарушал правила школьного общежития, а также общался с неблагополучными элементами магического сообщества”. Мы, будучи твоими родителями, знаем тебя, естественно, намного лучше, чем профессор Снейп, и потому не верим, что все было именно так, как он описывает. В этой связи мы бы хотели знать твою версию происшедшего, ибо догадываемся, что ты не стал бы просто так нарушать школьные правила и идти против преподавательского состава, не имея на то веских причин.
   И во-вторых, “общение с неблагополучными элементами магического сообщества”. На днях твоя бабушка Вальпургия получила письмо, в котором в довольно резкой форме сообщалось, что ты “опустился до общения с грязнокровками”. А ты знаешь, насколько щепетильна бабушка Вальпургия в вопросах чистоты крови. К письму прилагалась фотография, содержание которой отправитель и твоя бабушка сочли весьма компрометирующим. Эта девушка… расскажи нам о ней, пожалуйста. Мы не запрещаем тебе дружить с ней, но нам хотелось бы знать несколько больше, чем то, что она “магглорожденная, не дурна собой и наделена немалым умом” (иначе ты бы просто не стал с ней общаться).
P.S. У нас с твоей матерью все хорошо, так же, как и до твоего отъезда в Англию. Вильгельм снова стал первым в классе и собирается в этом году оканчивать экстерном гимназию, а также сдать экзамены по теоретическим магическим дисциплинам на уровень ТРИТОН. Все-таки ваши совместные занятия принесли свои плоды, которые вы вкушаете уже сейчас.
А вот Маргарита, к сожалению, ленится и уже мечтает о том, как бы поскорее выйти замуж. Жаль, что ваша разница в возрасте не позволила ей заниматься вместе с тобой и Вильгельмом, а среди подруг и кузин ее возраста не нашлось тех, кто разделял бы вашу любовь к учебе и познанию нового. Все-таки вы, молодые, чаще слушаете себе подобных, чем внимаете умудренным годами родителям.
P.P.S. Возможно, Лотар тебе рассказал уже, ибо его отец, как тебе доподлинно известно, заседает в Совете Магов. Сейчас готовится к принятию новый закон о наказаниях, предусмотренных для чистокровных волшебников из магически учрежденных родов. Мы все ожидаем, что этот закон должен сделать наше общество более справедливым, ибо заставит, наконец, понести ответственность тех людей, которые, находя лазейки в старых традициях, трактуют их в свою пользу, оставляя тем самым для себя открытой кровавую дорогу, которая тянется еще со времен войны. Новаторы, естественно, проголосуют “за”, но мы и, в особенности, те, кто заседают в совете магов, должны понимать, тем не менее, что этот закон должен быть составлен таким образом, чтобы под предлогом наведения всеобщей справедливости не началась впоследствии повальная травля чистокровных и ущемление наших естественных прав, как это имеет место в озабоченном политкорректностью маггловском мире, где коренное население оказывается нередко бесправным против мигрантов.
Твой любящий отец Эрхард Рихард Шенбрюнн. Сентября 11-го дня, Грюненхоф, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.”

 
 
* * *

 
   “Карл, я отправил свое письмо вместе с отцовским, поэтому извини, что долго не было ответа. Еле выловил Арминия и заставил его взять еще одно письмо для тебя. Все-таки тебя он слушается гораздо охотнее.
Карл, я думаю, ты уже догадываешься, что я напишу в ответ на твое небольшое изыскание. Так вот, я ни разу не встречал девушки по имени Анна Кайнер ни на каких предметным олимпиадах и даже специально просматривал списки по землям, в которых ее, естественно, не оказалось. Таким образом, что единственная информация, которую мы имеем — что она не немка, сильная ведьма и пришла из ниоткуда. Я не прав, или тебе действительно нравится эта таинственная незнакомка по имени Анна Кайнер, которая вовсе не Анна Кайнер? Ведь если ты чем-то интересуешься, то интересуешься весьма основательно.
"That which we call a rose by any other name would smell as sweet…" (1)
Пока я занимался изысканиями по поводу Анны Кайнер, выяснил параллельно, что в школах кристаллохимию не преподают как отдельную дисциплину. Отдельные отсылки к ней есть в учебниках по неорганике, однако они не содержат достаточного количества полезной информации. Тетрагональные ячейки, плотнейшие шаровые упаковки, гексагональные кубические упаковки, индексы Миллера (вряд ли этот Миллер — родственник Элизы) — сейчас они кажутся мне элементарными вещами, а все благодаря тебе и Анне Кайнер, из-за которой я решил изучить кристаллохимию. Ты писал еще, что она еще неплохо разбирается в катализе (ты знаешь, что мне весьма интересна эта тема в химии), однако большинство хороших учебников по катализу, ровно как и по кристаллохимии изданы для высшей школы, а не для средней, так что это наводит меня, а, значит, и тебя, на некоторые подозрения…
Родители тебе, наверное, уже написали, что я снова стал первым в классе и намерен окончить гимназию экстерном. Наверное, я буду скучать по своим одноклассникам какое-то время, как и они по мне. Но какой смысл просиживать в школе еще один лишний год и скучать на уроках, на которых я все равно не узнаю ничего нового для себя, если этот же год я смогу провести уже в качестве студента научного института? А благодаря тебе я могу сдать теоретические предметы в магической школе. Сквиб с магическим аттестатом… мне самому порой становится смешно от абсурдности ситуации. Что самое интересное, ко мне некоторые студенты обращаются с просьбой помочь им выполнить заклинание. Концентрация сознания на достижении результата и четкое направление геометрической формулы (вербальная формула, само собой, прилагается), и вот вам результат, достойный оценки “Превосходно”. Я просто творю волшебство чужими руками. И знаешь, Карл, мне иногда кажется, что я не так безнадежен, как мы все привыкли считать. Я чувствую ее, магическую энергию — мне это напоминает Заклинание Слияния (после того, как ты неудачно испробовал его на нашем родовом особняке, я специально прочитал про него, чтобы знать, с чем ты имел дело). Я не вижу никаких контуров или плетений, но просто чувствую саму магическую энергию, чистую, первозданную, ощущаю ее каждой клеточкой тела, проникаюсь ее духом. Порой мне кажется, что она есть внутри меня самого, но заперта под семью печатями, которые, как мне кажется, не продержатся долго. Я иногда наблюдаю за родителями или за Маргаритой, как они колдуют, и я чувствую магические потоки, чувствую, как они выходят из палочки и, подпитываемые магией дома, преобразуются по заданной геометрической формуле, давая требуемый или не очень результат.
И я не знаю просто, что делать с этим неожиданно проснувшимся во мне видением? Пойти в теоретики магии, ведь ими часто становятся сквибы? Или это просто разыгралось мое воображение, подсознательно не желающее мириться с моей ущербной природой?
Твой брат Вильгельм.”

 
 
* * *

 
   “Эббе Эскилю Фольквардссону, Тёресхаллен, Уппсала, провинция Уппланд, Швеция.
   Отец, я должен был бы пожелать вам доброго здравия, однако для меня это равносильно пожелать смерти своей мачехе фру Бенгерд — только в этом случае, отец, вы станете здоровы и духовно, и физически. Я правильно понял, что все мои усилия пропали напрасно, и, стоило мне покинуть Швецию, как фру Бенгерд, которую я не назову своей матерью даже под страхом смерти, стала крутить из вас веревки. Отец, вы угрожаете лишить меня наследства, в то время как сами просто сдались: переехали в гнездо Тересунгов, где вами будут помыкать, как захотят, оставили преподавание и еще втянули в это Сесилию и Карин (их-то за что наказываете?). Или, по-вашему, ваши постоянные уступки фру Бенгерд и ее родне способствуют усилению и возвышению нашего рода? Если я плохой наследник, то какой вы тогда Глава Рода?
Вы пишете о семейном долге, о вашем старческом счастье (но ведь вы еще не так стары, как вам пытаются внушить, и с чем вы добровольно соглашаетесь), о том, что хотели бы видеть своих детей в достойном браке. С кем? Сесилию вы по совету фру Бенгерд хотите отдать замуж за Торкиля Тёресунга, а Карин, хотя ей едва сравнялось двенадцать, — за Кнута Тересунга. А мне вы предлагаете в невесты Берту фон Бранау (от которых стонет едва ли не вся магическая Германия, и которые являются дальними родственниками Тересунгам), и Хельгу Тересунг. Так, благодаря действиям фру Бенгерд, которая за десять лет брака так и не смогла принести вам ребенка, гордый и некогда могущественный род Фольквардссонов и Блигаардов канет в небытие, оставив после себя лишь имя на пыльных страницах истории. Вы этого хотите, отец? Неужели вы этого не видите?
Вы пишете о послушании и уважении к старшим, но я не могу, не преступив при этом своей совести, слушаться и уважать тех, кто лжет и лицемерит, кто прикрывает собственную немощь и неспособность что-либо изменить заботой о ближних, а за свои обиды и несбывшиеся мечты наказывает тех, у кого меньше сил и власти. Я должен был бы попросить у вас прощение, отец, за резкость и критику в ваш адрес, но здесь неправы вы, и будете неправы до тех пор, покуда признаете над собой власть Тёресунгов, забыв о том, что подчиняться вам должны они, а не вы им.
P.S. Отец, прошу вас пощадить Сесилию и Карин, они не должны расплачиваться за ваши прошлые ошибки. Если вы считаете, что они не смогут сами управляться с Блигаардсхалленом, то отдайте их под опеку дяди Магнуса — он точно не даст их в обиду.
Ваш сын Ассбьорн Эббе Фольквардссон. Сентября 12-го дня, дом Равенкло, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.”

 
 
* * *

 
   “Сесилия, Карин, крепитесь. С гордо поднятой головой и достоинством Блигаардов сносите все трудности, но не бойтесь отступать, если того требуют обстоятельства. Я надеюсь, отец внемлет моей просьбе, и вы сможете переехать к дяде Магнусу — он всегда хорошо к нам относился. Я постараюсь прибыть в Уппсалу, как только смогу вырваться из Хогвартса. Вас не выдадут замуж за Тёресунгов — обещаю, и в кодексе нашего рода есть некоторые пункты, которые могут нам помочь в этой непростой ситуации.
   P.S. Письмо зачаровано таким образом, что его может открыть лишь тот, в ком течет кровь Фольквардссонов и Блигаардов, так что никто, кроме вас и нашего отца не сможет узнать о его содержании.
Ваш любящий брат, Ассбьорн Фольквардссон.”

 
 
* * *

 
“Георгу Якобу фон Визерхоффу и Ангеле Элене фон Визерхофф, Зонненхаус, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.
Дорогие отец и матушка, я рад, что у вас все складывается хорошо, и наш дом процветает так же, как и раньше. От всего сердца желаю, чтобы закон, о котором вы говорите, был наконец-то принят. Все-таки древние традиции, которым мы следуем, были заложены еще в те времена, когда для людей еще много значили такие понятия, как “честь”, “совесть” и “справедливость”, и когда всякая волшебная кровь считалась священной, а ее хозяин — хранителем недоступного простецам тайного знания, а волшебники радовались каждому новоприбывшему в их мир. Сейчас же население — маггловское и магическое — погрязло в пороках и стремлении уничтожить друг друга, а древние законы, которые некогда были учреждены для того, чтобы защитить и сохранить мир магов, не допустить его разложения и исчезновения, благодаря известным личностям, стали работать против нас самих же. Я считаю, что здесь все должно быть предельно просто: есть проблема — ее нужно решать, а не ждать, пока ее решат за нас, как это делают в Британии.
Я уже писал вам, что Британия в отношении древних магических традиций является более консервативной страной, нежели Германия, и здешний политический строй в классификации Аристотеля можно охарактеризовать не иначе, как “олигархия”, т.е. власть немногих богатых людей, каждый их которых преследует исключительно свои собственные интересы. Здесь вполне нормальными считаются такие явления, как шовинизм чистокровных, и таким людям, как Генрих фон Бранау, здесь предоставлена полная свобода действий. Например, недавно он проклял одного из студентов-семикурсников из-за того, что тот был магглорожденный и носил якобы еврейскую фамилию. А вы догадываетесь, какими “безобидными” могут быть проклятия Генриха. Тот юноша вообще мог умереть, если бы ему вовремя не оказали помощь. Знания Темных искусств в Хогвартсе вообще оставляют желать лучшего. Считается, что это якобы опасно для подрастающего поколения, хотя, на мой взгляд, руководство страны просто боится появления очередного Темного Лорда, с которым не в силах сражаться за отсутствием необходимых знаний и умений. И, что самое интересное, миссию по уничтожению этого самого Темного Лорда, с которым не решается сразиться даже победитель Гриндевальда, и от действий которого стонет чуть ли не вся магическая Британия, возложили почему-то на Гарри Поттера — ленивого и несамостоятельного человека, который до одиннадцати лет вообще жил с родственниками-магглами и ничего не знал о магическом мире. Для него вообще было шоком, когда он узнал, что принадлежит сразу к двум чистокровным магическим родам — Поттерам и Блэкам. Но о невежестве британских волшебников, в частности, школьников, я расскажу немного позже, а сейчас вернусь к Генриху Бранау и Энтони Гольдштейну (так звали пострадавшего).
По поводу нападения на Гольдштейна не были проведено никакого расследования, самому Энтони запретили говорить кому-либо, в т.ч. родителям, о случившемся, а инцидент благополучно замяли. А Бранау назначили какую-то смешную отработку в виде мытья полов без магии, причем за какое-то нарушение правил, которое он не совершал.
Я вам писал уже про Хогвартские дома, и как проводится отбор в каждый из них. И в Слизерин — дом, куда принимают только чистокровных волшебников — вместе с Карлом попала еще одна девушка, Анна Кайнер, магглорожденная (лично мне она кажется темной лошадкой). Хотя мы с Карлом о ее происхождении знали еще с момента знакомства в Хогвартс-Экспрессе, она старалась не афишировать этот факт перед общественностью (я думаю, ее Карл предупредил, чего делать не стоит, а он хорошо разбирается в людях). Так Бранау украл у Геннингена ее личное дело и зачитал перед всеми остальными слизеринцами, так что вам не составит труда догадаться, каково ей учиться вместе со снобами, подобными Генриху Бранау. Ходили даже слухи, что он пытался ее проклясть, как Гольдштейна, или вообще убить, но Кайнер, в отличие от Гольдштейна, оказалась хорошо подготовленной и даже смогла его победить. В результате своих дуэлей они разрушили половину подземелий (именно там находится общежитие Слизерина), и теперь слизеринцам приходится самим все собирать по камушкам — директор Дамблдор, про которого я вам писал ранее, не жалует Дом Змеи, так что оказался выделить им домовых эльфов для ремонта.
Теперь отвечаю на заданные вами вопросы. Предыстория такова, что директор Дамблдор дал Поттеру, а также Уизли и Грейнджер некое секретное задание, для выполнения которого они вынуждены были отбыть из школы на неопределенный срок. На это время наш декан профессор МакГонагалл передала мне полномочия старосты, чем я и воспользовался для того, чтобы навести порядок в доме Гриффиндор. Как я вам уже писал ранее, считается, что в Гриффиндор попадают чистые душой и храбрые сердцем, благородные, честные и порядочные люди. Но большая часть гриффиндорцев даже не может дать собственное определение этим понятиям. Для них нормально, когда в полную силу со всего курса учатся всего один-два человека, а все остальные у них просто списывают, потому что “с друзьями надо делиться”. Лень и наплевательское отношение к учебе здесь в порядке вещей, и цвет дома полностью оправдывает его идеологию. Их общие познания о мире крайне скудны и ограничиваются лишь начальной школой в случае магглорожденных и полукровок или же тем, что посчитали дать нужным родители в случае чистокровных. А знания о традициях волшебного мира вообще оставляют желать лучшего: магглорожденные и полукровки вообще ничего не знают, а чистокровные, если что и знают, то не спешат делиться своими знаниями. Таким образом, все выходные с того самого момента, как Поттер, Уизли и Грейнджер покинули школу, я занимался тем, что ликвидировал пробелы в образовании юных львят.
Я не спорю, никому не нравится, когда на их законную территорию приходят чужаки и устраивают свои порядки, но в Гриффиндоре порядок отсутствовал практически полностью. Гермиона Грейнджер, хотя является девушкой дисциплинированной и ответственной, не имеет практически никакого авторитета, чтобы хоть как-то влиять на своих товарищей оп дому. Ее напарник Рон Уизли — полная противоположность, и естественно, что остальные студенты будут брать пример с него, ведь это проще всего — быть глупым, ленивым и безответственным. Уизли, когда они с Поттером и Грейнджер вернулись в Хогвартс, естественно, не понравилось, что я занял его место лидера в доме Гриффиндор. Начались оскорбления и намеки на рукоприкладство, и я вызвал его на дуэль — за оскорбление достоинства волшебника, принадлежащего к древнему чистокровному роду. Также я не мог оставить безнаказанным оскорбление, нанесенное Элизе. Дуэль оказалась очень быстрой, поскольку Уизли знает слишком мало заклинаний, и я, естественно, победил. В общежитие мы возвращались уже после отбоя. Лизу я проводил еще раньше в гостиную Хаффлпаффа, а Гермиону заставил остаться в Гриффиндорской башне — как известно, жена Цезаря должна быть вне подозрений. Мы с моим секундантом успели вернуться в нашу гостиную незамеченными, а вот Поттер и Уизли попались профессору Снейпу, известному как декан Слизерина и профессор зельеварения (также он отличается сильной предвзятостью к дому Гриффиндор). И, я думаю, Уизли сдал нас, т.к. на следующее утро нас вызвала к себе профессор МакГонагалл и назначила отработку. Да, я нарушил школьные правила, но я действовал в согласии с нашим кодексом и своей совестью. Почему я не могу отстоять честь своей фамилии или тех, кто мне дорог, просто потому, что правилами Хогвартса, во всяком случае, нынешними, данный вопрос никак не регламентирован, и такие люди, как Уизли, могут оскорблять кого угодно?
P.S. Я очень рад за Хильду, передавайте ей, а также бабушке с дедушкой от меня пожелания доброго и крепкого здравия и успехов.
P.P.S. Пожалуйста, не беспокойтесь из-за Элизы. Я прекрасно знаю о последствиях связи между мужчиной и женщиной, особенно если таковая состоялась без согласия родителей. Я не хочу ломать жизнь ни себе, ни Элизе. А что касается самой Элизы, то вы прекрасно знаете, что она получила слишком строгое воспитание, чтобы пытаться соблазнить кого бы ни было.
Ваш любящий и верный сын, Лотар Георг фон Визерхофф. Сентября 12-го дня, дом Гриффиндор, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.”

 
 
* * *

 
“Здраствуйте, миссис Уизли. Большое спасибо за теплые слова. Как бы я хотел, чтобы мои родители были живы. Придет час и я отомщу за них. И за Сириуса. И за Седрика. Жаль, что не могу сделать этого прямо сейчас и просиживаю в школе пока другие, ни в чем неповинные люди гибнут. Я понимаю, миссис Уизли, вы беспокоитесь обо мне и я очень ценю вашу заботу. Вы с мистером Уизли, Роном, Джинни, близнецами стали для меня образцом семьи, крепкой, дружной и любящей. А Нора стала для меня вторым домом после Хогвартса. Вы скажете, что я ни в чем недолжен себя винить, что это для моей же безопасности, что я должен доучиться. Но я просто хочу, чтобы это все побыстрее закончилось. Раз и навсегда.
С любовью. Гарри.
P.S. Миссис Уизли, передавайте Биллу и близнецам привет от нас с Роном, Гермионой и Джинни. Мы вас всех очень любим.
P.P.S. Миссис Уизли, извините, забыл поблагодарить за кексы и пирожки. Они были очень вкусные.”

 
 
* * *

 
   “Мама, у нас все хорошо. Занятий пока мало, так что у нас есть много времени, чтобы проводить его друг с другом. Гарри и Рон постоянно меня оберегают, даже скучно становится. У нас с Гарри все замечательно. Когда он окончит школу мы поженимся. Да, мама, и не надо ничего говорить про учебу. Близнецы тоже не окончили Хогвартс, зато теперь у них супер-бизнес. Чем я хуже? К тому же женщинам работать совсем необязательно.
А вот у Рона с Гермионой что-то не ладится. Они опять поссорились и теперь Рон снова изводит меня своей ревностью. Я уже не знаю, что посоветовать Гермионе, чтобы у них с Роном было все хорошо также как у нас с Гарри. Она очень закомплексованная и вечно сидит за книжками и просто меня не слушает. Мама, ты очень кстати написала об иностранцах. Один из них, помнишь, я писала о нем в прошлом письме, такой индюк расфуфыренный, учится у нас в Гриффиндоре. И похоже Гермиона положила на него глаз. А еще он рвется на пост старост и вообще очень похож на зануду Перси. Ты представляешь, мама, когда Гарри, Рон и Гермиона ушли сама знаешь зачем, он тутже начал наводить везде свои порядки. И его поддерживает МакГонагалл. Это вообще ужас. Пока Гарри с Роном не было он отыгрывался на мне, утверждая что я своим поведением позорю Гриффиндор. Ты представляешь, мама? И МакГонагалл его за это не наказала! Да он не чем не лучше Малфоя и его дружков. Да еще и свою дуру-хаффлпаффку привел к нам в общежитие, чтобы она рассказала нам о зельях. Уснуть можно! И потом он вызвал Рона на дуэль из-за этой девицы. А Рон естественно вызвался заступиться за меня, когда узнал каких гадостей наговорил мне этот индюк. И что ты думаешь, мама? Рон продул самым наглым образом! И что хуже всего, оказалось, что этот иностранец не использовал темную магию, так что его и наказать даже нельзя. Так что теперь у нас в Гриффиндоре постоянные перепалки. Этот индюк усиленно пытается найти себе поддержку. Да кто он вобще такой! Я подеживаю Рона как могу. А вот Гермиона и Гарри ведут себя как тюфяки, тупо молчат и все. Я не знаю, что такого папа нашел в маггловских изобретениях, но воспитывают магглы своих детей просто ужасно. Когда у нас с Гарри будут свои дети я полностью возьму контроль в свои руки и недопущу, чтобы они вообще общались с магглами.
С любовью, Джинни.
P.S. Мама, папа, я надеюсь, у вас все хорошо. Вы чтото молчите в последнее время про то, что происходит в Министерстве, так что нам остается только “Ежедневный пророк”, который выписывает Гермиона. Передавайте от нас с Роном, Гарри и Гермионой горячий привет Биллу, Фреду и Джорджу.
P.P.S. Мама, пожалуста, не присылай больше сладостей, от них портится фигура. И Рон опять сожрал почти все, так что нам с Гарри и Гермионой досталось всего по одному кексу и то остывшиму.”

 
 
* * *

 
“Мама, кексы были очень фкусные. Жаль только што мало. Штобы там не говорила Джинни, присылай еще. Нам очень понравилось. И это неправда, што я фсе сожрал.
Мы щас самые главные ученики ф школе. Я имею виду себя, Гарри и Гермиону. Так сказал Дамблдор. У нас конечно нет фсяких там значкоф как у зануды Перси. А жаль. И мы еще утрем нос этим понаехафшим слизеринцам. Только Гермиона нас с Гарри постоянно учица заставляет. То чары, то зелья, то трансфигурация. Это так скуууушно. Непрецтавляю, как это все можно выучить. Не у фсех же мозги могут растягиваца как жевачка Берти Боттс.
Мама, как мне зделать так, чтобы я стал больше нравица Гермионе? Тебеже папа сразу понравился. Ты прецтавляеш, ее отлучили на месяц от беблеотеки! Гермиону от беблеотеки! Так ей теперь новых книжек из дома прислали и она сидит фсе время с ними. Ужас! Она софсем нехочет проводить со мной время. И ты прецтавляеш мама, к нам в Гриффиндор расприделился один из этих слизеринцев Лотар Уизероф. Поганый змей в львиной шкуре! Он ведет себя как слизеринец и якшаица со слизеринцами. Он хотел отобрать у меня пост старосты! Он нравица Макгонагалл! Мама, ты прицтавляеш как это нисправидливо! И он все время крутица вокрук Гермионы, а она на него палажила глас. Знаешь, што она мне говорит? “Рон, тебе надо больше времени уделять чтению. Рон, не устраивай бурю в стакане воды, мы с Лотаром просто говорили о нумиралогии.” Нумиралогия, тоже мне! Какбуто любить можно тока за книшки. Лаванде фсе это небыло нужно. Она любила меня просто так. Что мне делать?
Твой сын Рон.”

 
 
* * *

 
   “Эрхарду Рихарду Шенбрюнну, Грюненхоф, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.
Отец, я также рад за вас всех и не меньше вашего огорчен за Маргариту. К сожалению, в этом возрасте далеко не все относятся серьезно к жизни и потому не задумываются о своем будущем, о том, что фундамент в его основание закладывается уже сегодня. Быть может, до окончания школы Маргарита все-таки одумается и возьмется за ум. А если нет, то почему бы не исполнить ее желание? Не это ли является основной задачей женщины в любом традиционном обществе, к которому по-прежнему тяготеет магический мир?
И я также согласен с вашим мнением, отец, касательно нового закона, ибо, как я сам считаю, я уже достаточно видел и в истории, и в реальной жизни примеров того, к каким последствиям приводит крен Министерства магии в сторону как патрициев, так и плебса магического мира. По моему мнению, магическая Британия является ярким примером того, как не стоит управлять страной.
Теперь перехожу к ответам на ваше последнее письмо. Начну с ответа на второй вопрос, ибо в нем есть ключ к первому. Эта девушка на фотографии — Анна Кайнер, о которой я кратко упомянул в своем последнем письме. Магглорожденная и латент с поздним проявлением магических способностей. Магией владеет около полутора лет, из которых последние два месяца провела в магическом мире. Сильная волшебница, имеет способность к ментальной магии, а также обладает склонностью к зельеварению и обширными познаниями в химии.
Мы познакомились с Анной Кайнер в купе Хогвартс-Экспресса, а позже оказались распределены в один и тот же дом — Слизерин. История Хогвартса еще не знала таких случаев, чтобы магглорожденные попадали на факультет, где учится исключительно чистокровная элита магической Британии. А если знала, то молчала. Профессору Снейпу это, естественно, добавило головной боли, и он, зная о моих относительно либеральных политических взглядах, переложил часть ответственности за Кайнер на меня — я должен был постоянно держать ее в поле видимости, и, соответственно, мы были привязаны друг к другу своим местонахождением. Она не афишировала свое происхождение, хотя официально “жила с магглами” и старалась держаться с достоинством истинной леди — профессор Снейп предупредил ее о том, как относятся к магглорожденным в Слизерине. Так продолжалось до того дня, пока Бранау не украл у господина Геннингена ее личное дело и не зачитал вслух на всю гостиную. С тех пор в ее адрес полетели оскорбления, в т.ч. и от декана, и единственное, что я мог сделать, это обеспечить ей безопасность, ибо в моем присутствии слизеринцы не рисковали переходить от слов к делу.
Анна имеет славянские корни, из-за чего ее возненавидел Бранау. До этого он напал на студента Равенкло из-за того, что счел его евреем, но дело замяли, дабы не портить репутацию лучшей в Европе школы чародейства и волшебства Хогвартс, а заодно и ее директора и победителя Гриндевальда — Альбуса Дамблдора, а сам Бранау отделался пустяковой отработкой, и вовсе не за это преступление. В результате начавшейся между ними дуэли, которую я, к сожалению, не смог предотвратить, ибо оказался отрезан завалом, Бранау и Кайнер разгромили большую часть подземелий, которые мы теперь восстанавливаем своими силами (господин многоуважаемый директор настолько не любит наш дом, что отказался выделить для ремонта домовых эльфов, которые могли бы навести порядок всего за несколько часов). Бранау хотел именно убить ее, из-за чего постоянно разъединял нас с ней, ошибочно полагая, что Кайнер не сможет справиться без моей помощи. Но он просчитался, и Кайнер победила. Не знаю, какой мощности заклятия она использовала, но Бранау не гнушался применять против нее даже арканическую магию.
Кстати, отец, не слышали ли вы что-либо о темномагическом проклятии “Sectumsempra”, от которого можно спастись, используя лишь высшие щиты? К сожалению, мне не был известен сей факт во время дуэли, однако в лаборатории профессора Снейпа, которая находилась поблизости (и о которой знала Кайнер), нашлись все нужные зелья, чтобы нейтрализовать последствия проклятья. Здесь следует отметить, что в тот день профессор Снейп по каким-то неведомым причинам отсутствовал в Хогвартсе, равно как и Генрих (который просто вернулся на пару часов раньше), и Драко Малфой (староста Слизерина, постоянно заискивает перед Бранау). Не кажется ли вам это странным, отец? В общем, профессор Снейп, зайдя в лабораторию, увидел нас с Анной вместе и заподозрил в разврате. Я заметил, у нашего декана есть какая-то странная склонность подозревать Кайнер во всех мыслимых и немыслимых грехах, особенно когда рядом есть кто-то проявляющий к ней участие и доброту. Именно мои тщетные попытки заступиться за девушку профессор Снейп воспринял как хамство и неуважение к своей персоне, а тот факт, что я продолжил общаться с ней даже после того, как он отменил свое поручение, — как неподчинение приказам преподавателя. Просто у нас с профессором Снейпом, и не только с ним, слишком разные понятия о чести, порядочности и достоинстве, и то, что в порядке вещей для них, мерзость для нас, равно как и наоборот.
Кроме того, как мне показалось, в Хогвартсе не обновляются преподавательские методики. Я уже писал ранее об архаичности образовательного подхода в Британии, которая заключается, скорее, в общем подходе к учительскому делу, призванному давать студентам лишь форму, а не содержание. Здесь я поведу речь о практических дисциплинах, в частности, о зельеварении, о том, что мне довелось видеть как на уроках, так и на отработке Кайнер (еще одна странность здешней системы наказаний: зелья были использованы для моего лечения, а варить их заставили Анну). Некоторые зелья, в том числе входящие в учебную программу, изготавливаются по устаревшим и опасным для здоровья методикам, а сама опасность здесь является нормой жизни. Я не говорю здесь об изначально тупых, ленивых, криворуких и т.д. студентах, которым переступать порог практикума по зельеварению не рекомендуется в принципе, но, скорее, о средних учениках, не очень одаренных, но старающихся в меру сил. Я специально просмотрел учебники некоторых ребят, в том числе и за первый курс. Никакого введения в технику безопасности, ни слова о том, в каких случаях какую посуду и ингредиенты можно использовать, минимум теории и сплошные механические рецепты. Я не спорю, что профессор Снейп — сколь угодно талантливый зельевар, но при этом не самый лучший педагог. Он не ведет урок, не объясняет какие-либо важные особенности синтеза (которые, кстати, часто опускаются в официальных изданиях), а просто осматривает содержимое котлов, чтобы оно не взорвалось раньше времени. Может быть, такая практика преподавания нормальна для студентов университета, которые приходят на занятия полностью подготовленными людьми, могущими полностью самостоятельно провести синтез, но не для школьников, для которых многие вещи остаются неочевидными, даже если они выучат весь учебник наизусть.
Вот и все, что я хотел бы вам рассказать.
Ваш любящий и верный сын Карл Эрхард Шенбрюнн. Сентрября 14-го дня 1997 года, дом Слизерин, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.”

 
 
* * *

 
“Вильгельм, большое тебе спасибо за твои труды. Я в последнее время слишком часто ищу доказательства того, что мне уже и так уже почти известно. По поводу университета, в котором могла бы учиться Кайнер… не задумывался еще, хотя мне порою кажется, что она действительно старше нас всех. Я думаю, она сама расскажет об этом, когда сочтет нужным. К тому же, мне не хотелось бы разрушать нашу хрупкую дружбу излишним любопытством.
По поводу твоей повысившейся чувствительности к магическим полям. Вильгельм, а тебя никогда не посещала мысль, что ты мог оказаться латентом? Я расспросил об этом Кайнер и Фольквардссона — у него дядя латент, и обнаружил, что описанные тобой симптомы полностью совпадают с таковыми у Магнуса Фольквардссона. Кайнер же просто ответила, что за несколько месяцев до первого выброса стихийной магии она почувствовала внутри себя некую не известную ей нарождающуюся силу. Никаких внешних магических полей она, естественно, не могла обнаружить просто потому, что их не было. Так что, Вильгельм, тебе остается только ждать и стараться держать ситуацию под контролем. Поздняя латентность должна проявиться в течение полугода.
И мне кажется, тебе не стоит заранее жалеть, что магическая или маггловская сторона науки для тебя окажется безвозвратно утеряна. Не пример ли их синтеза нам постоянно подает наш отец?
Твой брат Карл.”

 
 
* * *

 
   “Ронни, дорогой, не бойся. Все люди твоего возраста проходят через трудности любовных отношений. И у нас с папой тоже не все было гладко. Я отдельно спишусь с Гермионой и все ей разъясню, как женщина женщине. Хотя здесь ты прав. Гермионе нужен особый подход, потому что она очень любит учиться. Я надеюсь, тебе еще выпадет шанс доказать тому индюку кто есть кто. Только обещай мне, пожалуйста, что не будешь нарываться на неприятности и специально лезть в драку. Мама за тебя очень волнуется.
А Лаванда… Если у вас с Гермионой ничего не получится (а будет очень жаль), я не буду возражать, если ты снова начнешь встречаться с Лавандой. У нее тоже есть немало достоинств.
Люблю и целую. Твоя мама Молли. ”

 
 
* * *

 
   “Гермиона, милочка, до меня дошли слухи, что вы с Роном опять не ладите. Я люблю тебя почти, как родную дочь, и хочу, чтобы вы с Роном были вместе и у вас все было хорошо. Ты должна понять, что крепкая семья всегда была, есть и будет основой любого общества. К тому же, Гермиона, ты женщина, будущая мать, а для любой женщины семья, а не карьера должна быть на первом месте. Я знаю, как ты усердно занимаешься, поэтому у тебя не будет проблем со сдачей ТРИТОНов. Поэтому, милочка, оторвись на какое-то время от книжек и удели свое время Рону. Пойми, ты не сможешь нормально полюбить человека, если будешь все время от него отворачиваться и не будешь давать ему шанс. И подумай, какую боль ты причиняешь Рону, все время ему отказывая. Гермиона, Гарри и Рон были твоими первыми друзьями. Они всегда были рядом с тобой, и ты должна ценить это. Представь, что было бы, если бы они не пришли к тебе на помощь тогда на первом курсе, когда ты оказалась заперта с троллем. Я не хочу сказать, что ты могла погибнуть, и у тебя теперь долг жизни перед мальчиками. В конце концов, тебя спасли бы учителя. Но представь, что ты и дальше ни с кем не дружила бы и не общалась. Ведь кроме Гарри, Рона и Джинни у тебя больше нет друзей. И поэтому ты должна ценить еще больше их дружбу и не отворачиваться от друзей. Гарри скоро женится на Джинни, а ты выйдешь замуж за Рона, и у вас будет одна большая семья. Не правда ли это замечательно?
Гермиона, милая, запомни, будь осторожна с красивыми богатыми мальчиками. От них нельзя искать добра. Для них такие добрые девушки, как ты, только попользоваться и выкинуть. Помни, что у тебя есть друзья, которые всегда с тобой рядом и никогда не предадут. Поэтому не распаляйся, милочка, на всяких богатых мальчиков наподобие Малфоя. Вот их реальная сущность. В конце концов подумай о том, какую боль ты причиняешь друзьям Рону, Гарри и Джинни, когда ты предаешь их давнюю дружбу с тобой, общаясь со всякими индюками-выпендрежниками наподобие Лотара Уизерофа.
С наилучшими пожеланиями, Молли Уизли. ”

 
 
* * *

 
   “Здравствуйте, миссис Уизли. Я действительно люблю Рона и очень рада за Гарри с Джинни, но я не готова пока к серьезным отношениям, на которых очень настаивает Рон. Да, для меня действительно очень важна учеба, и я не собираюсь ее запускать ради развлечений. Просто поймите, пожалуйста, у Рона слишком много свободного времени из-за того, что он выбрал лишь необходимый минимум обязательных предметов, и он никак не хочет его организовать. Миссис Уизли, я понимаю, Рон — ваш сын, но почему я должна учитывать его потребности, а он мои — нет? Я согласна с вами, что здоровая и крепкая семья является основой любого общества, но чтобы перейти к подобным отношениям, нужно вначале окончить школу и крепко стать на ноги. И я не понимаю, почему это очевидно только мне.
Миссис Уизли я всегда помогаю Гарри, Рону и Джинни с уроками и прочими делами и никогда не отворачиваюсь от них, потому что они — мои друзья, и я очень ценю эту дружбу. Но почему мое общение с кем-то еще расценивается именно как предательство? Да, я знаю, что Рон ревнует меня к Визерхоффу, но я уже устала ему объяснять, что все совсем не так, как он думает. Да, у Визерхоффа есть немало хороших качеств, и он совсем не такой хвастун и задира, как Малфой. Он очень ответственный и иногда помогает мне с обязанностями старосты. Но между нами чисто деловые отношения. К тому же, у него уже есть невеста с Хаффлпаффа, и Рон с ней знаком. И я не знаю, что еще сделать, чтобы он, наконец, перестал ревновать.
С уважением, Гермиона Грейнджер. ”

 
 
* * *

 
 
 “Декану Слизерина, профессору зельеварения Северусу Снейпу, Хогвартс, Шотландия, Великобритания.
Уважаемый профессор Снейп, я искренне рад тому, что Вы считаете своим долгом ставить в известность родителей студентов, обучающихся в Вашем доме, о любых происшествиях, приключившихся с их чадами. Как ваш коллега, я высоко ценю Ваш талант ученого-зельевара и ваш вклад в науку. Однако, будучи знакомым с Вами с давнего времени, я сомневаюсь, что все было именно так, как Вы описали в вашем письме. Ибо легко выдать наличие собственного мнения и готовность его отстаивать за хамство и неуважение к преподавателю (ведь у вас есть власть), а отказ следовать глупым и неадекватным приказам (и снова у вас есть власть) — за неповиновение. Вы упиваетесь своей властью над теми, у кого ее нет. Чего Вы добиваетесь этим, профессор Снейп? Или же Вы не слышали о статье “за превышение должностных полномочий”?
Кроме того, мне стало известно, что Вы даете ученикам задания готовить зелья по устаревшим и нередко опасным для здоровья рецептам (в этом вопросе я полностью доверяю своему сыну). В чем здесь причина? Лучшей школе чародейства и волшебства в Европе не хватает средств, чтобы закупить более дорогие ингредиенты и оборудование? Или же здесь кроется попустительство руководства, которым нет дела до собственных учеников и до того, кем они выйдут из школы? В последнем случае я буду вынужден обратиться в Отдел образования нашего Министерства магии с просьбой провести полную ревизию школы Хогвартс. Я не думаю, что вы хотите, чтобы мы заподозрили вас в обмане нашего доверия.
Также есть еще один вопрос, который я хотел бы с Вами обсудить, а именно ответственность сторон. Да, мой сын проник без разрешения в Вашу лабораторию. Да, он без разрешения использовал Ваши зелья для спасения собственной жизни. Тогда почему вы назначаете отработку не ему, а студентке, которая ему помогала? Или почему вы не написали мне письмо с просьбой возместить все потраченные на моего сына средства?
Неужели в лучшей в Европе школе чародейства и волшебства это норма — нести ответственность за чужие действия, но не нести за свои собственные? Неужели для вас в порядке вещей ценить человеческую жизнь, тем более чистокровного волшебника, не больше, чем один литр Кровевосстанавливающего зелья? Если так, то мне искренне вас жаль, и я не собираюсь подвергать жизнь и здоровье своего сына дальнейшей опасности.
Я надеюсь, Вам есть, над чем подумать, профессор Снейп. Жду вашу сову с ответом не позднее 27 сентября.
С уважением и пожеланием успеха во всех дальнейших начинаниях, профессор Эрхард Рихард Шенбрюнн. 17 сентября 1997 г., Лейпцигский магический университет, Лейпциг, федеральная земля Саксония, Германия.”
 

 1) (англ.) "А роза будет пахнуть розой, хоть розой назови ее, хоть нет…" У. Шекспир, "Ромео и Джульетта".

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский

Глава 24. В доме на площади Гриммо.

 Предупреждение:
В главе много пересечений с книгой ГП и ДС, главой "Рассказ Кричера".
==================================================================================
   Золотое Трио аппарировало на крыльцо дома Блэков сразу же, как только миновало защитный барьер Хогвартса. Оба юноши и девушка были преисполнены энтузиазма найти хоркрукс как можно быстрее и вернуться с ним к Дамблдору. Утренние размолвки отошли на второй план. Быстро прошмыгнув мимо зашторенного портрета Вальбурги Блэк в прихожей, ребята спустились на кухню, которая являла собой крайне удручающее зрелище: везде лежал толстый слой пыли, по углам свили себе уютные гнездышки пауки, всюду царило ощущение заброшенности, ненужности и пустоты. Гермиона с помощью волшебства разожгла огонь в камине, и сразу стало намного уютнее. Рон предложил немедля приступить к обыску Кричерового чулана, однако Гарри тут же отверг эту идею: во-первых, ему очень не хотелось копаться в чужих вещах; во-вторых:
-   Кричер! — звонко раздалось посреди кухни.
   Вместе с хлопком из воздуха материализовалось низенькое сгорбленное лопоухое существо в грязной наволочке.
-   Гарри, пожалуйста, будь с ним повежливее, — тихо попросила Гермиона, подойдя к своему другу сзади.
-   Предатели крови и крязнокровки в доме благородного семейства Блэк, — принялся бурчать эльф себе под нос, но так, чтобы его все слышали. — Какой позор! Бедная хозяйка!
-   Кричер, — сказал Гарри, присев на корточки, чтобы казаться одного роста с эльфом, — принеси, пожалуйста, медальон, который хотел уничтожить Регулюс Блэк, — парень старался говорить не очень строго, но так, чтобы эльф воспринял его слова именно как приказ справедливого хозяина, а не как просьбу недостойного. — Мы хотим закончить дело, которое начал Регулюс Блэк.
-   Вы хотите уничтожить медальон? — удивился Кричер, в потухших глазах которого появился огонек надежды. — Кричер плохой эльф, Кричер не смог исполнить последнюю волю хозяина Регулюса! — и, схватив каминную кочергу, тут же принялся бить ею себя по голове. — Плохой Кричер не смог уничтожить медальон! — казалось, несчастное существо готово было расплакаться от осознания собственной профнепригодности.
-   О нет, Кричер, пожалуйста, не надо! — взмолилась Гермиона, подбежав к эльфу и попытавшись отнять у него кочергу.
-   Поганая грязнокровка коснулась Кричера?! — возмутился эльф. — Кричер служит только древнему и благородному дому Блэков, а не грязнокровкам и осквернителям рода. О, что бы сказала моя бедная госпожа!
-   Кричер, перестань немедленно! — приказал Гарри, забрав у домовика кочергу и отшвырнув ее в сторону. — Также ты должен перестать оскорблять моих друзей гадкими словами.
-   Кричер должен подчиниться. Моя бедная госпожа так бы расстроилась, узнай, чьи приказы должен выполнять Кричер, — добавил он уже в сторону.
-   А теперь, Кричер, расскажи нам, пожалуйста, как хозяин Регулюс узнал о медальоне.
   Далее последовала ужасающая своими подробностями история о разладе в семье Блэков, о том, как молодой Регулюс стал сомневаться в идеях Темного Лорда, строго настрого приказав эльфу, единственному свидетелю своих душевных излияний, ничего не говорить родителям, ибо боялся, не в пример осквернителю рода Сириусу, расстроить их, особенно мать. Затем Темный Лорд, который был в то время нередким гостем в особняке Блэков, попросил у Регулюса его домового эльфа — дальше была пещера в отвесной скале у моря, полное инфери озеро и чаша с ядом, который и пришлось выпить Кричеру. По взволнованной, искаженной болью мордашке эльфа и его перепуганным глазам, было видно, что он переживает события, что он заново переживает те ужасные видения, вызванные зельем. Грейнджер, возмущенная тем, что фактически бесправного эльфа использовали в качестве подопытного животного, даже прослезилась и хотела, было, обнять несчастное создание, однако вовремя вспомнила, что Кричер вряд ли оценит прикосновения грязнокровки. Регулюс Блэк, однако, был почти полностью солидарен со старостой Гриффиндора, и поступок Темного Лорда окончательно подорвал его уважение к последнему, заставив пойти на предательство, а это означало скорую смерть. Юный Блэк и отрада госпожи Вальбурги очень любил своего эльфа, и потому выходил его, а также очень подробно расспросил обо всем, что произошло в пещере, после чего, ни слова не сказав родителям, стал подолгу запираться в библиотеке и домашней лаборатории.
Дальнейшее ребята знали благодаря воспоминаниям неизвестного сотрудника Отдела Тайн, о судьбе которого Кричер не знал ничего после того, как тот, оправившись после визита в пещеру, тайком покинул Блэк-Холл. Самого же Регулюса вызвали на собрание к Темному Лорду, вскоре после столь рискованного похода в пещеру, когда он еще не успел до конца восстановить свое здоровье. Перед уходом он дал приказ своему верному домовику — наказ уничтожить медальон любым способом. С собрания Темного Лорда, на которое его провожала мать с радостью и гордостью за достойного сына, молодой Регулюс так и не вернулся. Госпожа Вальбурга вся извелась и начала сходить с ума от горя, но Кричер не мог нарушить приказа хозяина Регулюса и рассказать все хозяйке Вальбурге. Кричер не смог исполнить последнюю волю любимого хозяина Регулюса и уничтожить медальон и потому себя наказывал, наказывал…
Что же касается гриффиндорцев, то, несмотря на нелестные отзывы Сириуса о своем младшем брате, они (особенно Гермиона) все-таки прониклись к нему симпатией и уважением, каждый из них по-своему. Гарри — потому увидел, что Регулюс на самом деле был добрым и мягким человеком внутри, он осознал свои ошибки и стал на сторону Добра, и при лучшем раскладе, если бы его потом не убили, мог бы помириться с Сириусом и присоединиться к Ордену Феникса. Гермиона — потому что младший брат Сириуса с любовью и состраданием относился к домовым эльфам: именно это качество, считала она, определило его конечный выбор в сторону Добра. Рон же, хотя соглашался, что да, Регулуюс в конце жизни поступил молодцом, считал, однако, что в его поступке ничего геройского или достойного восхищения, скорее, это уже была расплата за то, что в свое время присягнул на верность этому змеелицему уроду вместо того, чтобы, подобно Сириусу, уйти из дома.
Когда старый домовик закончил свой сбивчивый рассказ и вновь принялся причитать и обзывать себя, Гарри постарался успокоить его, в чем ему активно помогала Гермиона, после чего перешел ближе к делу, а именно попросил принести медальон, чтобы “исполнить последнюю волю хозяина Регулюса”. Но и тут друзей ждало разочарование: недавно в особняк Блэков, в который, к величайшему огорчению Кричера, имели доступ все члены Ордена и их друзья, наведался жулик Флетчер, “жуткое отребье”, и унес драгоценности госпожи Вальбурги, остатки китайского фарфорового сервиза, столовое серебро, фотографии мисс Беллы и мисс Цисси (при упоминании последних двух особ лица ребят недвусмысленно скривились), и медальон, который хотел уничтожить хозяин Регулюс. А бедный Кричер не успел задержать поганого вора. Гриффиндорцы вновь упали духом, но тут Гарри вспомнил, что в Хогвартсе Добби находил его везде, где бы он не находился, так почему бы Кричеру не найти таким образом Флетчера? Тем более что эльфы при желании могут действовать тихо и незаметно. Получив приказ, во что бы то ни стало, разыскать и обезвредить грабителя, и вернуть назад похищенное имущество Блэков, в особенности медальон, Кричер, довольный столь важным заданием, тут же исчез с громким хлопком, предоставив друзей самим себе.
С уходом эльфа молодым людям стало невыносимо скучно, ведь они должны были торчать здесь до самого возвращения Кричера, однако умная и предусмотрительная Гермиона тут же вспомнила, к явному неудовольствию Рона, о том, что им задали кучу уроков на следующую неделю, и чуть ли не силком усадила мальчишек за учебники, начав гонять их по зельеварению и трансфигурации, чтобы восполнить уже запланированное занятие, пропущенное из-за утренней тренировки по квиддичу. Для Гарри это было не лучше “Cruciatus” в исполнении Беллатрисы Лестранж, но он стойко держался и честно старался вспомнить ответы на все вопросы, хотя, к своему огорчению, мало преуспел в этом. Ведь сейчас с ним и Роном занималась не МакГонагалл, которую Гарри воспринимал исключительно как учителя и потому далекого человека, чувства которого представлялись чем-то не менее далеким и абстрактным, а их лучшая подруга Гермиона, которую ему не хотелось бы обижать своим равнодушным отношением к ее трудам, а слова Визерхоффа: “ Мистер Поттер, вы вообще хоть раз пробовали сами хоть что-нибудь сделать?! Без помощи мисс Грейнджер?” заставляли его испытывать стыд оттого, что он все это время перекладывал свои обязанности на плечи Гермионы и воспринимал это, как должное. Также мысли юноши, вместо таблицы ингредиентов к очередному зелью и формулы Чар восстановления, занимал Дамблдор и его странное доверие к весьма сомнительным личностям. И если Снейп, по мнению Поттера, приносил хоть какую-то пользу: шпионил для Ордена, спас Дамблдора от того проклятого кольца, то Флетчер вызывал у него только отвращение. Дамблдор говорил, что Флетчер добывает информацию, активно общаясь с различными криминальными элементами в Лютном переулке, но Гарри, хотя и понимал, что большая часть информации от него скрывалась, ни разу не слышал, чтобы Флетчер как-то выручил Орден. Вспомнился ему случай и летом перед пятым курсом, когда они с Дадли чуть не стали жертвой дементоров: Флетчер тогда пропустил дежурство ради выгодной сделки с котлами. И, хотя Сириус ненавидел этот дом и желал как можно быстрее избавиться от всех вещей, оставшихся после его родителей и брата, парень считал их кражу оскорблением его памяти.
В отличие от своего друга, Рон Уизли даже не пытался изображать усердие и заинтересованность, а откровенно скучал и постоянно жаловался, когда же они, наконец, закончат, и что им с Гарри уже надоело. При этом он жалел о том, что его девушка сидит слишком далеко, чтобы дотянуться до ее коленки, и всеми мыслями был сосредоточен вовсе не на нудных уроках. А свое нетерпение он оправдывал тем, что школьные знания не помогут им в борьбе Сами-знаете-с-кем. В ответ Гермиона начинала читать нотацию о том, что никто не знает, какие знания могут им пригодиться в борьбе с Вольдемортом, и вообще, в этом году им необходимо проявить себя с лучшей стороны перед иностранными гостями (приводить в пример Визерхоффа она благоразумно не рискнула), ведь они являются самыми известными учениками в Хогвартсе и потому представляют его “лицо”. А Гарри пытался погасить назревающий конфликт, однако каждый раз все менее успешно, ибо Рон с Гермионой заводились все сильнее и сильнее, не желая идти на компромисс.
В итоге раздраженная Грейнджер поставила друзей перед фактом, что ей надоело постоянно переписывать за них эссе, и что у нее есть много других предметов, с которыми она едва успевает справляться. Уизли же заявил, что ей совсем нет дела до друзей, и что ее никто не просил изучать сразу столько предметов, и, резко встав с кресла и грубо отпихнув учебники и конспекты и хлопнув дверью, вышел из комнаты. Поттер попытался, было, остановить друга, но того уже и след простыл.
 
-   Тише, Гермиона, не плачь, — Гарри прижал к себе расстроившуюся девушку и ободряюще похлопал по спине. — Не бойся, Рон подуется и перестанет. Но, может, быть тебе и вправду стоит меньше нагружать его?
-   Гарри, понимаешь… — всхлип, — это не моя инициатива, хотя я считала… что вам с Роном действительно стоило бы позаниматься дополнительно… — всхлип. — Просто меня попросила профессор МакГонагалл, а ее — директор Дамблдор… Ты понимаешь, Гарри, это — политика?.. — последнюю фразу Гермиона произнесла еще более громким, надломанным голосом и снова всхлипнула, спрятав раскрасневшееся лицо в ладонях.
-   Шш… Не плачь, все будет хорошо, — сказал Гарри, все еще удерживая подругу в объятиях и слегка покачивая, как ребенка. — Уже пора ужинать. Давай пойдем на кухню и приготовим есть.
   Юноша на своем опыте прекрасно знал, как рутинная физическая работа позволяет успокоиться и привести в порядок нервы. Продуктов в пыльных шкафах и погребе нашлось немного, так что ребятам пришлось довольствоваться яичницей с гарниром в виде овсянки и черным чаем. На запах горячей еды тут же прибежал Рон Уизли и принялся болтать, как ни в чем не бывало (что Гарри с Гермионой сочли шагом к примирению), не забывая при этом жаловаться на то, что “мало, и его мама приготовила бы гораздо вкуснее”. Гермиона недовольно поджала губы — ей, как девушке, будущей жене и матери, естественно было неприятно выслушивать такое из уст своего парня, однако она тут же выдала решение сходить завтра утром за продуктами, чтобы в следующий раз можно было приготовить что-нибудь получше.
После ужина Рон полез к Гермионе целоваться, прося принять это в качестве извинений, а Гарри, пожелав им обоим приятного вечера, спешно покинул кухню и пришел в ту комнату, где и сидел поныне. Что-то казалось ему странным и неестественным в сложившейся обстановке, но он не мог понять, что именно. Будто друзья от него отдалились и оставили его одного, будто у него отняли что-то родное. Но ведь это нормально, — успокаивал сам себя Поттер, — рано или поздно все люди находят свои половинки, встречаются, влюбляются, создают свои семьи и потому меньше времени уделяют друзьям. Так что, может быть, все дело в том, что рядом нет Джинни? Но, к своему удивлению и огорчению одновременно парень вдруг осознал, что совсем не скучает по своей девушке: ему нравится, когда она рядом, но он не чувствует одиночества именно из-за ее отсутствия. Друзья Рон и Гермиона… они были втроем с первого курса и всегда вместе переживали все невзгоды и приключения. Он не представлял жизни без них обоих, они стали ему, как брат и сестра. Их разделила любовь, та великая сила, о которой говорил Дамблдор, та сила, которой в избытке в самом Гарри и которой он способен победить Вольдеморта… та сила, которая отняла у него друзей, и от этого мальчику со шрамом становилось гадко и мерзко на душе, словно его всюду окружает ложь и лицемерие, из которых он не может вырваться…
Уизли тем временем подхватил Грейнджер на руки — та только и успела ойкнуть — и отнес в спальню, которую занимали девочки перед пятым курсом. Гермиона молча стерпела все грубые и быстрые ласки своего парня, закусив до крови губу, хотелось плакать. По щекам скатились две маленьких слезинки, однако девушка плакала вовсе не из-за синяков, которые потом останутся на ее теле, но, скорее, от абсурдности происходящего. Ведь как еще можно назвать то, что она лежит в объятьях одного, а думает о другом? Когда один мнет ее нежное упругое тело и вдавливает его в старый лежалый матрац, а другой нежно гладит и шепчет ласковые слова, а его прикосновения вызывают еще большее желание, а не оскорбление. Рон же, казалось, вообще ничего не замечал ничего вокруг, полностью сосредоточившись на получении своего плоского удовольствия, низводя тем самым физическое проявление любви до обыкновенного низшего инстинкта. Сегодня Гермиона согласилась спать с ним в одной постели с условием, что он не посягнет на ее невинность (она еще “не была готова”), но Рон был рад и этому. Гермиона говорила ему, что еще не привыкла к его близости, и Рон вполне искренне полагал, что ночи, подобные этой, помогут девушке быстрее привыкнуть и стать готовой.
Вдоволь натискавшись, он напоследок обнял свою девушку и засопел как младенец, переплетясь с нею ногами. А Гермиона так и продолжала беззвучно плакать в подушку, морщась от вдыхаемого ею запаха похоти и пота. Ей было противно оттого, что она изменила своему парную с другим, тоже рыжим и тоже гриффиндорцем, пусть даже мысленно, но еще больше ей было обидно, что ее дорогой и милый сердцу Рон совершенно не замечает изменений ее настроения, ее эмоций и переживаний, будто ему абсолютно безразличны ее чувства. Выпутавшись из объятий Уизли, отчего тот замычал во сне и перевернулся на другой бок, девушка подхватила свою одежду и тихо прошмыгнула в ванную.
 
 Ретроспектива…
-   … Чоу последнее время плачет почти постоянно, — сказала Гермиона. — За едой, в туалетах, везде…
   Тогда, на пятом курсе они накануне Рождества сидели в Гриффиндорской гостиной, и Гарри под их с Роном нажимом излагал, как прошел его первый романтический вечер с Чоу.
-   Тогда, по идее, от поцелуев она должна была бы повеселеть, — хихикнул Рон.
-   Рон, — с большим достоинством произнесла Гермиона, макая перо в чернильницу, — ты самый бесчувственный болван, каких мне выпадало несчастье встречать.
-   Что ты такое говоришь? — возмутился Рон. — Лучше скажи, кто это плачет, когда их целуют?
-   Вот именно, — с некоторым отчаянием в голосе сказал Гарри, — кто?
Гермиона сочувственно на них посмотрела.
-   Вы что, совсем не понимаете, что она сейчас чувствует? — спросила она.
-   Совсем, — хором ответили Гарри и Рон.
Гермиона вздохнула и отложила перо.
-   Прежде всего, и дураку понятно, что ей очень грустно из-за Седрика. Потом, насколько я понимаю, она в растерянности — раньше ей нравился Седрик, а теперь нравится Гарри, и она не может понять, кто больше. Потом, её преследует чувство вины: она думает, что целоваться с Гарри — это оскорбление памяти Седрика, и не знает, что про неё скажут, если она начнёт встречаться с Гарри. А ещё она, скорее всего, не понимает, каковы её чувства по отношению к Гарри, потому что именно Гарри был с Седриком в лабиринте и видел, как тот умер, и от этого всё очень запутанно и страшно. Да, и ещё она боится, что её выгонят из команды, потому что последнее время она так плохо летает.
После этой проникновенной речи сбитые с толку Гарри и Рон некоторое время недоуменно молчали.
-   Один человек не может столько всего чувствовать, он взорвётся! — выдал рыжик.
-   Если у тебя эмоциональный диапазон, как у чайной ложки, это ещё не значит, что и у остальных он такой же, — поучительным тоном заявила Гермиона и снова взялась за перо.
Конец ретроспективы
 
    Она, которая сама прекрасно, как она считала, разбиралась в психологических тонкостях отношений между парнями и девушками и поучала своих друзей, тыкая их носом в их же ошибки, осознала вдруг себя жертвой собственного же неумения разбираться в людях. Она замечала за Роном все недостатки, пока не была влюблена в него, но возникшие в ней чувства начисто затмили разум, призывая идти лишь велением сердца. Гермиона Грейнджер была умной и разносторонней девушкой и в свое время прочитала немало книг по психологии межличностных отношений и о сексуальных отношениях между мужчиной и женщиной. И все ее книги в один голос утверждали, что Рон Уизли просто не может в силу своего характера стать ей хорошим мужем. С одной стороны, девушка успокоилась, получив ответ на один вопрос, но ее тут же стал терзать новый: как она теперь будет смотреть в глаза Рону, Джинни, миссис Уизли, если скажет им все это? Ведь получится, она предала их многолетнюю дружбу и оскорбила чувства самого Рона, который, пусть неуклюже, но безмерно любит ее…
   Стук в маленькое витражное окошко, расположенное за ширмой, заставил девушку вынырнуть из своих ощущений и уже начавшей остывать воды и вернул к реальности. Быстро обернувшись полотенцем и открыв раму, она увидела на подоконнике серую школьную сипуху, к лапке которой был привязан маленький свиток пергамента. Сова недовольно ухала, морщась от дождя, и топорщила перья.
-   Кто бы это мог быть? — подумала про себя Гермиона, отвязывая письмо.
   Родителям она не еще не писала, так что это не могут быть они, а в школе из друзей у нее остались только Невилл, Луна и Джинни, но с первыми двумя она не особо близко общалась, а отношения с сестрой Рона в последние пару дней уж точно нельзя назвать приязненными.
   Сова, освободившись, наконец, от записки, недовольно щелкнула клювом и улетела в темноту. Гермиона быстро закрыла окно, из которого в натопленную ванную комнату проникала промозглая сырость, и, присев на край туалетного столика, развернула пергамент. Ровные строчки, аккуратный стремительный почерк с наклоном вправо…
   “Желаю вам доброго вечера, мисс Грейнджер. Спешу Вас уведомить о том, что профессор МакГонагалл предоставила мне должность исполняющего обязанности старост на время вашего отсутствия, а посему Вам нет необходимости беспокоиться о чести дома Гриффиндор, пока вы находитесь вне школы. Мне удалось организовать кружки по выполнению домашних заданий и по культуре волшебного мира для всех студентов Гриффиндора, а также улучшить ситуацию с дисциплиной, и профессор МакГонагалл нашла полезными мои начинания, наградив наш факультет баллами. Соответственно, у Вас будет уже надежный фундамент для исполнения своих обязанностей, когда вы вернетесь с вашего задания. P.S. Завтра пошлю Вам еще одну сову с отчетом, если Вы не вернетесь до семи часов вечера.
 
Лотар Визерхофф.
   Слова расплывались у девушки перед глазами, она лишь слышала у себя в голове его голос, приятный, мягкий, с легким акцентом. Она лишь осела на холодный гранитный пол и снова расплакалась. Возвращаться назад к Рону ей совершенно не хотелось…
На следующее утро Гарри и Гермиона отправились за покупками. Рон остался в доме на площади Гриммо и демонстративно дулся, хотя стенам со старыми, полинявшими, уже начавшими отходить обоями и покрытым пылью и паутиной подсвечникам не было никого дела до этого. И парню было на что обижаться: его девушка среди ночи сбежала у него из-под бока. Сей факт казался рыжему до жути несправедливым и больно бил по самолюбию: да Миона должна просто слюни по нему пускать и стонать от удовольствия, когда он ее гладит, ведь даже первая красавица Хогвартса Лаванда Браун признала его сексапильным мачо. Не перестал Уизли дуться и, когда его друзья вернулись из супермаркета и принялись готовить поздний завтрак. В готовке он участия не принимал, зато первый сел за стол в ожидании вкусной свежей порции салата, яичницы с беконом и апельсинового сока.
Кричера все еще не было, и друзья уже начали беспокоиться: Гарри с Роном — по поводу того, что с хоркрукс мог потеряться, и Кричеру не под силу его найти; Гермиона — из-за того, что с Кричером могло случиться что-нибудь плохое, а их не было рядом, чтобы ему помочь; к тому же она беспокоилась, что, даже с эльфом все в порядке, он может не успеть вернуться до того, как им надо будет отбыть в Хогвартс. Гарри поспешил успокоить подругу, что все будет хорошо, и что, если надо, Кричер принесет им медальон в Хогвартс, а Рон тут же заявил, чтобы сегодня не было никаких уроков — они у него уже в печенках сидят. Тогда Гермиона предложила парням наведаться в библиотеку Блэков — если Блэки были древней темной семьей, то наверняка знали и про хоркруксы, в том числе как уничтожить.
Библиотека дома Блэков и вправду оказалась огромной, хотя не настолько большой, как Хогварсткая, но, думала юная мисс Грейнджер, практически все здешние книги должны находиться в Запретной секции, если вообще не уничтожены. Как и остальные комнаты особняка, она носила отпечаток былой роскоши и давнего запустения: массивная мебель из черного дерева, старинные фолианты в черных кожаных переплетах были покрыты серебристым налетом пыли, с огромной позолоченной люстры, карнизов и лепнины клочьями свисала паутина, заляпанные грязью высокие арочные окна едва пропускали солнечный свет, а тяжелые бархатные портьеры, цвет которых представлялось определить крайне сложно (но что-то среднее между серо-синим и серо-зеленым), наверняка стали пристанищем не только для тонны пыли, но и полчищ докси. Книжные шкафы простирались вверх до самого потолка и были в высоту не меньше трех метров, ко многим из них были приставлены скамейки и лестницы-стремянки. Ребята разошлись в разные стороны и принялись рассматривать стоявшие на полках книги. Казалось, даже на то, чтобы пересчитать все их количество, уйдет не меньше недели. Гарри и Гермиона, к своему удивлению, обнаружили здесь немало классики маггловской литературы, ограниченной, в основном, началом XX века. Возможно, раньше, Блэки были не такие снобы, либо же магглы и волшебники взаимодействовали гораздо больше, чем сейчас, что немало ставило Гермиону в тупик, ведь изоляция вкупе со многими предрассудками, по мнению девушки, говорила именно о регрессе общества, но не о его развитии. Но если регресс был вызван установлением вольдемортовского режима в конце 60-х — начале 70-х годов, то почему после его падения Министерство магии не стало предпринимать шаги по сближению с маггловским миров и перениманию его достижений?
Как удалось выяснить друзьям, пользуясь методом тыка, все книги внизу были вполне безобидные: дамские романы, учебники как по магической, так и по маггловской истории, географии, языкам, различные словари, сборники зелий и заклинаний, многие из которых входили в школьную программу. Не мудрствуя лукаво, Гарри и Рон полезли наверх и сняли оттуда несколько книг — все они были очень ветхими и, казалось, готовы были рассыпаться от любого неосторожного движения. Даже в руки брать их было противно, не то, что открывать — так и веяло от них не просто темной, но даже чужой, враждебной магией. 
-   Ай! — воскликнула Гермиона, едва дотронувшись до обложки, и, как подкошенная, упала на грязный паркетный пол — с Гарри и Роном ничего подобного не происходило.
   Было тяжело дышать, в глазах помутнело, а руки словно жгло огнем. Рон облил девушку водой, но она так и не пришла в себя.
-   Миона! Миона! Не оставляй меня! — закричал парень, положив голову возлюбленной к себе на колени.
   Он изо всех сил тряс ее за плечи, умолял ее не умирать, даже поцеловал в губы, но девушка никак не реагировала на его действия. Гарри тем временем испуганно метался по библиотеке, не зная, что предпринять. Несколько раз брал он злополучный фолиант в руки, вертел его так и эдак, грубо вытряхивал и пролистывал, но ничего не происходило. Парень решительно не понимал, что происходит: если бы на книгу было наложено проклятье, то оно поразило бы их всех, да и книгу перед Гермионой держали они с Роном.
-   Specialia revelo! — со злостью воскликнул Поттер, направив палочку на книгу, проклявшую его подругу.
   Фолиант вспыхнул темно-изумрудной аурой, которую пронизывали ярко-красные, переливающиеся, подобно рубинам, узоры, но Гарри Поттеру, как и любому среднестатистическому ученику Хогвартса, это ни о чем не говорило. Зашвырнув книжку куда подальше, он тоже сел рядом с Гермионой и попытался привести ее в чувства, но никакие слова, никакие годные для этого заклинания не попадали. Девушка проваливалась в обморок все глубже и глубже, глаза ее закатились, а губы высохли от частого поверхностного дыхания.
-   Темная магия, темная магия… — едва слышно срывалось с них, как мантра.
   Оцепеневшая Гермиона, едва живая Гермиона снова подсказала им решение, как на втором курсе. Темную магию можно победить светлой. А какое самое сильное светлое заклинание?
-   Exspecto Patronum! — закричал во все горло Гарри.
Вырвавшийся из палочки статный серебряный олень грациозно надавил копытами девушке на грудь, принимая на себя ее проклятье, выходившее струями темного дыма. Когда все закончилось, благородное животное, гордо вскинув рога, тяжело легко на пол, будто его ранили, и растворилось в снопе золотисто-огненных искр. Такого ни Гарри, ни Рон еще никогда не видели — ведь раньше Патронус просто исчезал, растворялся в воздухе, как только прекращалось действие заклинания. Гермиона, наконец, пришла в себя, чему ее друзья несказанно обрадовались, и искренне поблагодарила их за спасение. На библиотеке было решено поставить точку: Гарри и Рон от природы были неусидчивыми и не умели работать с литературой, Гермиона же не могла заняться этим физически. Было противно и обидно — еще никогда за все время обучения в Хогвартсе магглорожденная волшебница Гермиона Джейн Грейнджер не чувствовала себя настолько грязнокровкой, как в этот раз. Уж ей-то было нетрудно догадаться, по какому именно признаку та книга по темной магии поразила ее проклятьем: известно, что Блэки помешаны на чистоте крови, а из них троих Гермиона была единственной, чьи оба родителя были магглами.
В ожидании Кричера ребята занялись каждый своим делом. Гермиона принялась за вышивание одеяла для Кричера — так она хотела отблагодарить домовика за оказанную им помощь и показать свою заботу. Вышиванием увлекалась ее тетя Дороти, которая вместе с сыном приезжала к ним в гости этим летом, а миссис Уизли с радостью согласилась показать пару полезных заклинаний. Рон, наобнимавшись и нацеловавшись в очередной раз с Гермионой, пошел на кухню перекусить, а Гарри стал от нечего делать слоняться по дому.
Изнутри особняк Блэков казался намного больше, чем снаружи, и Гарри продолжал удивляться, как здесь помещается столько комнат. В этом зале он бывал раньше… потемневший от времени паркет, стены, обиты темно-зеленым штофом и низкими белыми панелями; здесь не было почти никакой мебели, лишь мраморный камин, над которым было выткано черное родословное древо Блэков, ветви которого охватывали не только все чистокровные семьи Британии, но и выходили за ее пределы. Через некоторое время Гарри нашел Сириуса — его имя, расположенное на самом краю гобелена, зияло огромным темным пятном, а горелая материя оставляла следы сажи на руках. Поднялся выше — Орион и Вальбурга Блэки, еще выше — Поллукс Блэк и Ирма Крэбб. Провел пальцем вправо от Поллукса, у него была сестра Дорея, которая вышла замуж за Карлуса Поттера. Сердце юноши радостно забилось — провел пальцем вниз, к их единственному сыну Джеймсу Поттеру, который был женат на магглорожденной Лили Эванс (ее маггловское происхождение не помешало ее имени появиться на гобелене по праву вхождения в род), и вот он, Гарри Поттер!
На глазах парня навернулись слезы от осознания того, сколько он потерял, пока жил у Дурслей, и сколько еще больше отнял у него Вольдеморт, убив его родителей. Единственный наследник рода Поттера. Единственный наследник Сириуса — последнего из Блэков. Совершеннолетний. Глава двух магических родов — Поттеров и Блэков, — вспомнились ему нечаянно слова Визерхоффа, и прямо на камине, под именем основателя рода Блэков пояаился старинный фолиант в черном кожаном переплете. Гарри готов был поклясться чем угодно, что минуту назад этой книги здесь не было. Неужели опять какая-нибудь темная магия дома? Неудивительно, что ни ему самому, ни Сириусу здесь никогда не нравилось. Осторожно взял книгу в руки и прочитал название, выгравированное золотыми готическими буквами: “Правила благороднейшего и темнейшего семейства Блэк”. На первой, пожелтевшей за много веков странице был помещен выпуклый герб изображавший на фоне звездного неба двух темных единорогов с огненными гривами по обе стороны от волшебной палочки, напоминавшей больше боевое оружие, нежели инструмент для повседневного использования. Снизу был написан девиз на французском — “Toujours pures” — “Чистота на века”. Любят же эти аристократы пафос! Дрожащими руками перевернул страницу, увидев вердикт строгий и ясный — “Не готов”. Гриффиндорец не знал, что все это значит, и, поставив фолиант на место, быстро покинул зал. Таким опустошенным он чувствовал себя в тот день, когда узнал, что серийный убийца Сириус Блэк был его крестным и предал его родителей Вольдеморту.
Гарри не помнил, как долго и куда он шел. На лестничной площадке, где он остановился, было две двери. К одной из них была прибита узкая позолоченная табличка, подписанная витиеватым каллиграфическим почерком в стиле Перси Уизли:
Не входить без особого разрешения Регулюса Арктуруса Блэка
Природное любопытство взяло в юноше верх, и он вошел внутрь. Комната Регулюса, выполненная в традиционных слизеринских цветах, оказалась не очень большой и роскошно обставленной и также носила явные следы запустения. Над кроватью с широкой резной спинкой был помещен герб Блэков, под которым красовалась надпись, сделанная черными готическими буквами на золотом фоне — “Toujours pures”, а под ней — старые пожелтевшие газетные вырезки. Все они были о Волдеморте. На покрытом толстым слоем пыли рабочем столе стояла фотография выпуска 1979 года: Регулюса среди прочих юношей-слизеринцев легко можно было узнать по красивому, но высокомерному лицу и длинным черным волосам, как у всех Блэков. Он был худощав и длиннорук — идеальная комплекция для ловца.
Не найдя здесь больше ничего интересного, Поттер наведался во вторую комнату, расположенную чуть дальше, комнату Сириуса — он так ярко афишировал своей отличие от повернутой на предрассудках семье, что не узнать его стиль было невозможно. Все стены были обклеены маггловскими плакатами с мотоциклами и девушками и бикини, не оставляя почти ни единого участка, где проглядывал бы шелк в серебристо-зеленую меренгу. Над кроватью и рабочим столом висело несколько выцветших гриффиндорских флагов (Гарри не мог не восторгаться мужеством своего крестного, столь активно шедшего наперекор своей чистокровной семье). Юноша испытывал прилив ностальгии — Сириус жил здесь, ходил по этой комнате, спал на этой кровати, писал за этим столом письма друзьям, все здесь содержала память о нем. Словно приоткрылась та часть его жизни, о которой крестник почти ничего не знал, но к которой неожиданно получил возможность приобщиться. А черно-белая фотография четверки друзей заставила парня чуть ли не расплакаться. С огромным восхищением узнал он своего отца: его непослушные черные волосы были взъерошены на затылке, и он тоже носил очки. Рядом с ним стоял Сириус, легкомысленно красивый, а его немного надменное и более полное, чем у брата, лицо делало его таким молодым и счастливым, каким Гарри его никогда не видел его при жизни. Справа от Сириуса стоял Петтигрю, голову ниже всех остальных, толстый и неуклюжий, с маленькими водянистыми глазками, с раболепной радостью смотревшего на главных бунтарей Хогвартса Джеймса Поттера и Сириуса Блэка. Слева от Джеймса стоял Люпин, уже тогда выглядевший потрёпанным, и его усталые глаза также светились от счастья быть включенным в компанию лучших друзей.
Гарри провел пальцами по фотографии — вот они, так близко и так далеко одновременно, их уже нет, но Гарри незримо ощущал их присутствие рядом с собой. Это ли та любовь, которой, по словам Дамблдора, наградили его родители? Ведь мама, папа, Сириус — они умерли телесно, но всегда будут жить в его сердце, будут любить и оберегать его. Смахнув скупую слезу, юноша попытался снять фотографию со стены, но, как и все остальные портреты и постеры, она была закреплена заклятием вечного приклеивания. Пыльный стол был завален не менее пыльными пергаментными свитками — Сириус определенно не любил порядок. Развернув их, Гарри словно погрузился прошлое, в историю. Письма от него, от Люпина, от Джеймса — все было перемешано в кучу и вызывало у юноши прилив неконтролируемой радости с толикой горечи. Он не помнил уже, сколько писем успел перечитать, пока не наткнулся на короткую записку:
 
 “Дорогой Бродяга, Спасибо, спасибо тебе за подарок Гаррин день рожденья! Он был его любимым, это безоговорочно. Ему год, а он уже высоко держит игрушечную метлу, он выглядит таким довольным, я вложу в письмо фотографию, так что ты сможешь посмотреть. Ты же знаешь, у него только два фута роста от земли, но он уже почти что убил кота, и разбил ужасную вазу, которую Петуния подарила мне на Рождество (к этому у меня нет претензий). Конечно, Джеймс решил, что это очень весело, сказал, что Гарри собирается стать великим игроком в квиддич, однако мы убрали все украшения подальше, чтобы быть уверенными, что когда он пойдет, то не успеет ничего натворить. Мы очень тихо отпраздновали день рождения Гарри — были только мы да старая Батильда, которая всегда была добра к нам. Она души не чает в Гарри. Нам очень жаль, что ты не смог прийти, но дела Ордена всегда важнее, тем более Гарри все равно недостаточно взрослый, чтобы понять, что это его день рожденья.
У Джеймса немного расстроились планы — мы заперты в доме, потому что, как я говорила, мантия-невидимка до сих пор у Дамблдора, и у нас ни единого шанса хотя бы для маленькой прогулки. Если ты сможешь навестить нас, это очень поднимет его настроение. На прошлых выходных здесь был Хвост. Мне кажется, что он выглядел больным, но это, видно, из-за новостей о МакКиннонах. Я плачу каждую ночь, когда слышу о них.
Батильда заходила на днях. Она — обворожительная старушка и знает множество историй про Дамблдора, но я не уверена, что он был бы рад услышать их. Я не знаю, во что из этого можно верить, потому что мне кажется невероятным, чтобы Дамблдор был другом Геллерта Гриндевальда. Лично мне кажется, что она сошла с ума!
 
С любовью, Лили.
 
    Из той же кучи Гарри выудил черно-белую колдографию, на которой был изображен улыбающийся черноволосый ребенок верхом на игрушечной метле. На втором плане весело смеялись Джемс и Лили, умиляясь первому полету своего ребенка. В глазах юноши снова навернулись слезы. Казалось, мир вокруг остановился и перестал существовать, а Гарри снова ощутил себя одиннадцатилетним мальчиком, впервые увидевшим своих родителей в зеркале “Еиналеж” холодной зимней ночью.
Он снова взглянул на письмо: его мама писала букву “г” так же, как он. Он просматривал всё письмо, чтобы найти все эти буквы, и каждая из них давала ощущение маленькой дружественной волны света. Это письмо было невообразимым сокровищем, доказательством того, что Лили Поттер существовала, действительно существовала, что её теплые руки когда-то двигались вдоль пергамента, оставляли следы чернилам на этом письме, писали эти слова, слова о нем, о Гарри, её сыне.
Когда первое потрясение прошло, парень, нетерпеливо смахнув слезы с глаз, перечитал письмо еще раз, концентрируясь уже на смысле. Это было как прослушивание полузабытого голоса. У них был кот… наверняка погибший, как и его родители в Годриковой Лощине… или он умер, когда никто не остался кормить его. Сириус купил ему его первую метлу…. Его родители знали Батильду Бэгшот; может, это Дамблдор представил их? “Мантия-невидимка до сих пор у Дамблдора…” Там еще было что-то смешное…
Гарри остановился, обдумываю слова матери. Почему Дамблдор взял мантию-невидимку его отца? Поттер отчетливо помнил, как директор говорил ему год назад: “Тебе не нужна мантия-невидимка, чтобы становиться невидимым”. Может быть, не такой одаренный член Ордена нуждался в помощи, и Дамблдор носил её с собой? Но Дамблдор и передал ее Гарри в его первое Рождество в Хогвартсе. Значит, в тот злополучный вечер накануне дня всех святых мантия-невидимка все еще была у Дамблдора. Не зная, что делать с этим умозаключением, Гарри перешел дальше…
Хвост был здесь…” Питтегрю, предатель, теперь уже мертвый, выглядел “больным”. А так ли это? Может, он просто знал, что видит Джеймса и Лили в живых в последний раз? Гарри знал от Сириуса полную историю с хранителем дома Поттеров. Вольдеморт убил их уже через неделю после того, как Питтегрю сдал ему их. Судя по письму матери, примерно в это же время Дамблдор попросил у его отца мантию-невидимку. Совпадение? Уж слишком незащищенной оказалась его семья в момент нападения на них Вольдеморта. И если в честности Сириуса Гарри не сомневался — тот всегда говорил то, что думает, то Дамблдор… Юноше не хотелось думать в таком ключе о любимом директоре и наставнике, но, как он ни пытался душить свои мысли на самом корню, они все равно упрямо продолжали расти. Гарри знал на своем опыте лично, как часто Дамблдор не договаривает, ожидая подходящего момента, чтобы сказать правду, и как быстро его догадки опережают время — Дамблдор сам нередко об этом говорил. А что, если Дамблдор заранее знал, что Вольдеморт нападет на его родителей, и он, Гарри, останется в живых, отправив самого могущественного темного мага в небытие? Что, если Дамблдор все знал и просчитал заранее, и потому ничего не предпринял, чтобы защитить молодую семью?
 
Слезы давили в горле, было трудно дышать. Парень неуклюже плюхнулся на стул, и в воздух поднялось выбитое из сиденья облачко пыли. Не может быть! Не может! Гарри не замечал, как кричал уже в голос, но эхо поглощалось многочисленными портьерами, подушками и мягкой обивкой мебели. Гарри не представлял, чтобы Дамблдор мог так поступить, пусть даже совершенно неосознанная жертва его родителей остановила Вольдеморта на целых тринадцать лет и спасла много других невинных жизней. Потому что в этом был лишь холодный расчет, и ничего более. Но едкий и, как будто, неродной внутренний голос упорно подталкивал его к этой мысли: Дамблдор пожертвовал твоими родителями, Дамблдор отдал тебя Дурслям, хотя мог бы отдать на воспитание бабушке Невилла (Гарри знал уже, что все чистокровные семьи приходились друг другу родственниками, а они с Невиллом конкретно — четвероюродными братьями). Да и какая может быть кровная защита, если тетя Петунья ненавидела тебя и твою маму, а в дом спокойно могут зайти те, кто хочет и может причинить тебе вред? И Гарри тут же вспомнил и толстяка-кузена со своими дружками, которым дай только повод подраться, и тетю Мардж с ее ужасным бульдогом Зубастиком (1), и друзей дяди Вернона. Да и что это может быть за защита, которая выдыхается ровно на совершеннолетие? Ведь любовь твоей матери (если, по мнению Дамблдора, защита основана именно на ней) будет с тобою всегда, вне зависимости от того, сколько тебе лет.
Поттер ухватился за голову, жалея, что так и не научился окклюменции — тогда ему не пришлось бы думать о Дамблдоре плохо.
-   Не верю! Не верю! — кричал он так, чтобы его было слышно, как минимум, на соседнем этаже. — Дамблдор не такой!
Немного успокоившись, Гарри принялся читать письмо дальше. “Батильда… обворожительная старушка и знает множество историй про Дамблдора… он не был бы рад услышать их… Дамблдор был другом Геллерта Гриндевальда…” Батильда Бэгшот знала Дамблдора. Наверняка она старше его, но сколько же ей лет тогда, если Дамблдору явно больше ста? Жива ли она? Наверное, она и вправду уже выжила, раз решила, что Дамблдор был дружен с Гриндевальдом. Однако противный внутренний голосок вновь взялся за свое: ты знаешь уже двух людей, которые считают правдой дружбу между Дамблдором и Гриндевальдом, и одному из них уж точно рано страдать склерозом или впадать в маразм. А Гермиона тебе сама сказала, что о молодости Дамблдора нигде ничего не написано, так что все может быть…
-   Не верю! — в очередной раз закричал Гарри, отчаянно смяв письмо в кулаке.
 
   Сердце бешено стучало в груди, отсчитывая секунды, а легким не хватало воздуха, чтобы дышать. Поттер чувствовал себя также ужасно, как после гибели Сириуса на пятом курсе: просто не мог принять свалившиеся на него факты. Хотелось все метать и крушить. Гриндевальд был плохим, Дамблдор не мог с ним дружить. Дамблдор победил его. Это все ложь, ложь, ложь!
-   Эй, дружище! — дверь резко распахнулась, в комнату вошли Рон и Гермиона. — Что случилось? Тут миссис Блэк уже чуть не разоралась.
-   Гарри, Кричер вернулся! — сообщила Гермиона.
   Только сейчас Гарри заметил, что в спальне Сириуса заметно потемнело — наступил вечер, и скоро должно было сесть солнце. Видимо, он провел здесь несколько часов.
-   Гарри, с тобой все в порядке? — с нотками скепсиса в голосе поинтересовалась Гермиона.
   Только сейчас, немного привыкнув к царившему в комнате полумраку, она заметила горечь в покрасневших глазах своего друга; кожа его казалась необычайно бледной, а на лбу выступили бисеринки холодного пота.
-   Ты что-то нашел? — догадалась девушка, увидев зажатый в кулаке кусок пергамента и разбросанную по полу кучу свитков.
-   Вот, — Гарри показал друзьям письмо.
-   Что это? — поинтересовался рыжик.
-   Письмо мамы Гарри к Сириусу, — пояснила Гермиона, которая всегда обращала внимание на детали. — Хм… Гарри, из этого письма следует, что мантия твоего папы в день нападения Вольдеморта была у Дамблдора. Тебе не кажется это странным?
-   Да чушь это полная, Миона, — возразил Рон. — Тут ниже еще написано, что Дамблдор был другом Гриндевальда! Ты хочешь сказать, это правда?! Похоже, эта Батильда действительно сбрендила, — и, отвернувшись, почесал голову, взъерошив волосы на затылке.
-   Мм… я не знаю, что с этим пока делать. Вполне возможно, что мантия была нужна кому-то из членов Ордена, — выдал Гарри свою первоначальную версию. — А Батильда ведь и тогда была уже очень старой, — вопросительный взгляд в адрес Гермионы, кивок с ее стороны, — так что мало ли чего она могла придумать, — закончил юноша примирительным тоном.
-   Да, Гарри, ее “История магии” заканчивается самым началом двадцатого века, — поддержала друга Гермиона, — и впоследствии много раз переиздавалась, но не дополнялась, хотя Батильда была еще жива на момент выхода последнего издания в 1990-м году. То, что нам читает сейчас профессор Биннз, уже не входит в ее книги.
-   Ладно, идемте уже вниз, а то Кричер, наверное, нас уже заждался.
   Ребята миновали несколько широких лестничных пролетов и портрет Вальбурги Блэк, бубнившей себе под нос что-то нелицеприятное, прежде чем успели дойти до кухни, где Кричер во всю бил серебряным соусником по голове невысокого лысеющего и неумытого мужчину который не оставлял попыток выбраться из магических пут. Субъект был одет  в старый поношенный костюм явно с чужого плеча, детали которого совершенно не подходили друг к другу, распространял вокруг себя жуткую смесь запаха пота и дешевой выпивки и являл собой типичного представителя общественного дна, которых именуют еще “без определенного места жительства”.
-   Эй, уберите от меня этого сумасшедшего эльфа! — заорал во всю глотку торговец котлами и прочими крадеными вещами, как только увидел вошедших в помещение подростков.
-   Вон из моего благородного дома, поганое грязнокровое отребье! — вторил ему портрет достопочтенной матушки Сириуса, и не было понятно к кому мадам Вальбурга обращается больше: к магглорожденнй Гермионе Грейнджер или криминальному элементу Вонючке Флетчеру.
-   Кричер — хороший эльф! Кричер изловил поганого вора, как приказывал ему хозяин Гарольд. Кричер нашел медальон!
-   Кричер, прекрати, пожалуйста, бить его, — приказал Гарри, — иначе он ничего не сможет рассказать.
-   Так это ты наслал на меня этого придурка-эльфа? — возмутился мужчина; веревки, которыми связал его домовик, не давали ему разогнуться.
-   Флетчер, ты грабил этот дом, пока Сириуса убивали в Министерстве, — голосом, полным презрения, говорил Поттер, — а теперь, пользуясь тем, что здесь давно не собирался Орден Феникса, решил вынести отсюда все до последней ложки?
-   Но я… мне надо на что-то жить, — мямлил жулик. — Такая выгодная сделка была, и ее сорвал твой поганый домовик! — произнес он, с вызовом посмотрев на Гарри, будто тот был виноват в том, что Флетчер опустился до такого образа жизни.
-   Ты больше никогда не войдешь в этот дом!
Поттер сам удивился твердости, с которой произнес эту фразу, однако ему была невыносима мысль о том, дом, принадлежавший раньше его крестному, а теперь и ему, так нагло обворовывается всяким отребьем. Грейнджер смотрела на своего одноклассника с изумлением, Уизли — с недоумением, а Кричер с обожанием. Воздух на кухне как будто наэлектризовался и стал более плотным, ощутимым, излучал силу. Вонючка (2) замямлил что-то нечленораздельное, было видно, что он испугался не на шутку. 
-   Кричер, ты забрал у него все, что он вынес из дома?
-   Да, сэр Гарольд. Кричер забрал все, что этот поганый вор вынес из благородного дома Блэков! — с гордостью и подобострастием ответил эльф.
-   Отлично, Кричер. Теперь выгони этого вора вон отсюда и проследи, чтобы он больше не возвращался. Да, можешь наказать его немного, — добавил Гарри, заметив, что домовик немало расстроился оттого, что ему не дали доколотить Флетчера соусником.
   К Вонючке Флетчеру Гарри не испытывал ни капли сочувствия, и считал, что его не помешает проучить, чтобы в дальнейшем не воровал вещи из дома Сириуса. А от удара соусником или пинка под зад серьезного вреда не будет.
 
-   Круто ты его отделал! — сказал Рон после того, как Кричер аппарировал вместе с Флетчером.
-   Гарри, но, по-моему, ты поступил с ним как-то негуманно, — возразила Гермиона. — Хотя Вонючка часто совершает не очень хорошие вещи, он является членом Ордена.
-   Это мой дом, — твердо заявил Гарри, всем своим видом давая понять, что он не отступится, — и я не потерплю никакого воровства здесь — это оскорбление памяти Сириуса.
   Кричер вернулся довольный через несколько минут и отдал своему новому хозяину и его друзьям медальон, чтобы “исполнить последнюю волю хозяина Регулюса”. “Хозяин Регулюс” вообще оказался больным местом эльфа, ибо он души не чаял в младшем сыне госпожи Вальбурги, так что пришлось Кричеру принять в подарок и одеяло, вышитое грязнокровкой, которая хотела отблагодарить его и заботиться о нем, как хозяин Регулюс. Как бедный домовик не сопротивлялся, но у него все равно навернулись на глазах слезы от радости и умиления, отчего гриффиндорцы едва сдержали улыбки. Грязнокровка, кажется, не так плоха, как он думал изначально. А вот предатель крови — как был им, так и остался, но Кричер должен терпеть и его, ведь он тоже друг хозяина Гарольда. Также Кричер получил наказ разложить все забранные у Флетчера вещи по местам с разрешением оставить у себя в чулане фотографии “мисс Беллы” и “мисс Цисси”, “поддерживать порядок на кухне, в прихожей и в комнатах, где обычно ночует хозяин и его друзья, а также привести себя в порядок и сменить, наконец, эту дурацкую грязную наволочку”.

 
 
* * *

   Гарри, Рон и Гермиона были необычайно довольны собой. Полные решимости и энтузиазма, они вдыхали прохладный вечерний воздух, наслаждаясь видом любимой и такой родной школы. Они аппарировали к самым воротам Хогвартса и теперь шли пешком по мощеной дороге, по которой первого сентября их отвозили запряженные фестралами кареты. Уже почти стемнело, и небо раскинулось темно-синим куполом над узорами переплетающихся черных ветвей, где-то вдали ухали совы, выбравшиеся для ночной охоты, что прибавляло романтики вынужденной ночной прогулке. Обренувшись назад, Гарри не без удовольствия заметил, что его Рон и Гермиона наконец-то перестали ссориться и теперь держатся за руки, улыбаясь друг другу.
   Оказавшись в замке, друзья направились прямиком в кабинет директора, но почему-то его не было на месте. Удивило их то, что в замке стало очень тихо — обычно в это время в коридорах еще стоит гвалт. Сидевший на жердочке Фоукс лишь изредка поглядывал на ребят, прекрасно развлекая себя чисткой перьев. Гриффиндорцы не знали, сколько прошло времени, но, наверное, не меньше двадцати минут, когда дверь в кабинет отворилась, и вошел директор Дамблдор. Его белоснежная борода переливалась серебром, губы изогнулись в добродушной улыбке, а голубые глаза лукаво мерцали из-под очков-половинок.
-   Профессор Дамблдор!
-   Сэр!
Обрадованные подростки тут же повскакивали с мест и окружили любимого директора, от которого так и исходили искренность и доброта. Гарри даже устыдился того, что успел себе надумать про Дамблдора, пока был на Гриммо.
-   Я рад, что вы вернулись в Хогвартс так быстро, — добродушно сказал директор, тут же установив дистанцию между собой и учениками. — Чаю? Лимонных долек? — и, лукаво подмигнув, отправил себе в рот очередную порцию любимого лакомства, посмаковав его с полминуты.
-   Да, сэр, — отозвались хором гриффиндорцы.
   Когда каждый из придумал для себя занятие, время в доме на площади Гриммо пролетело незаметно, так что ребята и не подумали об ужине, и теперь очень хотели есть, особенно Рон. Дамблдор взмахнул своей длинной палочкой с наростами, и на стол изящно спланировали три белые чашки с блюдцами. Чайник сам разлил всем чай, а в руках у удивленных подростков появилось по вазочке с лимонными дольками.
-   Приятного аппетита, — сказал Дамблдор, улыбнувшись.
-   Спасибо, — ответили студенты.
-   Как вы нашли медальон Слизерина? — спросил директор, некоторое время спустя, когда его подопечные уже успели утолить голод и согреться.
-   Нам помог Кричер, сэр, — ответила за всех Гермиона, глаза ее так и светились энтузиазмом.
-   Да, — подтвердил Гарри. — Оказывается, медальон украл Флетчер, а Кричер вернул его.
-   Могу я взглянуть на него? — поинтересовался Дамблдор.
-   Да, вот он, — Гарри передал в руки своему наставнику украшение-хоркрукс.
 
   Какое-то время старец задумчиво рассматривал красивое и одновременно опасное ювелирное изделие, вертя его в своих длинных и тонких, уже давно сморщенных пальцах, потом положил на стол.
-   Что вы с ним сделали? — строго спросил Дамблдор, посмотрев в глаза Гарри.
-   Н-ничего, сэр, — немного растерявшись, ответил Гарри, чашка с блюдцем в его руках подозрительно дрожала. — Мы даже его не открывали. Кричер отдал нам медальон, и мы сразу аппарировали к Хогвартсу.
-   Нет, с Вонючкой, — уточнил директор так же строго; казалось, он уже знает о том, что произошло на кухне в доме Блэков, и крайне не одобряет поступок своего любимого ученика.   
-   Я выгнал его и приказал никогда больше не возвращаться в дом Сириуса.
-   Ты поступил не очень хорошо в этой ситуации, Гарри, — сказал Дамблдор голосом умудренного годами старца и, встав с кресла, подошел к насесту с фениксом, — ты должен был проявить прощение и милосердие, а не гнев.
-   Сэр, но ведь он обворовал дом Сириуса! Это нечестно по оскорблению к памяти Сириуса! — в Гарри снова откуда-то взялась непонятная твердость и напористость, чашка с громким стуком опустилась на стол, расплескав вокруг недопитый чай. — Никто из членов Ордена не опустился до такого! Это точно так же, как если бы дом моих родителей в долине Годрика растащили бы по камушкам!
   Рон смотрел на спор своего одноклассника с директором с полным непониманием сути происходящего. Ведь это был не его дом, не его крестный там жил, и не его вещи были украдены. А Вонючке и впрямь надо было на что-то жить, тем более что Сириус сам хотел избавиться от всего этого барахла. Гермиона же, хотя прекрасно понимала чувства Гарри, была, тем не менее, солидарна с директором и считала, что Гарри не следовало выходить из себя при встрече с Флетчером.
 
-   Я понимаю, что ты по-прежнему не можешь смириться со смертью Сириуса, — продолжил старый профессор такими же поучительными интонациями, — и теперь все когда-то принадлежавшее ему имущество ассоциируешь с памятью о нем.
   Нет, не понимаете, Дамблдор! — хотелось заявить Гарри в лицо директору. Он сам считал воровство преступлением, а, когда обворовывают дом умершего человека, — преступлением вдвойне. Да, для него действительно все это являлось вещественной памятью о Сириусе, а найденные письма — еще и о родителях.
-   Но ведь оно Сириусу уже не нужно, не так ли? — продолжил Дамблдор, словно ответив на мысли Гарри. — Ты мог бы просто попросить у Вонючки медальон. Я думаю, он бы понял, что уничтожение этого предмета приблизило бы нас на один шаг к победе над Вольдемортом, — погладил перья Фоукса, однако тот демонстративно отворачивался от рук своего хозяина. — К тому же твои родители вряд ли бы обрадовались, если бы узнали, что их сын растет жадным и высокомерным, не умеющим прощать.
Гнев и желание спорить как рукой сняло. Гарри тут же ощутил себя виноватым, ведь любовь и бескорыстие — это единственные силы, которыми можно противостоять злу. Он не хотел, чтобы лучшие друзья его отца становились убийцами из-за Питтегрю, а сам поступил с Флетчером не лучше Дадли или Малфоя. Последние двое для юноши всегда были образцом того, как не надо себя вести, и ему стало стыдно, что, вместо того, чтобы быть достойным сыном своих родителей, он разочаровал их, опустившись уровня громилы Дэ и слизеринского хорька. Теперь та неожиданная твердость и чувство собственной правоты, с которыми он выпроваживал несчастного жулика из дома, показались ему чуждыми и омерзительными, злыми, тем, что необходимо искоренить, с чем необходимо бороться. Да и по отношению к Дамблдору вел он себя непочтительно — чуть не накричал на него, стремясь доказать свою точку зрения. Гарри вспомнил себя на пятом курсе, когда ему хотелось от безысходности и сжигающей го пустоты и чувства несправедливости все крушить и ломать, и как ему потом было стыдно потом, когда он успокоился и понял, что натворил. Этого не должно повториться. 
 
-   Простите сэр, — сказал Гарри, потупив взгляд. — Я действительно плохо поступил. Я постараюсь больше не совершать таких ошибок.
-   Что ж, Гарри, я надеюсь, ты уже усвоил этот урок, устало проговорил Дамблдор. — А сейчас, я думаю, вам всем пора отправиться в вашу гостиную и, как следует, отдохнуть перед завтрашним днем.
-   Простите, сэр, а хоркрукс? — спросил молчавший до этого Рон Уизли. — Его ведь вы уничтожите?
-   О, мистер Уизли, спасибо, что напомнили мне об этой вещи, — приподнято-радостным тоном сказал Дамблдор, — и вложил медальон в руки ничего не понимающего Гарри. — А это ваше следующее задание — найти способ уничтожить хоркрукс. А теперь я вынужден все-таки настоять, как бы мне ни было приятно беседовать с вами, чтобы вы вернулись в свою гостиную.
-   До свидания, сэр, — хором попрощались ребята, поставив на стол пустые чашки, которые тут же исчезли, и вышли за дверь.
-   Ну что ж, Том, 1:0 в мою пользу, — проговорил Альбус, усмехнувшись в бороду, и снова потянулся к фениксу, но тот лишь недовольно щелкнул клювом.
 
    Гарри, Рон и Гермиона стремительными шагами направлялись в Гриффиндорскую башню. Мальчики недоумевали, почему Дамблдор не уничтожил хоркрукс на месте, как сделал это с кольцом, однако их тут же урезонила Гермиона: они уже взрослые, и потому им дают такие ответственные задания, а иначе чего они достигнут, если будут все время перекладывать свою работу на других. После чего с энтузиазмом заявила, что попросит завтра у профессора Дамблдора разрешение на посещение Запретной секции, в ответ на что оба юноши лишь обреченно вздохнули: и как только у их подруги хватает терпения и энтузиазма постоянно сидеть за книжками? Затем девушку осенила гениальная идея: можно попросить у Дамблдора меч Гриффиндора и разрубить им медальон — ведь именно так было уничтожено кольцо — или, на крайний случай, сходить в Тайную комнату, чтобы раздобыть клык василиска, однако мечом все-таки удобнее.
   Гермионе пришлось замолчать, как только они миновали последний поворот. Перед ними парами шли гриффиндорцы-младшекурсники, следом за ними неровным строем тянулись все остальные студенты львиного факультета, при этом никто не толкался и не пинался, как это бывало во время массовых походов на трапезы и обратно. Что-то ту было нечисто… Друзья пробежали вперед (Рон умудрился растолкать несколько первокурсников), чтобы нос к носу столкнуться с Визерхоффом и его подружкой.
-   Рон! — возмутилась Гермиона. — Они же могли пораниться! Эй, с вами все в порядке? — обратилась она уже к малышам.
   Ответом ей были неуверенные испуганные кивки одиннадцатилеток.
-   Мистер Уизли, я думаю, вам необязательно было расталкивать студентов, чтобы узнать, кто исполняет ваши обязанности, — подчеркнуто холодно сказал Визерхофф, сложив руки на груди. — Я думал, мисс Грейнджер известила вас об этом, — Рон, который до этого со злостью, сжимая зубы и кулаки, смотрел на новоявленного узурпатора, в мгновение ока опустил челюсть и уставился на Гермиону, как Фадж — на возродившегося Вольдеморта. — Или вы думали, что профессор МакГонагалл оставит свой факультет без присмотра?
-   Ты, ты! — только и смог сказать Уизли, переводя свое покрасневшее лицо с Грейнджер на Визерхоффа.
-   Простите, я забыла! — было видно, что Гермиона находится не в своей тарелке. — У нас было так много дел, что…
-   Потом, мисс Грейнджер, — сухо отрезал Визерхофф. — Сейчас не время оправдываться, — и повел студентов дальше, так что Золотому Гриффиндорскому Трио не оставалось ничего больше, кроме как вклиниться в строй.
   Когда процессия добралась до гостиной, младшекурсники разошлись по спальням, те же, что был постарше и еще не клевал носом, устроились на пуфиках и подоконниках, чтобы поболтать или поиграть в настольные игры, некоторые судорожно доделывали домашние задания. Грейнджер быстро постаралась узнать все последние новости, в том числе и про недавнее землетрясение. Ей очень подозрительным показался тот факт, что кто-то — неважно, тролль или темный маг — сумел проникнуть в замок и разрушить половину подземелий, очень ловко миновав при этом все защитные барьеры и не выдав себя, иначе его бы сразу остановили. Гарри предположил, что это мог быть кто-то из шпионов Вольдеморта в Хогвартсе, однако Джинни так и не дала ему высказаться, накрыв рот страстным поцелуем, от которого по всему телу разлилась сладкая истома. А Уизли обрадовался, что змеям по-крупному досталось, и жалел лишь о том, что этот кто-то, в официальной версии — горный тролль, не размазал их гостиную. Также его немало раздражал тот факт, что народ не особо торопился жаловаться на “ужасного Уизорофа”, который в наглую украл у него положение старосты и теперь наводит здесь свои порядки. Да и эта дура-хаффлпаффка Миллер (или Мюллер?) выводила его из себя одним лишь своим существованием. К несчастью для него, людей, солидарных с ним, можно было пересчитать по пальцам одной руки.
-   То есть, Уизли, вы считаете, что это честно, благородно и высокоморально — желать, чтобы другие люди лишились жизни или хотя бы дома, только потому, что вы полагаете их своими врагами?!
Слова Лотара резали, как кинжалом, а в серых глазах полыхал огонь праведного гнева. Сейчас от него исходила столь явная опасность, что окружавшие его гриффиндоцы отступили на пару шагов назад — с Визерхоффом лучше не спорить. Лишь Лиза Миллер по-прежнему стояла рядом с ним и держала за руку.
-   Это ты защищаешь слизеринцев, потому что твой дружок вместе с ними учится!
-   Рон!
-   И сам ты — змей в львиной шкуре! — зло добавил Уизли, совершенно не обращая внимания на пытавшуюся остановить его Гермиону.
-   И еще эту хаффлпаффку сюда привел, — вставила Джинни как бы между прочим; говорила она не очень громко, но ее звонкий голос был слышен на всю гостиную.
Юной мисс Уизли этот иностранец Визерхофф не нравился с самого начала, главным образом, своим стремлением к лидерству на факультете и установлению своих правил, последствия которых им всем удалось вкусить на этих выходных, пока Рон вместе с Гарри и Гермионой был на задании Дамблдора. Это у вас не так, то не так, вы все лентяи и ведете себя кое-как, и особенно вы, мисс Уизли, — примерно такой был смысл его речей. И, что хуже всего, его почти все послушали и ополчились против нее: ты свой факультет не подводи, а то мы сами тебя заткнем. Пришлось все выходные сидеть и учить уроки (Мерлин, она никогда еще так много не занималась!), а потом сидеть и слушать эту занудную лекцию о культуре и традициях магического мира. Как будто она их не знает?! Но своей вершины его наглость достигла, когда он привел в Гриффиндорскую гостиную эту свою подружку с Хаффлпаффа: Элиза Миллер, моя невеста — прошу любить и жаловать. Тоже фанатка этого симпатичного слизеринца (но на самом деле он урод), помешанного на зельях. Учебник — и то читать скучно, и тут она со своими лекциями по зельям, расскажет в три раза больше, чем нужно. Дин Томас на нее еще смешную карикатуру нарисовал, за что огреб от ее женишка. Невилл нашел в ней благодарную собеседницу, с кем можно потрепаться о лекарственных растениях, а мелкота, за исключением Питера Арнальдса и его друзей, в ней просто души не чает. Заавадиться! Потом еще, во время ужина, за один с ними стол усадил, да еще изображал из себя такого фаната этикета, что тошно было, не лучше, чем его пламенная речь в защиту слизеринцев. И как его только эта тряпка в Гриффиндор отправила? Да и эту дуру, вместо того, чтобы отправить восвояси вместе с барсуками, потащил с собой обратно: типа, первокурсников он оставить не может, а даму проводить обязан. Фу, бяка! Такой же гадкий и высокомерный, как Малфой и его дружки.
-   Да, что она здесь делает? — подхватил вслед за сестрой Рон. — Или тебе перепихнуться с ней больше негде?
   Миллер тут же покраснела от стыда и сжалась, резко сделав шаг назад; Лотар же еше крепче сжал ее тонкие белые пальцы, не давая высвободить руку, как бы говоря тем самым: я не дам тебе уйти из-за них. Тем временем в глазах Уизли запрыгали веселые чертики. Он совершенно не замечал того, как Поттер посмотрел на него с удивлением, а Грейнджер с осуждением. Все остальные, кто еще оставался в гостиной, с недоумением переводили взгляды с одного рыжего студента на другого, параллельно вспоминая, что Миллер точно не заходила вместе с Визерхоффом в спальню мальчиков.
-   Думаю, дуэль, о которой мы договаривались, состоится прямо сейчас, — Визерхофф намеренно говорил длинными фразами, чтобы сдержать свой гнев на Уизли. — В присутствии здесь находящихся свидетелей вызываю вас, Рональд Уизли на дуэль за честь невинной девушки и достоинство Рода — прямо сейчас.
   Среди гриффиндорцев тут же пробежался возбужденный шепоток, а Гермиона принялась отчитывать Рона, что он не должен был нарываться на ссору с Визерхоффом.
-   Принимаю твой вызов, — бросил в ответ Уизли, широко расправив плечи, по его ухмылке можно было легко понять, что он весьма доволен сложившейся ситуацией. — Гарри Поттер будет моим секундантом.
   Рон считал, что дуэль — это отличный способ доказать этому уроду Визерхоффу, кто есть кто. Ведь кто это? — Напыщенный индюк не лучше Малфоя, так что его не составит труда завалить, тем более что он, Рон Уизли посещал занятия ДА под руководством самого Гарри Поттера.
-   Я… э… — только и смог выдавить из себя Гарри.
   Он не хотел вмешиваться в разборки между своим другом и Визерхоффом, но смог честно признаться себе, что Рон сам нарвался. К тому же он искренне не понимал, что плохого Рону и Джинни сделала Лиза Миллер. Но друзей надо поддерживать, поэтому Поттеру не оставалось ничего, кроме как согласиться.
-   А кто будет твоим секундантом? — требовательно спросил Уизли, уперев руки в бока, рядом с ним, надувшись, стояла Джинни, всем своим видом показывая, что “Лоти” попал под раздачу.
   Лотар оглядел гостиную в поисках подходящей кандидатуры. “Храбрые” гриффиндорцы прятались в тени или вовсе уходили в спальни бубня себе под нос что-нибудь в стиле “Понедельник — день тяжелый, поэтому стоит лечь пораньше”. Впрочем, на помощь малознакомых людей можно было и не рассчитывать. Визерхофф надеялся на Невилла — за прошедшие дни у него с этим тихим и немного неуклюжим парнем успели сложиться вполне приятельские отношения, к тому же Невилл был родом из чистокровной аристократической семьи и знал дуэльный этикет, так что его помощь в сложившихся обстоятельствах была бы в самый раз. Но Лонгоботтом, как всегда, ушел спать совсем рано.
-   Фу, Лоти, видимо ты так всех достал за эти два дня, что никто не хочет становиться твоим секундантом, — злорадно добавил Рон, кинув еще один камень в огород своего соперника.
-   Рон, пожалуйста, не нарывайся! — взмолилась Гермиона, он лишь грубо отпихнул ее.
-   Прошу не называть меня так, Уизли, — сквозь зубы процедил Визерхофф, лицо которого побелело, как мел, что свидетельствовало о том, что разозлили его уже достаточно.
   Снова окинул взглядом комнату. Пятикурсник Оливер Брок сидел на подоконнике и, жуя жвачку, читал какой-то маггловский детектив или фантастику. Для полного образа ему не хватало только плеера с мини-наушниками, однако, данное устройство, к сожалению не работало в Хогвартсе.
-   Мистер Брок?
-   Да? — парень оглянулся на Визерхоффа, по его лицу было заметно, что бывшая только что словесная перепалка прошла мимо него.
-   Вы согласны стать моим секундантом на время дуэли с мистером Уизли?
   Брок перевел беглый взгляд с Лотара на Рона, потом на Гарри и, захлопнув книгу, спрыгнул с подоконника.
-   Да, согласен.
-   Вы знаете, дуэльный этикет?
-   Да, немного.
-   Вы знаете причину дуэли?
-   Опять не поделили, кто здесь главный, или Грейнджер, — ответил Оливер совершенно равнодушным голосом.
   Теперь настала очередь Гермионы краснеть. Впрочем, если учесть сцены ревности, которые каждый день любил закатывать Рон, было неудивительно, что все студенты Гриффиндора именно ее считали яблоком раздора между двумя молодыми людьми. Визерхофф тем временем кратко, без лишних подробностей обозначил Броку цель дуэли. Проводить поединок решили в выручай-комнате: Зал наград отпадал, потому что там любит патрулировать Филч, а доводы Уизли о том, что чужаку знать о выручай-комнате знать не положено, сочли неразумными.
-   Мисс Грейнджер, мисс Уизли, вам не следует идти с нами, — заметил Визерхофф, когда обе девушки вышли в коридор вслед за парнями. — Скоро отбой.
-   А ей значит, можно? — возмутилась Джинни, уперев руки в бока и кидая гневный взор на Лизу Миллер, которая еще больше потупилась и изо всех сил старалась казаться незаметной.
-   Жена Цезаря должна оставаться вне подозрений, — строго ответил Лотар. — И, прежде чем начнется дуэль, я провожу фрейлейн Миллер до гостиной Хаффлпаффа. А вам, мисс Уизли, советую извиниться перед фрейлейн Миллер.
-   Еще чего? — отрезала Джинни, взметнув длинными рыжими волосами.
-   Джин, может лучше не надо? — примирительным тоном произнес Гарри. — Вам с Гермионой действительно лучше вернуться в гостиную.
-   И ты туда же! — буркнула младшая Уизли. — Все мужики одинаковы… Пойдем, Гермиона, — и, взяв подругу за руку, скрылась вместе с ней за портретом Полной Дамы.
   До отбоя оставалось не больше двадцати минут, когда парни, наконец, добрались до выручай-комнаты, при этом Рон, на чем свет стоит, проклинал галантность Визерхоффа, которому приспичило сделать крюк и проводить свою ненаглядную Элизу аж до дверей барсучьей гостиной. Гарри и Рон прошли три раза мимо полотна, изображавшего Варнаву Вздрюченного, которого одетые в балетные пачки тролли нещадно колотили палками (Лотару и Оливеру оставалось лишь наблюдать за сим странным действом), и в стене материализовалась красивая резная дверь, за которой открывалась огромная пустая комната, высокий потолок которой поддерживали восьмигранные готические колонны. Визерхоффу не составило труда догадаться, что эта комната создана с помощью заклятия невидимого расширения; также в ее магию, по всей видимости, вплетены чары, взаимодействующие с потребностями тех людей, которые хотя в нее войти, но это уже по части Карла. Противники заняли позиции на расстоянии сорока шагов друг от друга и приняли боевые стойки. Секунданты стали в центре круга.
-   Э… а что надо делать? — спросил Гарри, наивно полагая, что секундант — это просто свидетель и группа поддержки в одном лице.
-   Мм… — Брок пытался вспомнить описание дуэли, которое ему доводилось видеть в одном приключенческом романе. — Противники могут… в последний раз попытаться решить… возникший конфликт мирным путем… — как-то так.
   Уизли, а затем Визерхофф отрицательно покачали головами. Дуэль началась.
-   Expelle arma! — крикнул Уизли, сделав резкий выпад вперед.
-   Protego! Stupefac! Petrificus Totalus, fic Marmorem (3)! Protego!
   Реакция Лотара, несмотря на то, что он не занимался в Армии Дамблдора, была стремительной — секунданты едва успевали следить за его молниеносными, легкими движениями.
-   Stupefac! — успел сказать Рон, прежде чем камнем упасть на пол.
   Собственное тело казалось ему тюрьмой и сильно давило, невозможно было пошевелить даже зрачками. Как будто его облепили чем-то вязким и быстро застывающим. Обычное Заклятие Окаменения не должно было вызвать такой эффект. Тут наверняка замешана черная магия!
-   Эй, что ты с ним сделал! — закричал Гарри и кинулся к неподвижно лежавшему другу, схватив его за воротник рубашки. — Ты превратил его в камень!
-   Советую не поднимать его и не трясти, если вы не хотите причинить ему вреда, — деловито заметил Визерхофф, — а заклинание через некоторое время спадет само, если вы раньше не вспомните простейшее контрзаклятие, мистер Поттер, — наколдовал для Рона матрац. — Я думаю, это послужит мистеру Уизли достаточным уроком, чтобы он вслед держал язык за зубами и не бросался на всех с оскорблениями. Пойдемте, мистер Брок, — и, отвесив Поттеру и окаменевшему Уизли легкий поклон, вышел за дверь.
   Броку не оставалось ничего, кроме как подчиниться: с этим Визерхоффом определенно лучше не спорить. Хотя, по большому счету, считал парень, Уизли сам виноват: двигаться надо было быстрее, да и если бы он со своей наглой сестрицей не стали бы оскорблять девушку Визерхоффа, то и дуэли никакой бы не было.
   Гарри ходил взад-вперед вдоль неподвижного тела своего друга и безуспешно ломал голову над тем, какое контрзаклятье стоит применить. После обычного Заклятия Окаменения человек приходил в себя через несколько минут, но Рон не подавал ни малейших признаков пробуждения. Сейчас он очень напоминал Гермиону, оцепеневшую под отраженным взглядом василиска. Но тогда окаменело только тело, а здесь все, даже одежда, волосы и ресницы, будто перед ним лежит обычная скульптура. Может быть, это какая-то темная магия? Поттер применил Вызов Патронуса, однако серебряный олень, недоуменно посмотрев на своего создателя и пару раз моргнув, через пару минут растворился в воздухе. Не помогло!
-   *Мне нужно контразаклятье от окаменения, мне нужно контрзаклятье от окаменения…* — как мантру, повторял Гарри, наворачивая круги вдоль постели “больного” и растирая виски руками.
   И только лишь недовольно ойкнул, когда ему на голову, словно с потолка упала книга. Потерев ушибленную макушку, парень поднял книгу и принялся читать там, где она открылась во время падения.
 
    “… Finita, или Finitum Incantatum, является наиболее простым и распространенным отменяющим заклятием для чар любых классов малой и средней силы, за исключением арканических…
 
    Гарри не знал, что такое арканические чары и знать не хотел, но ему вмиг стало стыдно, что он не смог додуматься до такого простого конрзаклятья самостоятельно. Гермиона наверняка бы сразу догадалась.
   После Finita Рон и впрямь очень быстро пришел в себя, и друзья отправились в Гриффиндорскую башню, испытывая по пути немалый прилив адреналина, ведь отбой уже давно наступил, и их запросто может поймать Филч или Снейп, или, еще хуже, МакГонагалл.
-   Поттер, Уизли, стоять! — послышалось сзади, когда ребята пробежали мимо одного из коридоров, который вел в другую часть замка.
-   По двадцать баллов с каждого за шатание по коридорам во время отбоя, — бархатным голом проговорил Ужас Подземелий Снейп, наведя на нарушителей палочку с зажженным Lumen, больно бьющим в глаза.
   Нужно было быть слепым, чтобы не заметить не его угрюмом и вечно чем-то недовольном лице злорадную ухмылку.
-   Что вы можете сказать в свое оправдание?
   Гарри уставился в пол, не рискуя встречаться взглядом с деканом Слизерина, представляя, как тот поднял бы его на смех, узнав, что он был секундантом на дуэли. Рон же, наоборот, принялся усиленно оправдывать себя и Гарри и сваливать всю вину на Визерхоффа, совершенно не задумываясь о том, что подставляет тем самым свой факультет под еще больший удар, нежели простой штраф за нахождение вне общежития после отбоя. И уж тем более он не знал, что на следующее утро профессор МакГонагалл накажет обоих дуэлянтов и их секундантов общим штрафом в двести очков и отработками у Филча до конца недели.
Под конвоем мальчики дошли до Грифиндорской гостиной, и если Рон сразу провалился в объятья Морфея, то Гарри еще долго смотрел в потолок, думая то о медальоне-хоркруксе, то о странном письме его матери Сириусу, то о сегодняшней полночной дуэли, короче которой был только поединок Снепа с Локхартом. И Гарри впервые для себя не мог разобраться, кто здесь прав, кто виноват, где Добро, где Зло, а черное и белое смешались для него в один непонятный водоворот красок, прежде чем он уснул…
 
 1) Зубастик — мой вольный перевод клички Ripper (Злыдень). Само слово “ripper” означает “рыхлитель, пила, саморез” и прочие острые предметы, так что может, ИМХО, в достаточной степени характеризовать зубастость любимца тетушки Мардж.
2) Вонючка — снова мой вольный перевод имени/прозвища Mundungus (“обитающий на/в земле”), которое имеет также значение “Вонючий табак”, т.е. то, что может по внешним признакам характеризовать представителя той социальной прослойки, к которой принадлежит Флетчер.
3) (лат.) Окаменей весь, стань мрамором! Характеризуется полной трансфигурацией верхних кожных покровов, волос, одежды в вышеуказанный материал. Заколдованный внешне похож на статую, а чувствует себя так, будто его всего поместили в гипс.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 25. Затишье перед бурей: Гриффиндор – Слизерин.

  Новая учебная неделя, казалось, не предвещала никаких серьезных неприятностей. Ученики, расслабившиеся за два месяца летних каникул, стали постепенно втягиваться в учебный процесс, объемы домашних заданий увеличились, а учителя наконец-то вздохнули с облегчением: жизнь в Хогвартсе постепенно возвращалась в привычное русло. Однако иностранные студенты продолжали вносить свою, весьма ощутимую лепту в разнообразие в общественную жизнь лучшей в Европе чародейства и волшебства, порой переворачивая с ног на голову уже давно устоявшиеся понятия и стереотипы.
 
  Гриффиндор, традиционно считавшийся самым дружным, веселым и бесшабашным факультетом в Хогвартсе, разделился на два враждующих лагеря, чему причиной стала вражда Рона Уизли и Лотара Визерхоффа, ибо у первого было слишком много претензий ко второму. Во-первых, “Лоти”, как его обидно называли сторонники Уизли (в число которых Джинни, ее подруга Демельза, Лаванда Браун – для моральной поддержки, первокурсник Питер Арнальдс и его друзья, братья Криви, а также еще несколько человек с разных курсов), водил дружбу со слизеринцем (и не важно, что эта дружба сложилась задолго до Хогвартса), что по умолчанию относило его к “неблагонадежным общественным элементам”, делало “змеем в львиной шкуре”. Во-вторых, он самым наглым образом узурпировал права старосты и теперь во всю наводит свои порядки. В-третьих, он пытался отбить у Рона его девушку Гермиону – уж слишком много времени проводили они вместе за совместной работой. И, в-четвертых, он заставлял всех учиться и не давал развлекаться. Да, еще этот поганый Визерхофф успел залепить в Рона на дуэли каким-то темным заклинанием.
 
  Что же касается самого Лотара Визерхоффа, то у него также было немало претензий к Уизли и его сестре, однако ему необязательно было высказывать их вслух для повышения авторитета. За столь короткий срок он успел снискать себе уважение и дружескую симпатию как среди старших, так и среди младших учеников. Он в достаточной мере обладал организаторскими способностями и лидерскими качествами, которых так не доставало младшему из братьев Уизли, и именно благодаря его усилиям Гриффиндор стал выкарабкиваться из штрафной ямы, получая вполне заслуженные баллы за добросовестно выполненные домашние задания и устные ответы на уроках. При этом Лотар старался не допускать развития бытовых или межличностных конфликтов, которые неизбежно возникают при совместном проживании такого количества людей, и предпочитал решать любые спорные моменты на месте. Одновременно он “подчищал”, хвосты за профессором МакГонагалл, организуя по вечерам дополнительные уроки трансфигурации, ибо последняя не просто так считалась самым сложным предметом в Хогвартсе, и не переставал возмущаться, что в британской школе магии не преподают в обязательном порядке такую важную дисциплину, как нумерология, без которой невозможно понять основные принципы превращений. Он стремился собрать воедино, структурировать весьма разрозненные знания львят, над которыми он добровольно взял шефство, ибо знал, что уже в скором времени такой подход принесет немалые плоды.
 
 Ретроспектива…
 
  В понедельник утром в Большом зале царило ставшее уже привычным оживление. Студенты громко ели, ерзали на стульях и жаловались друг другу на то, как рано приходится вставать, и как много у них уроков. Некоторые судорожно доделывали домашнее задание, одновременно читая учебник, наскоро пережевывая кекс и запивая все это тыквенным соком. Со стороны Гриффиндорского стола поднялся рослый рыжеволосый парень, сразу обратив на себя внимание одноклассников. Подошел к рыжей парочке, сидевшей достаточно далеко от него, однако те, огрызнувшись, уставились кислыми рожами обратно в тарелки. За столом прошлись недовольные шепотки. “Вы должны!” – говорили все и осуждающе на них смотрели. Брат с сестрой встали и, под прицельными взглядами всего ало-золотого факультета, вместе с молодым аристократом подошли к хаффлпаффскому столу.
 
 —     Доброе утро, Элиза, — подчеркнуто вежливо поздоровался Лотар, отвесив девушке легкий поклон и поцеловав пальцы; он намеренно говорил по-английски, чтобы у остальных присутствующих не возникало ощущение, будто им чего-то не договаривают.
 
  Сьюзен Боунс и Ханна Эббот смотрели на эту сцену с искренним умилением, Захария Смит недовольно фыркнул, а Джастин Финч-Флетчли совсем поник, уставившись пустым взглядом в тарелку, по которой размазывал овсянку, боясь поднять глаза на свою новую и такую красивую, солнечную одноклассницу.
 
 — Доброе утро, Лотар… — в конце фразы Миллер резко понизила голос, сконфузившись: из-за спины ее жениха вышли брат и сестра Уизли, на лицах которых было написано полное отвращение ко всей ситуации в целом и к ней лично – в частности.
 
 — Элиза, эти двое молодых людей хотят кое-что тебе сказать, — сказал Визерхофф, строго глянув на Рона и Джинни и вытащив палочку из наручной кобуры.
 
 — М-мы п-просим п-прощение… — запинаясь, говорил Рон.
 
  Сейчас к ним были обращены любопытные взгляды всех студентов в Большом Зале, отчего брат и сестра Уизли испытывали жгучее желание провалиться сквозь землю – да на них теперь пальцем все будут показывать и проходу не давать, а потом мама вопиллер пришлет. На лицах подростков не было ни капли раскаяния, и они ничуть не сожалели о сказанный вчера словах; мало того, они считали себя правыми, просто весь гребаный мир ополчился против них.
 
  Лотар еще раз грозно посмотрел на брата с сестрой. Рон толкнул локтем Джинни, та ответила ему аналогичным толчком и бросила косой взгляд в ответ.
 
 — … за оскорбление, которое нанесли вам вчера, — пробурчал Рон больше себе под нос, но уже не заикаясь, раздраженный тем, что Джинни заставила его отвечать за двоих.
 
  Лиза стояла, как вкопанная, немного приоткрыв рот, выражение лица ее носило какой-то оттенок обреченности. Остальные хаффлпаффцы и некоторые гриффиндорцы недовольно косились на Уизли. Сам же Лотар чувствовал себя донельзя глупо: с одной стороны, он исполнил все необходимые формальности, да и Уизли, его стараниями – тоже, но как они все испортили?! Вместо того, чтобы в кои-то веки притушить неприязнь и проявить вежливость, они причинили еще большую обиду, нарочито показывая, что они думают обо всех остальных, и что их заставляют делать нечто противоестественное. Визерхофф виновато посмотрел на Миллер, но та лишь слегка качнула головой в сторону, а лицо ее по-прежнему оставалось обреченно-грустным: ей неприятно, но она готова с этим мириться, как и когда-то с “грязнокровкой”.
 
 —    Все немедленно по местам! – вмешалась в дело профессор МакГонагалл. – Мисс Миллер, вы принимаете извинения мистера и мисс Уизли? – строго спросила она.
 
  Всем своим видом декан Гриффиндора показывала, что ей некогда заниматься возникшей проблемой, и потому от хаффлпаффки, которая вообще не должна здесь мешаться, требовался вполне определенный ответ.
 
 — Я принимаю, — твердо ответила Элиза; в голосе ее явно ощущался вызов, а в голубых глазах стояли слезы, — но не потому, что считаю их искренними, но для того, чтобы прекратить никому не нужный конфликт, — мисс Миллер была сама честность.
 
  Рон и Джинни стояли с открытыми ртами, не зная, что сказать в ответ, МакГонагалл бросила короткий, недоуменный взгляд на студентку барсучьего факультета, словно удивленная такими словами, а хаффлпаффцы, а за ними часть слизеринцев и равенкловцев дружно зааплодировали.
 
 —    Сядьте на место и быстрее заканчивайте свой завтрак, если не хотите опоздать на урок, мисс Миллер, — приказала декан Гриффиндора. – Мистер Уизерхофф, мистер Уизли, мистер Поттер, мистер Брок, идемте со мной!
 
  Так Гриффиндор лишился двухста баллов, незадачливые дуэлянты получили отработки у Филча, что дало новый повод для споров и пересудов на львином факультете. Большая часть львят демонстративно объявила бойкот Уизли, узнав, что именно он “слил” Брока и Визерхоффа поймавшему их с Поттером Снейпу. А тот факт, что Уизли, как выяснилось, позорно продул на дуэли, попав под модифицированный “Petrificus”, окончательно убедил всех в том, что Уизли глупо подставил весь факультет (ведь баллы-то общие) исключительно из чувства мести.
 
 Конец ретроспективы.
 
  Впрочем, нашлись и нейтральные студенты, которые не собирались примыкать к тому или иному лагерю, но вовсе не потому, что имели какое-то особое мнение, а потому что их чем-то не устраивал каждый из самопровозглашенных лидеров. Так Дин Томас и Симус Финниган объявили Рону бойкот из-за того, что по его тупости факультет лишился сразу двухста баллов, но при этом не симпатизировали Лотару, который устроил им неплохую промывку мозгов, когда случайно увидел их за рисованием карикатур на спорящих себя и Рона и, в особенности, на Элизу.
 
 Обоснованный повод злиться на Визерхоффа был и у Гарри Поттера, ведь именно его друг по милости рыжего аристократа пролежал в виде мраморной статуи битых полчаса, из-за чего их потом и поймал Снейп. Но, считал Гарри, в провокации дуэли были виноваты именно Рон и, к его огорчению, Джинни – если бы они не начали оскорблять девушку Визерхоффа, то, может быть, и дуэли никакой бы не было. Благодаря жизни у Дурслей и последующей травле на втором, а потом и на пятом курсе, юноша прекрасно знал, как это больно и неприятно, обидно, когда тебя прилюдно унижают, называют “уродом ненормальным”, лжецом или сумасшедшим, и потому прекрасно понимал, каково было хаффлпаффке Миллер, когда ее оскорбили его друзья, которым она не сделала ничего плохого. Однако поговорить на эту тему Гарри не рискнул ни с Роном, ни с Джинни: первый может обидеться и объявить бойкот, как на четвертом курсе, вторая обязательно поддержит брата. К тому же, Джинни явно не одобряла дружбу своего парня с Невиллом, ибо, по ее мнению, предателем являлся всякий, кто соглашался с “этим змеем Уизерофом”, и продолжала поносить его подружку Миллер – ведь она, как и ее женишок, Малфой крашеный, общается с “поганым слизеринцем Шонбрунном”. Впервые в жизни Поттер ощущал себя трусом, ибо предпочел свои собственные интересы справедливости, но он точно знал: предательство во много раз хуже трусости.
 
 Но, пожалуй, хуже всех в сложившихся обстоятельствах чувствовала себя лучшая ученица Хогвартса Гермиона Грейнджер, постоянно находившая себя между двух огней, на краю пропасти. Ей нравилось работать вместе с Визерхоффом, она находила его очень умным, ответственным и организованным молодым человеком, и, признавалась она сама себе, обязанности старосты исполнял он намного лучше Рона. Именно таким она и хотела видеть своего напарника. Кроме того, Лотар был единственным ее одноклассником с Гриффиндора, который целиком и полностью разделял ее увлечение нумерологией и мог поддержать разговор практически на любую тему, за исключением разве что зельеварения и гербологии, в которых признавал, безусловно, более сильными своих друзей Карла Шенбрюнна и Элизу Миллер. В то же время ее сотрудничество с молодым аристократом еще больше усилило уже начинавшийся разлад в ее отношениях с Роном и Джинни. Рон, не стесняясь свидетелей, чуть ли не каждый день устраивал сцены ревности, которые, благодаря Лаванде, Парвати и другим сплетницам Хогвартса, становились достоянием школы чуть ли не на следующий день. Джинни же, как она сама считала, действовала более тонко и хитро, в отличие от своего туповатого братца. Обычно она за руку отводила Гермиону в девичьи спальни и как бы по секрету говорила, что да, Рон не очень умный и далекий, но зато очень хороший парень, каких поискать еще надо, и потому Гермиона не должна упускать свой шанс. К тому же, со стороны Гермионы является крайне неразумным предпочитать общество этого павлина Визерхоффа им с Роном и Гарри: старые друзья никогда не предадут, а Визерхофф – тот еще фрукт, похлеще Малфоя и Забини, через год уедет к себе обратно в Дойчляндию, где до скромницы Гермионы Грейнджер ему, чистокровному снобу, не будет никакого дела. Да, еще Гермиона не должна обижаться, ведь ей правду говорят, из лучших побуждений, но с такой симпатичной, но, в целом, посредственной внешностью, вороньим гнездом на голове и повернутостью на учебе не стоит рассчитывать на серьезные отношения с красивенькими богатенькими мальчиками, и вообще, лучше синица в руках, чем журавль в небе. И потому Гермионе следует побыстрее наладить отношения с Роном и доказать ему, что она любит только его, а как доказать – такая умная девочка, как Гермиона, может догадаться и сама.
 
 Джинни честно пыталась ей помочь, как подруга подруге, убеждала себя Грейнджер, тем более что она была весьма привлекательной молодой особой и потому пользовалась вполне заслуженным успехом у парней, но вот ее советы вызывали у гриффиндоской старосты… она не знала, как это правильно назвать, но в голову не приходило ничего, кроме омерзения, а Молли Уизли своим письмом только подлила масла в огонь. Гермиона понимала, что каждая из них забоится о своем брате и сыне, да и с самой матерью многочисленного рыжего семейства у нее сложились очень теплые отношения, однако она не могла принять того, что за нее пытаются решать пусть и не совсем чужие, но все-таки не родные ей люди. Впервые, составляя ответ на письмо миссис Уизли, стараясь выразить при этом свой ответ как можно в более мягкой и корректной форме, дабы не вызвать подозрений и не разозлить ненароком чересчур темпераментную женщину, девушка задумалась о том, что ее с Роном отношения действительно были просто закономерностью, ожидаемым шагом после того, как Гарри начал встречаться с Джинни. Такая красивая картина семейного паноптикума – большая семья, собранная под одной крышей, за одним столом: сыновья, дочь, невестки, зять, ставшие родными задолго до того, как надели кольцо на палец своим суженым, на полу весело играют маленькие озорные внуки. Все счастливы и улыбаются друг другу. “Не правда ли это замечательно?” – подобно заклинанию, так и слышала Гермиона у себя в голове голос миссис Уизли. Оно убеждало, усыпляло, заставляло покорно согласиться, но Гермиона не могла: уж слишком слащавой и идеальной казалась эта картина, чтобы быть правдой.
 
 Каждый день оба старосты Гриффиндора уединялись в пустом полутемном классе или в спальне мальчиков, когда там никого больше не было. Гермиона послушно отрабатывала свою повинность, позволяя делать с собой Рону что угодно, кроме одного, к чему еще не была готова. А на следующее утро ловила на себе довольный и лукавый взгляд директора и презрительный, полный брезгливости – Снейпа, заставлявший ее густо краснеть и вспоминать, как по ней вчера вечером ездил Рон. Становилось неловко, будто ее поймали за чем-то, чем занимаются абсолютно все, но о чем не принято говорить в приличном обществе. Потом изматывающие занятия – преподаватели напоминали им о ТРИТОНах на каждом уроке и считали своим долгом нагрузить ребят по максимуму домашней работой. В перерывах между уроками и после – обязанности старосты и кружок по выполнению домашних заданий, которые тоже отнимали немало времени и сил. Если бы не Лотар, честно признавалась себе Гермиона, она бы уже давно протянула ноги, без маховика времени-то: от Рона бессмысленно ждать помощи в каком-либо серьезном деле). А ведь Лотар посещает всего на один предмет меньше, чем она, при этом успевает заранее выучить часть уроков, пообщаться со своими друзьями с других факультетов, да и отработки у Филча, куда он ходит вместе с Гарри, Роном и Броком, тоже никто не отменял. И лишь поздно вечером, когда они пересекались в гостиной Гриффиндора, Грейнджер отмечала про себя общий уставший вид и круги под глазами у своего нового одноклассника, однако он никогда не жаловался и всем своим видом показывал, что ему не по душе сочувствующие взгляды. Затем, обычно после ужина, когда в Гриффиндоской башне собирались все студенты с первого по седьмой курс, и порядок, покой и тишина становились просто несбыточными мечтами, Рон прилюдно начинал выяснять отношения, Гарри пытался их помирить, а Джинни отводила в сторонку, чтобы дать пару “хороших советов”.
 
 Словом, к концу дня Гермиона Джейн Грейнджер была уже настолько взвинчена и выведена на себя, что начинала по поводу и без повода срываться на других учеников, так что те вполне небезосновательно махали на нее рукой или крутили пальцем у виска и удалялись с глаз долой, лишь бы не видеть злобную раздраженную старосту. Но больше всех, особенно после “дружеских бесед” с Джинни доставалось Лотару Визерхоффу: то он темное заклинание к Рону на дуэли применил и оставил умирать в выручай-комнате, и вообще вся эта их дуэль яйца выеденного не стоила; то Джинни отругал за какое-нибудь мелкое нарушение правил; и вообще к ее друзьям он крайне несправедливо относится. Лотар лишь молча выслушивал ее, едва удерживая себя оттого, чтобы не сорваться на крик и ругательства, ибо полагал подобное поведение некрасивым по отношению к женщине, а также не хотел терять авторитет среди товарищей по факультету. Его лицо, каждый мускул которого выражал предельное напряжение и силу воли, становилось еще белее, чем костяшки пальцем, которыми он тут же хватался за книгу, спинку стула или перила, а светло-серые глаза, казалось, прожигали насквозь. Он не говорил ни единого слова, но от него исходили сильнейшие эманации злобы, заставляя окружавший его воздух электризоваться, а сидящих поблизости подростков спешно ретироваться на безопасное расстояние. Казалось, еще чуть-чуть, и произойдет выброс стихийной магии, куда более бурный и опасный, нежели простая аппарация с земли на крышу дома или взрыв уродливой цветочной вазы в углу. Шли напряженные минуты ожидания, пока Грейнджер, наконец, не отводила взгляд, и зрители могли вздохнуть с облегчением. Она всегда делала это первой — все ее аргументы тут же пропадали, а разум и тело вопреки всему затмевала страсть, когда она смотрела ему в глаза. Она боялась, что кто-то прочитает все это на ее лице. Она желала его и ненавидела одновременно, завидовала и уважала. Она видела во сне, как он страстно владел ее телом, доставляя ей неземное наслаждение, как она послушно выгибалась под его ласками и тем же отвечала в ответ, и только потом просыпалась, тяжело дыша, в холодном поту. Осторожно ступая по мягкому ворсистому ковру, не зажигая “Lumen”, чтобы случайно не разбудить соседок, Грейнджер подходила к окну, на котором стоял хрустальный графин, и медленно выпивала стакан холодной воды – чтобы окончательно протрезветь. Она любила Рона и желала Визерхоффа. Она окончательно запуталась в клубке противоречий, связанном из ее собственных чувств и убеждений, и просто сдалась, отчаявшись найти в нем начала и концы, причинно-следственные связи.
 
  Визерхофф был вне себя от ярости. Его крайне раздражала такая умная и правильная Грейнджер, которая быстро теряла над собой контроль, стоило только вмешаться ее друзьям-идиотам. Хотя нет, из них такая характеристику подойдет разве только что Уизли, которого нельзя назвать иначе, кроме как лентяем и полной посредственностью. Поттера можно было бы назвать адекватным, если бы не его наивность и поистине собачья привязанность к Уизли. А вот его сестра, несмотря на присущую ей браваду, является очень хитрой, ловко манипулируя своим братцем и Поттером с Грейнджер. Пожалуй, ей легко мог бы подойти и Слизерин, если Салазар так любил хитрых и амбициозных волшебников. Лотар ожидал, что она нажалуется на него Рону, однако предположить не мог, что она ударит по Элизе – добрейшему созданию в мире. Теперь же ей достаточно сказать пару фраз Грейнджер, чтобы та окончательно завелась и вышла из себя, абсолютно утратив способность рассуждать. Конечно, да здравствуют лентяи, бездари, глупцы и прочие ограниченные личности! Ведь это так модно становится сейчас в маггловском мире!
 
  Лотар в гневе швырнул полотенце на пол и со всей силы ударил по раковине, которая в мгновение ока слетела с креплений и развалилась на части – видимо, к его физической силе добавилась магия, которая также желала бесчинствовать. Он понимал, что делает в данный момент совсем нехорошие вещи, но, в то же время, должен выместить на чем-нибудь свой гнев – с его природными способностями к трансфигурации ему не составит труда вернуть туалету прежний вид. Хрясь! – со звоном раскололось зеркало, остатки которого смешались с тем, что осталось от раковины. А кулаки сбитыми в кровь костяшками в бессильной злобе колотили по толстой мраморной стене, для которой всякие взбесившиеся юнцы были помехой не большей, чем лилипуты для великана.
 
  Кроме Визерхоффа, в туалете никого больше не было, но вовсе не потому, что все остальные гриффиндоцы так высоко уважали право на неприкосновенность частной жизни, но потому что в кои-то веки проявили инстинкт самосохранения и побоялись попасться на глаза донельзя разозленному аристократу, готовому смести все на своем пути. Остановился он лишь тогда, когда на полу образовалось мелкое крошево из стекла и керамики, а на шершавой мраморной стене остались приличных размеров пятна крови. Гнев постепенно уходил, но вместе с ним приходили жжение и боль в разбитых пальцах.
 
 — Мяу!
 
  У крайней кабинки, располагавшейся ближе всех к двери, сидел пушистый рыжий кот-полукниззл. Косолап еще раз мяукнул и, слегка наклонив голову, выжидающе посмотрел на юношу.
 
 — Да, натворил я здесь, — с грустной иронией в голосе произнес Лотар, еще раз оглядев учиненное им побоище; было непонятно, к кому он обращается больше – к самому себе или же внимательно наблюдающему за ним коту.
 
  Следует отметить, что в отличие от своей хозяйки, Косолап нисколько не раздражал немца; мало того, тот считал его более даже более адекватным, нежели Гермиону Грейнджер, а их неприязнь к Рону Уизли была очень даже взаимной. Юноша быстро залечил себе раны магией, после чего несколькими движениями палочкой привел и себя, и помещение в надлежащий вид и, подхватив рыжего кота на руки, отправился спать.
 
  Что же касается профессора МакГонагалл, то она, хотя и знала о существовавшем конфликте между Уизли и Визерхоффом и их ежедневных перепалках, не торопилась вмешиваться на правах декана. Как и Гермиона, она была во много согласна с Визерхоффом, однако боялась его поддерживать в открытую и не спешила вручать ему значок старосты, дабы официально утвердить его полномочия. Она – гриффиндорка, поддерживавшая учеников против диктата Амбридж, сражавшаяся в Министерстве лицом к лицу с Пожирателями Смерти, и боялась – звучит абсурдно, но существовало слишком много “но” и “если” политического характера, которые перевешивали ее стремление к порядку и справедливости. Ведь был статус школы, который не следовало ставить под сомнение своими необдуманными действиями. Были “коренные” гриффиндорцы, которые останутся, и потому ей ни в коем случае не следовало подрывать свой авторитет среди них, потворствуя иностранцам, которые в следующем году все равно уедут. А еще ей не следовало портить отношения с самыми надежными и преданными членами Ордена Феникса Артуром и Молли Уизли, ведь это может привести к расколу в Ордене, так же, как и на ее собственном факультете, что крайне нежелательно в это время, когда Тот-кого-нельзя-называть быстро набирает силу и вербует себе новых сотрудников. Ведь ему будут только на руку любые разногласия среди сторонников Света.
 
  Об этом ей призрачно намекнул Дамблдор во время очередного чаепития с лимонными дольками, которое, как у всех добропорядочных англичан, бывало в пять часов пополудни.
 
 — О, это просто восхитительный чай, Альбус! – с приподнятым настроением произнесла декан Гриффиндора и сделала несколько глотков.
 
  Минерва говорила вполне искренне, а не только лишь отдавала дань приличиям. Крепкий черный чай с бергамотом приятно бодрил после тяжелого рабочего дня, а сладкий аромат лепестков роз и мандаринов щекотал ноздри и поднимал настроение — ведь ей проверять еще кипы домашних работ, а потом еще патрулировать коридоры ночью. И если в самом начале декан Гриффиндора считала согласие своего начальника на этот дурацкий образовательный эксперимент безумием и старческой блажью, помноженной на своеобразное чувство юмора того же начальника, то теперь благодарила Мерлина за то, что с помощью Визерхоффа удалось решить большинство проблем социального характера, постоянно возникающих на львином факультете. Успеваемость и дисциплина на уроках значительно повысились, а сами львята научились в кои-то веки не вестись на провокации змеек, так что дальше пары оскорблений и подколок дело обычно не заходило, и драки со Слизерином практически прекратились. У Минервы МакГонагалл, как декана Гриффиндора, был вполне заслуженный повод гордиться собой, в то время как у декана вражеского факультета очень вовремя кончились камни, чтобы кидаться ими в ее огород.
 
  Альбус лукаво ухмыльнулся в бороду, морщинки на его лице придавали ему, вкупе с пурпурной мантией, расшитой золотыми изображениями созвездий, вид добродушного старичка-затейника, а проницательный взгляд голубых глаз, подмигивающих из-под очков-половинок, говорил о самом бодром расположении духа и такой жизненной силе, которой позавидовали бы и молодые.
 
 — Его мне любезно присылает мой старый знакомый из Индии, знакомый родителей близняшек Патил, — ответил Дамблдор, сделав глоток. – Очень хороший человек, прекрасно разбирается в травах и различных настоях.
 
  Губы старика подернула мечтательная улыбка, он расслабился, откинувшись на спинку стула, и чуть прикрыл глаза. Лицо его источало умиротворение, со стороны казалось, будто директор Хогвартса отправился в дебри своих красивых воспоминаний о прошлом. Какое-то время Альбус и Минерва молча пили чай, наслаждаясь его восхитительным вкусом и ароматом. Дамблдор при этом не забывал закусывать любимыми лимонными дольками, часть из которых перекидывал сидевшему позади Фоуксу.
 
 — Минерва, я должен обсудить с вами один важный вопрос, — строго сказал директор Хогвартса, сложив руки на животе. – Я заметил, что вы чересчур хорошо относитесь к мистеру Визерхоффу. Не кажется ли вам это несправедливым по отношению к остальным гриффиндорцам?
 
  Лицо профессора МакГонагалл мгновенно посуровело, чашка чая тяжело опустилась в стоявшее на столе блюдце.
 
 — Я не могу ни в чем упрекнуть мистера Уизерхоффа. Он порядочен и дисциплинирован, очень много помогает мистеру Уизли и мисс Грейнджер. Благодаря ему на Гриффиндоре стало меньше проблем, — оправдывалась МакГонагалл; сейчас она чувствовала себя провинившейся девочкой, которую обвиняют в дружбе с неподходящим мальчиком. – Он сумел наладить хорошие отношения с большинством ребят и пользуется вполне заслуженным уважением в коллективе.
 
 —    За ним стоит приглядеть, Минерва, — стальным голосом ответил Дамблдор. – Не стоит исключать того факта, что немцы захотели отомстить за поражение Гриндевальда в сорок пятом, и мистер Визерхофф идеально подходит для роли шпиона: он втерся в доверие и вам, и своим товарищам по факультету, ведет дополнительные занятия, во время которых раз за разом незаметно пропитывает других детей идеологией чистокровных. И мы не застрахованы от того дня, когда он, подобно Тому, соберет армию последователей и пойдет против нас… — казалось, в словах самого могущественного волшебника всея Британии и Европы просто невозможно было сомневаться.
 
 — Святая Медана! – с отчаяньем проговорила МакГонагалл, приложив ладонь ко рту и отвернувшись в сторону: такой вариант развития событий она даже не рассматривала, глупо поддавшись обаянию и внешней порядочности юного аристократа.
 
  Дамблдор тем временем продолжил:
 
 — Если преданность Свету у мистера Поттера, мистера Уизли и мисс Грейнджер не вызывает у меня сомнений, то я очень беспокоюсь за мистера Лонгоботтома: будет очень обидно, если сын авроров и истинных гриффиндорцев, членов Ордена Феникса и участник битвы против Пожирателей Смерти пойдет по кривой дорожке, поддавшись ложным и чужеродным идеям.
 
  И Альбусу, и Минерве было известно, что Невилл, как и Золотое Трио, после школы хотел вступить в Орден Феникса и стать аврором. Он хотел быть достойным сыном своих родителей и отомстить за них Вольдеморту и всей семье Лестранж. Кроме того, Невилл, как и Гарри, идеально подходил под сделанное Трелони пророчество и в случае смерти Гарри, например (ибо никто из взрослых не сомневался, что Поттеру в один прекрасный момент может изменить его везение, а на войне смерти неизбежны), продолжит начатое им дело.
 
 — Кроме того, Минерва, вы не могли не заметить, что мистер Визерхофф плохо относится к мистеру и мисс Уизли и настроил против них многих ребят с факультета. А ведь если бы он был предан Свету, он бы предпочел с ними подружиться и разорвать дружбу со слизеринцами. Не так ли?
 
  И, хотя преподавательница трансфигурации справедливо полагала, что формально Визерхофф может общаться, с кем сам пожелает, что-то ей упорно подсказывало, что ответить на риторический вопрос своего начальника она может лишь единственно правильным образом. Женщина, чуть дрогнув, кивнула в ответ.
 
 —    Мистер и мисс Уизли – очень хорошие ребята, и очень жаль, что из-за пропаганды мистера Визерхоффа многие товарищи по факультету стали плохо к ним относиться. И тот факт, что он оставил окаменевшего мистера Уизли лежать после дуэли, совершенно беспричинной, кстати, в таком состоянии, пока мистер Поттер не вспомнил нужное заклинание, говорит сам за себя, а я очень редко ошибаюсь, — с чувством собственной важности проговорил Дамблдор, закинув в рот очередную лимонную дольку. – Кроме того, Минерва, я думаю, вы прекрасно понимаете, что подобная ситуация может стать причиной разлада в Ордене Феникса, что будет только на руку нашим врагам. В это, лишь кажущееся спокойным время долг должен быть выше личных предпочтений, а единство – залогом победы. Советую вам внимательно подумать над моими словами.
 
  Оба преподавателя трансфигурации, бывший и нынешний, осушили чашки, которые тут же исчезли, едва коснувшись стола. Повисло тяжелое и неловкое молчание. МакГонагалл чувствовала себя запутавшейся и пристыженной, а Дамблдор смотрел на нее с ласковым укором, взгляд его, каким обычно смотрят родители на своих повзрослевших и потому своевольничающих детей, как бы говорил: “Я же вам помочь хочу, научить, как надо правильно жить, а вы меня не слушаетесь”.
 
 — Спасибо за совет и предупреждение, Альбус, — ответила декан Гриффиндора, вновь вернув себе самообладание, и встала из-за стола. – Мне пора вернуться к моим обязанностям декана.
 
 — Удачи, Минерва, — уставшим голосом проговорил директор, откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе: слишком многие вещи не давали ему покоя в последнее время.
 
  Профессор МакГонагалл вышла от директора в крайне удрученном настроении. Альбус очень вовремя напомнил ей об исходящей от Визерхоффа и прочих иностранцах угрозе. А о его отношениях с Уизли и, правда, стоило задуматься. “Скажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты есть”, — гласит старая народная мудрость, и Минерва решила проанализировать обстоятельства, используя ее, как основу. Итак, мистер Уизерхофф дружит с мистером Лонгоботтомом, в ссоре с Уизли. Невилл почти всегда поддерживает Лотара. Сам же Невилл характеризует Лотара как “умного, справедливого и последовательного человека и хорошего учителя”. Отношения с мисс Грейнджер носят чисто деловой характер, они действительно прекрасно справляются вдвоем с обязанностями старост, однако вне учебы и старостата между ними постоянно возникают конфликты, ибо мисс Грейнджер, естественно, поддерживает своих друзей. С мистером Поттером отношения нейтральные, можно сказать, они отсутствуют, ибо оба мальчика практически не общаются друг с другом. Оливер Брок, магглорожденный, пятый курс – дружба, скорее, поверхностная, как и Невилл, чаще всего он просто соглашается с Уизерхоффом. Элиза Миллер, с Хаффлпаффа, невеста – без комментариев, он, как истинный джентльмен, будет стоять горой за нее, из-за чего, собственно, и вызвал мистера Уизли на дуэль. По словам Помоны, тихая, скромная, добрая и очень старательная девочка, однако всем прекрасно известно, насколько обманчивой бывает внешность. Карл Шенбрюнн, Слизерин – уже подозрительно. Подобно мистеру Поттеру и мистеру Уизли, подружились, когда стали вместе посещать школу магии. Мистер Шенбрюнн – холодный сдержанный, скрытный, как и все слизеринцы, отличник, в своей прежней школе имел безупречную репутацию. Однако тот факт, что он хорошо общается со своей магглорожденной одноклассницей, говорит в его пользу. Генрих Бранау, Слизерин, ярый приверженец чистоты крови – уже давно ненавидят друг друга, однако их ненависть носит иной характер по сравнению с таковой в отношении мистера и мисс Уизли.
 
  Вывод: Лотар Уизерхофф – темная лошадка, и за ним действительно стоит присмотреть, чтобы знать, чего он именно добивается. Желательно, чтобы это были мальчики с его курса. Среди гриффиндорцев на эту роль идеально подходили Дин Томас и Симус Финниган – среди своих одноклассников они были наиболее неприметными и находились в нейтральных отношениях и с Визерхоффом, и с Уизли, так что можно было надеяться на их объективность. В качестве причины подобной слежки МакГонагалл объяснила, что кто-то из иностранных студентов шпионит в пользу Того-кого-нельзя-называть, и надо вычислить, кто это, а историю с Питером Питтегрю знали многие. Аргументы декана не вызвали у парней возражений, и они приступили к своему заданию, хотя ради этого им пришлось подстроиться под расписание немца. Однако, ничего крамольного, кроме постоянных перепалок с Уизли, редких вспышек гнева и диалогов на немецком с друзьями, на Визерхоффа так и не удалось найти, а в его рассказах о культуре и традициях волшебного мира не заметили никакой пропаганды, скорее, это был более живой и интересный пересказ лекций профессора Биннса, на которых большинство студентов просто спали.
 
  Минерва терялась в догадках, ибо вся вина мистера Уизерхоффа заключалась лишь в том, что он сильно не ладит с Уизли, но ведь не мог же Альбус его просто так оговорить? — Не мог. Наверное, он увидел в Уизерхоффе что-то, что в упор не замечают ни его одноклассники, ни учителя – на то он и есть величайший и мудрейший волшебник столетия. И Минерва вспомнила… более пятидесяти лет назад в Хогвартсе учился один юноша, внешне хорош собой и вежлив, староста и лучший ученик, которого, казалось, не возможно было заподозрить в каком-либо злодеянии, но уже он был самым настоящим монстром, каких еще не знала история… Женщина поежилась от холода, плотнее запахнув свою длинную бархатную мантию, и дело было вовсе не в сквозняках, гулявшим по ночным коридорам Хогвартса. Она не хотела, она боялась верить… Она просто хотела видеть в Лотаре Визерхоффе всего лишь примерного ученика и старосту факультета, как, например, мисс Грейнджер, а не очередного Тома Марволо Риддла или Гриндевальда, однако заботливо посеянное в ее разуме зерно сомнений уже дало корни, и подозрения не отпускали ее ни на минуту, заставляя Минерву МакГонагалл вновь и вновь прокручивать у себя в голове события времен ее учебы в Хогвартсе и искать сходство между ярким и импульсивным молодым аристократом с активной гражданской позицией и юным, источавшим холод и тьму Риддлом, уже превратившимся в бездушного и хладнокровного убийцу.
 
 
 
 
* * *

 
  Мда-а… вечно приходится все делать самой… — недовольно подумала Джинни, пробравшись в комнату мальчиков седьмого курса под Дезиллюминационным заклятием. Можно было, конечно, воспользоваться мантией-невидимкой Гарри, но он обязательно заинтересовался бы, для чего. Проверила: “Homines revelo” – никого. Отлично. Джинни сегодня специально сказалась больной на гербологии – Спраут слишком добрая и слишком заботливая, чтобы допустить, что ученики могут врать. Вот очередное доказательство хаффлпаффской тупости.
 
  Девушка подошла к постели своего брата, перевернула подушки, откинула одеяло – как назло, волос ее брата нигде не было. Мордредов Уизерхофф заставлял всех соседей по комнате в обязательном порядке заправлять за собой постели, что юной мисс Уизли было совершенно не на руку. Может быть, стоит поискать на полу? Вчера ее братец опять подрался с этим уродом Уизерхоффом. Главное только не напороться на шерсть Косолапа, который в последнее время повадился заходить в спальню мальчиков.
 
  Джинни уже порядком достали вечные жалобы ее брата и его неприятные, откровенные расспросы про то, как у них все вышло у Гарри. Да очень просто – после того, как Гарри сделал ей предложение, отвела его к себе в комнату, чтобы “кое-что показать”, а дальше побольше кокетства, настойчивости и инициативы со своей стороны, и парень уже не в силах противостоять своим инстинктам. Немного повстречавшись с Невиллом на третьем курсе, с Майклом Корнером – на четвертом и Дином Томасом на пятом, хотя ни с кем из них отношения не заходили так далеко, как с Гарри, юная мисс Уизли убедилась, что все парни, в сущности, одинаковы, особенно когда речь заходит об удовлетворении мужского начала, однако ей нужен только один – Гарри Поттер, герой и Избранный, о котором она грезила еще с детства и, наконец, была вознаграждена. Джинни Уизли нисколько не сомневалась в своей любви к Гарри Поттеру, однако не испытывала ни малейших угрызений совести оттого, что эта любовь удовлетворяла некоторые ее корыстные мотивы.
 
  Не смотря на то, что происходила она из магглолюбской семьи Уизли, Джинни все-таки была чистокровной волшебницей, а потому, в отличие от своей подруги магглорожденной отличницы Грейнджер, прекрасно знала, кто есть кто в магическом мире, и что следует делать для того, чтобы обеспечить себе комфортную жизнь в будущем. Итак, правило № 1: этим миром правят мужчины, а потому нужно выбрать себе такого, который бы любил ее и во всем ей угождал, который имел бы высокое положение и добрую славу в обществе, и Гарри Поттер прекрасно удовлетворял всем этим критериям. Правило № 2: мужчина не имеет права расторгнуть помолвку, если после ее заключения он успел лишить невесту девственности, а сама невеста происходит из чистокровной семьи – это приравнивается к оскорблению рода, и родственники брошенной невесты дружно мстят обидчику, как именно, мисс Уизли была не в курсе, но слышала, что незадачливого жениха могут и убить – “кровь за кровь”. Этот пункт тоже выполнен, а Гарри, который так хотел иметь семью, ни за что не бросит ее. Правило № 3: первого ребенка нельзя изгнать – это символ новой жизни, продолжения рода. Нарушение этого правила карается каким-то жутким проклятьем для всей семьи, а мамаша-убийца делается бесплодной. Конечно, Джинни не была уверена, что 16 лет – это подходящий возраст для того, чтобы заводить детей, когда еще хочется во всю гулять и веселиться, наслаждаться свободой, поэтому она и принимала контрацептивное зелье, купленное в свое время у Ромильды Вейн, мать которой специализировалась на подобном товаре. Но, рассуждала младшая Уизли, девушке хватит и уровня СОВ – даже если она в дальнейшем захочет стать профессиональной квиддичисткой, этого будет достаточно, и вообще, в школе она сидит только из-за Гарри. И если она вдруг забеременеет, то незамедлительно состоится свадьба (правило № 4), а у Гарри денег больше, чем достаточно, чтобы нанять пару помощниц и обеспечить ее и ребенка всем необходимым. Мало того, была уверена девушка, он будет только рад.
 
  Так, с ней и Гарри разобрались, а что у нас там с Роном и Гермионой? Понятно, ее братец уже достиг того возраста, когда “хочу” затмевает все остальные желания и инстинкты, к тому же, это основная черта рода Уизли – достаточно вспомнить, сколько у них в семье детей. Девушка недовольно хмыкнула, вытаскивая из мягкого ворсистого ковра короткие рыжие волосы. Интересно, это ее брата или этого упыря Уизерхоффа? Придирчиво оглядела со всех сторон, поднесла к свету – а Мерлин знает, главное, чтобы никто не догадался, что она устроила всю эту авантюру – и сунула в заранее припасенный мешочек. А Грейнджер? – Полная дура в том, что нельзя выучить по учебникам! Джинни помнила, как года два назад Гермиона, как старшая подруга, давала ей советы, как справиться с безответной любовью к Гарри. Тогда она их вычитала в своих маггловских книжках для психов. Дура! – Джинни лукаво улыбалась, испытывая внутреннее превосходство над подругой: Гермиона, когда-то дававшая ей советы, теперь не может справиться со своими проблемами в личной жизни, в то время как она, Джинни Уизли, будучи почти на два года младше ее, уже почти состоялась как женщина.
 
  Насобирав достаточное, по ее мнению, количество волос, Джинни быстро покинула комнату мальчиков – и очень вовремя, ибо туда забрел Невилл, в очередной раз потерявший свою жабу.
 
  И почему все мужчины, как дети?! Что Гарри, что Рон! Ладно Гарри, он у нас скромник, до сих пор краснеет, когда видит ее голой. Но Рон – мог бы особо не церемониться и просто один раз хорошенько отъездить Грейнджер – и успокоился бы, наконец, перестав приставать к ней с Гарри, и Гермиона перестала бы причитать, что еще не готова, а заодно узнала бы, какое это удовольствие.
 
  Зелье настаивалось в небольшом чугунном котелке на чердаке Гриффиндорской башни. Надежней было бы варить его в выручай-комнате, но она все-таки далековато находится, а юная мисс Уизли не хотела вызвать подозрений у Гарри или Рона. Здесь холодно и неуютно, гуляют сквозняки, а от количества скопившейся за многие десятилетия пыли хочется кашлять. Но разве может все это остановить истинную гриффиндорку и дочь клана Уизли? И вообще, все дети в семье Уизли обладали какими-нибудь талантами: Билл был силен в рунах, нумерологии и чарах; Чарли, помимо того, что прекрасно управлялся с драконами, неплохо разбирался в травах и зельях; близнецы Фред и Джордж – прирожденные дельцы, зельевары и трансфигурационисты; удавались зелья и самой Джинни – на уроках у Снейпа она без особых усилий могла получить “В”, однако полагалась больше не на книги, как ее подруга Гермиона, а как близнецы – на интуицию. Только один Ронникс бесталанный родился, — с легким пренебрежением подумала девушка: хотя Рон был старше ее на год, она относилась к нему с легким снисхождением, как к эмоционально незрелой особи, которую везде нужно тыкать носом. Уж в чем Гермиона была права, так это в том, что у Ронни эмоциональный диапазон действительно, как у чайной ложки.
 
  Джинни села по-турецки перед котлом и высыпала в вяло кипящее варево коричневого цвета горсть блестящих розовых кристаллов. Зелье тут же вспенилось, став глубокого красного цвета – то, что надо. Девушка убавила огнь и, порывшись в сумке, извлекла оттуда маленький свиток пергамента, перевязанный ярко-розовой ленточкой, и, помешивая зелье по часовой стрелке длинным прутиком, сделанным из стебля розы, принялась нараспев читать записанное на листке заклинание:
 
 Красное, как кровь,
зелье варись!
Красное, как любовь,
зелье варись!
Чтобы деве юной от него испить —
Парня молодого полюбить.
Розы стебель, розовый цветок —
в зелье крутится любви водоворот.
Устлано ложе лепестками роз —
касается губами он твоих волос.
Страстная любовь вместо оков —
ты будешь принадлежать ему вновь и вновь.
Зелье поможет тебе полюбить,
надо до дна его всего лишь испить.
 
 Взяла пару волос, еще раз придирчиво осмотрев их против света, и, кинув в котел, завершила формулу:
 
 Тот, кого частицу,
Ты в себя с сим зельем примешь,
Станет образом твоим навек.
Будешь ты грезить во сне и наяву о нем,
чтобы отдаться насовсем —
тогда заклятие падет,
но более никто другой к тебе не подойдет.
 
  Джинни не заметила, как хищно сверкнули ее глаза, когда она произносила последние фразы – даже если у ее брата с Гермионой ничего не получится, последняя на всю жизнь будет влюблена в него — это послужит ей хорошим уроком, который нельзя выучить по книгам, но который преподносить сама жизнь. Она поймет, как ошибалась насчет Рона, не уделяя ему нужного внимания и не отвечая должным образом на его чувства.
 
  Основу для зелья и некоторые ингредиенты, которые необходимо было добавлять на последних стадиях, гриффиндорка заранее купила у Ромильды Вейн – стоило все это немало, так что пришлось расплатиться дорогими французскими духами, которые подарил ей Гарри на день рождения, и кулоном двоюродной бабушки Лукреции, который случайно нашелся среди хлама в Норе, и который мама на ее памяти никогда не носила. Зелье требовало колдовства на каждой стадии – такое проходят только на седьмом курсе, и то со второго семестра, так что, Гермиона, я круче тебя еще и в учебе, — удовлетворенно подумала Джинни, продолжая ровно помешивать любовный напиток. Это была не простая Амортенция, ингредиенты для которой легко можно было стащить из шкафа Снейпа и приготовить за час. К тому, же Амортенцию было очень легко обнаружить – достаточно вспомнить, как Рон в прошлом году вздыхал по Ромильде, поев конфет с любовной начинкой. Это же зелье, которое наверняка являлось запрещенным, что уже было сопряжено с риском, нельзя было определить по вкусу и запаху, и действовало оно намного медленнее. Его необходимо было добавлять каждый день в еду или питье, а каждые три дня – увеличивать дозу. И так в течение двух недель – за это время вполне можно влюбиться, к тому же Гермиона страстно будет желать Рона и будет “готова”, а Рон, наконец, будет удовлетворен и перестанет вмешиваться в их с Гарри отношения.
 
  То, что Грейнджер с самого начала учебного стала нервной и раздражительной, не заметил бы разве что слепой и глухой одновременно. Одни считали, что это из-за увеличившихся на седьмом курсе нагрузок, и у гриффиндорской заучки просто сорвало крышу. Другие – что у нее не ладится личная жизнь Уизли. На нее показывали пальцем, перешептывались у нее за спиной и втихомолку посмеивались над ее потугами изображать из себя и Уизли тандем старост. Гермиона сама замечала происходящие с ней изменения, и они ей совсем не нравились. С каждым днем ею все сильнее овладевали меланхолия и одиночество, какое-то непонятное влечение. Ей хотелось зарыться руками в эти рыжие волосы, чувствовать его страстные поцелую на груди, быть в кольце его сильных рук…
 
 — Мисс Грейнджер, вы меня не слушаете, — строго сказала профессор МакГонагалл.
 
  Мерлин! О чем только она думает на уроках?! Тем более на трансфигурации, ее любимом предмете!
 
 — Простите, пожалуйста, я задумалась… — ответила девушка, вернувшись в реальность и изо всех сил стараясь унять вспыхнувший некстати румянец.
 
  Чем лучше она понимала иллюзорность образов, странным образом возникавших в ее голове, тем сильнее и навязчивее они становились, тем больше владели разумом и телом.
 
 — Пять баллов с Гриффиндора за невнимательность, — вынесла свой вердикт преподавательница трансфигурации и вернулась к объяснению новой темы.
 
  Но хуже всего было на зельеварении, ибо Снейп, как известно, умел читать мысли. И он точно не стал бы задумываться, если бы ему представилась очередная возможность унизить гриффиндорскую заучку, подругу ненавистного Поттера и тупоголового Уизли.
 
 — Вы забыли, где находитесь, мисс Грейнджер? – тихо прошелестел Снейп своим бархатным голосом, заставив Гермиону вынырнуть из своих мыслей и покраснеть до кончиков ушей.
 
  Мерлиновы штаны! Она же чуть не испортила зелье! Если бы не Визерхофф, который хоть не был талантлив, но отличался внимательностью и педантичностью… Легкое касание руки одноклассника, намекнувшего, что пора добавлять следующий ингредиент, подготовкой которого как раз и занималась Гермиона, увлекло ее далеко-далеко от мрачных подземелий, пропитанных холодом и едкими испарениями. Нарезанные кубиками корневища неуклюже полетели вниз, когда Грейнджер расслабила руки. Визерхофф едва успел остановить их у самого пола с помощью “Alatum Leviosum” и, на всякий случай очистив от пыли, кинул в котел.
 
 — Мистер Визерхофф, вам повезло, что данное зелье нечувствительно к магии, — менторским тоном произнес слизеринский профессор, остановившись у их с Грейнджер котла. – Большинство зелий не выдерживают столь грубых и неосторожных методов приготовления.
 
 — Да, сэр, — подчеркнуто вежливо ответил Лотар, помешивая зелье в котле: он еще неделю назад усвоил, что с Мастером зелий лучше не спорить.
 
 — Десять баллов с Гриффиндора за неосмотрительность. Ах да, мисс Грейнджер, — голос Снейпа вновь стал ядовитым и шелковистым одновременно, — очевидно, для вас, лучшей ученицы Хогвартса, намного важнее досмотреть очередную грезу о любви с участием вашего рыжего возлюбленного, чем правильно сварить зелье.
 
  Если Лотар, как ни в чем не бывало, продолжил методично помешивать зелье по часовой стрелке, сосредоточившись на подсчете числа оборотов и изменении консистенции, то Гермиона стояла, как вкопанная, едва удерживая себя от того, чтобы не сорваться, а кровь так и приливала к ее щекам. Наверное, еще никогда в жизни она не чувствовала себя так глупо и мерзко, как в этот раз. Некоторые из слизеринцев злорадно захихикали, другие смотрели снисходительно, третьи, к которым присоединились студенты Равенкло и Хаффлпаффа – скептически, мрачно ожидая конца этой трагикомедии. И вообще, зелья надо было варить!
 
 — Мне даже страшно предположить, чем заняты мысли ваших менее умных одноклассников с Гриффиндора, — продолжил тем временем Снейп свою тираду. — Считайте ваш урок на сегодня оконченным, мисс Грейнджер. Минус двадцать баллов за невнимательность и “Тролль” за сегодняшнее зелье, — казалось, он получал истинное удовольствие, снимая баллы с гриффиндорцам и радуясь их неудачам. — И сочинение длиною два фута, в котором вы подробно должны изложить влияние концентрации сознания и мыслеобразов на успех приготовления зелий. Все, свободны!
 
  Гриффиндорка тут же сжалась под пронизывающим насквозь колючим взглядом профессора и принялась дрожащими руками собирать вещи. Первый “Тролль” – позорище! И ведь ей совершенно не дали доварить зелье! Почему мир так несправедлив?! Схватив сумку, девушка выбежала из класса, громко хлопнув дверью, а сидевшие за последними партами ученики успели услышать сдавленные рыдания.
 
  Друзья из всех сил пытались развлечь Гермиону, заставляли отвлечься от грустных мыслей, ведь Снейп – это Снейп, мерзкая летучая мышь, что с него можно взять? Но она лишь только огрызалась. Рон, хотя она по-прежнему поддерживала с ним “роман с обязательствами” и каждый вечер позволяла целовать и тискать себя, вызывал у нее какое-то странное отвращение. После встречи с ним хотелось тут же принять душ и почистить зубы. Гермионой овладело какое-то непонятное чувство: раньше она гораздо терпимее относилась к недостаткам своего тогда еще друга, а теперь словно сама выискивает их — и целуется он слюняво, и синяки остаются на теле после его ласк, и много еще чего – надо ж было как-то объяснить самой себе, почему ей так противна физическая близость с Уизли. Визерхоффа, если обязанности старосты не требовали находиться рядом с ним, она старалась демонстративно избегать, садясь как можно дальше от него. С одной стороны, ей не хотелось давать Рону лишний повод для ревности, с другой, она переживала, что все ее глупые, беспричинные чувства и эмоции написаны у нее на лице, и Лотар просто над ней посмеется.
 
  Своими проблемами Гермиона решила в итоге поделиться с Джинни – как “женщина с женщиной”, тем более Джинни имеет больше опыта в отношениях и лучше разбирается в парнях, что у них на уме.
 
 — Герм, кажется, ты влюбилась, — с умным видом поставила “диагноз” рыжая, намазывая масло на хлеб.
 
  Староста намеренно не стала описывать подруге все подробности своих видений и связанные с ними ощущения, чтобы не вызвать вспышку гнева и ревности. Ей нужно было просто узнать, что с ними делать, и как от них избавиться.
 
 — Влюбилась? – удивилась сбитая с толку Гермиона.
 
 — Да, — совершенно будничным тоном ответила Джинни, откусив бутерброд и запив его тыквенным соком. – Разве не о любви ты мечтала весь прошлый год?
 
  Тут Гермиона окончательно растерялась: она рассказывала Джинни о некоем абстрактном парне, называя его только “он”, а Джинни явно намекает на Рона, хотя Гермиона точно знает, что это не Рон.
 
 — У меня с Гарри тоже так было, когда я поняла, что именно надо сделать, чтобы доставить удовольствие нам обоим. Так что и ты попробуй. Не бойся рассказать ему, что бы ты хотела – между партнерами должно быть доверие.
 
  Дотронувшись до руки Гермионы и слегка похлопав ее по костяшкам пальцев, точно старшая и более опытная подруга, Джинни встала из-за стола и, прервав очередную беседу Гарри и Рона о квиддиче аргументом “Еще наговоритесь!”, уволокла очкарика за собой. Целоваться, — догадалась Грейнджер, — они убегают каждую перемену в какой-нибудь укромный уголок, а потом Гарри едва не опаздывает на урок, возбужденный, запыхавшийся, с полной кашей в голове и пеленой розовых грез перед глазами. Почему-то ей стало мерзко от этих мыслей, вдобавок, она считала это просто неразумным, но решилась попробовать – счастье того стоит.
 
  Рон был только рад подобной инициативе, проявляемой его девушкой, однако не стал от этого более деликатным или терпеливым. Он лишь быстро получал свое и в таком количестве, как ему хотелось, оставляя лежавшую пластом Гермиону наводить порядок после их “свидания”. Учеба потеряла для нее прежний смысл, оценки, хотя продолжали держаться на высоком уровне, стали немного ниже, а письменные работы не были уже столь глубокими и вдумчивыми, как раньше, и носили явный характер “лишь бы отделаться”. Учителя неодобрительно качали головами, и замечания МакГонагалл и Снейпа не были для гриффиндорской старосты единственными, однако волновали ее все меньше и меньше. Учеба еще успеется, — рассуждала Грейнджер вслед за младшей Уизли, — а вот свое счастье упустить нельзя, — и потому изо всех сил старалась подобрать “ключик” к своему парню – ведь она была уверена в том, что именно она что-то неправильно делает, раз ей не нравится. К тому же, это была хоть какая-то возможность отвлечься от навязчивых образов, которые ни в какую не желали уходить из ее сознания и всплывали каждый раз все ярче и ярче, особенно ночью, когда она даже не пыталась контролировать свои эмоции. Не понимала Гермиона только одного: почему Визерхофф постоянно смотрит на нее с явным осуждением и разочарованием. Ему-то какое дело до нее?
 
  Лишь Джинни Уизли удовлетворенно кивала себе под нос, незаметно добавляя в тыквенный сок своей подруги маленькие красненькие кристаллики, и наблюдая, каким затуманенным становится взгляд Гермионы, как розовеют ее щеки, как они вместе с Роном покидают Большой Зал, чтобы сплестись где-нибудь в первой попавшейся стенной нише. Шалость определенно удалась!
 
 
 
 
* * *

 
  … Традиционно считалось, что слизеринцы коварны и амбициозны, а также хитры и изворотливы. Они никогда не совершали чего-либо без выгоды для себя, своей семьи или своего факультета. Благо и процветание своего рода и своего дома являлось для каждого из них определяющей целью, направляющей все дальнейшие действия на ее достижение. И потому юные аристократы не побрезговали взять в руки шпатели и кирпичи, не пренебрегли тяжелой и черной работой – ведь это их дом, их Alma Mater. Слизеринцы способны доказать всем, что подобные лишения не умаляют их достоинства и не разбивают их единство.
 
  Слизеринцы подчиняются старому лютеровскому принципу “Cuius regio, huius religio” (1): они готовы были прогибаться под того, чьи родители имели большое влияние в среде аристократов или пользовались особым расположением у Темного Лорда, или кто был назначен старостой, но лишь до тех пор, пока это самое влияние существовало, их семьи были в безопасности, а дому великого Салазара Слизерина было обеспечено, если не благоденствие, то стабильность. Юные змейки не считали себя тупым стадом баранов, которому необходим пастух – это удел исключительно тупых гриффиндорцев. Каждый из них считал себя вполне самодостаточной единицей общества и действовал исключительно в своих интересах, однако никто не отменял того факта, что интересы их могут совпадать, и тогда слизеринцы действовали единым фронтом. Сила их была в единстве, а не просто в количестве, как у безрассудных львов. Это единство подчиняется определенным правилам и направлено на сохранение традиций и процветание факультета Слизерин, и горе было тому, кто эти правила смел нарушить.
 
  Каждый вечер юные змейки с четвертого по седьмой курс должны были собирать родные стены по кирпичикам, которые скрепляли специальным раствором, который также приходилось готовить самим, благо, что не очень долго. Подземелья восстанавливали как голыми руками, так и с помощью магии. И любого, кто смел отлынивать от работы, пусть папа у него хоть трижды начальник где-нибудь в Министерстве, заставляли пропахать носом пол и угрожали подвергнуть всеобщему остракизму, как недостойного называться слизеринцем и находиться в гостиной змеиного факультета, и всякие Басингтоны и Нортоны прекрасно знали, что жаловаться декану бесполезно – ведь это отказывались потрудиться ради блага своего факультета. Не избежали подобной участи также Малфой с Паркинсон. В итоге Драко зарекомендовал себя как “хиляк, которому нельзя доверить даже простейшей работы” – настолько все у него валилось из рук, а Пэнси, которая из всех остальных слизеринцев выделялась исключительно тем, что была невестой “серебряного принца”, пришлось присоединиться к остальным девушкам, которые готовили цементирующий раствор и подавали юношам кирпичи. При этом она, на чем свет стоит, костерила ни в чем не повинного Мерлина, отжившего свой век более тысячи лет назад, когда Основатели еще родиться не успели, за то, что родители выбрали ей такого жениха-идиота.
 
  Отвернулись от Малфоя и его верные телохранители Крэбб и Гойл, решившие предпочесть надменному трусливому хорьку общество толстушки-хохотушки Миллисенты Буллстоуд. Драко мог помыкать ими, когда был королем Слизерина, но сейчас, когда его авторитет на факультете не больше, чем у домового эльфа, то зачем им-то подставляться? К тому же Винсенту и Грегори стало приятно вдруг обнаружить себя полезными в общем деле, а не просто в качестве вышибал-телохранителей, тем более что физической силы у них было хоть отбавляй. Им хорошо давалась работа, где нужно было действовать руками, а не головой, так что в скором времени они получили вполне заслуженную похвалу и от нового старосты Теодора Нотта, и от декана профессора Снейпа, чем очень гордились.
 
  Но и на этом полоса невезений наследника древнего рода Малфоев не кончилась. Чрезмерно избалованный и трусливый, полностью лишенный самостоятельности и неприспособленный к жизни юноша, привыкший к моментальному выполнению его капризов, до сих пор не осознал, что расстановка сил изменилась не только на факультете Слизерин, но и в самом обществе в целом. Он, привыкший получать все исключительно в готовом виде, никогда не задумывался о том, что авторитет, влияние, как и деньги, нужно зарабатывать, что это перманентный процесс, и потому ему было невдомек, что отец, который едва восстановил репутацию после фиаско в Министерстве, ходит по острию ножа, и перед ним стоят гораздо более серьезные задачи, чем исполнять многочисленные прихоти своего недоросля. Сейчас был не третий курс, когда Люциус Малфой был чуть ли не правой рукой тогдашнего министра Фаджа и имел огромное влияние на Совет попечителей, а потому сумел раздуть несчастный случай на уроке до судебных разбирательств. Все слизеринцы прекрасно понимали тогда, что виноват был сам Малфой – нечего было гордую животинку Хагрида оскорблять, — однако в открытую своего одноклассника не обсуждали. К тому же, им было на руку, если бы уволили тупоголового Хагрида, который получил место преподавателя по уходу за магическими существами исключительно благодаря протекции Дамблдора, к которому у юных змеек и их родителей были свои счеты и не только как противнику Темного Лорда, т.к. именно Дамблдор, а, еще раннее, его предшественник Диппет (опять же, по подсказке своего коллеги Альбуса), активно способствовал официальным запретам на многие области магии, которые ряд чистокровных семей практиковали из поколения в поколение. И если раньше в магическом сообществе Британии, как и в любом другом обществе, расслоение осуществлялось исключительно по имущественному и социальному положению (которое, как правило, совпадало с магическим), то теперь, ко всему прочему, добавилось и разделение идеологическое, из-за которого магическая элита в глазах всего остального населения была поставлена фактически вне закона и держалась исключительно благодаря своему богатству и связям.
 
 Теперь же у Малфоев не осталось ничего, кроме имени и денег, а Люциусу, попробуй он протащить через какой-нибудь отдел Министерства выгодное ему решение, тут же напомнили бы его послужной список, и потому капризы сына-недоросля имели для него самое последнее значение. Сам же Драко мог сколько угодно изображать из себя принца, но в действительности им уже не считался, и ему быстро напомнили об этом, стоило ему подвести свой факультет, когда вначале он не смог самостоятельно собрать всех эвакуировавшихся учеников в гостиной организовать наведение порядка после недавнего землетрясения, так что за него все вынужден был сделать Нотт, а после, когда он не смог доказать, что является достойным сыном своего дома. Довершили полосу неудач лишение значка старосты, который торжественно, при всем факультете передали Теодору Нотту за “проявленные им организаторские способности, лидерские качества и работу во благо факультета благородного Салазара Слизерина”, и пришедшее вслед за тем письмо от отца, на правах Главы Рода лишившего его за “недостойное поведение” всех наличных средств, так что теперь юноше с грустью для себя осознавать и смириться, что ему после Хогвартса придется самому зарабатывать себе на жизнь, как какому-то грязнокровке. Кроме того, с ним стали общаться как с ничего не знающим и не умеющим первокурсником Хаффлпаффа, что еще больше выводило из себя юного наследника древнего рода. Мир вокруг казался настолько несправедливым, что от безысходности хотелось выть и лезть на стену!
 
  Что же касается Бранау, то, стоило ему как-то раз заявить, что “таскать камни – это работа для презренных магглов”, как все слизеринцы во главе с Ноттом тут же направили на него свои волшебные палочки и быстро поставили перед фактом, что либо он наравне со всеми принимает участие в ремонте подземелий, либо навсегда теряет право на общество достойных людей. Утечка информации произошла как бы случайно, ибо никто даже и не думал искать компромат на студента, которого одарил своей милостью сам Темный Лорд, вот только юные змейки очень быстро узнали, их родные подземелья разрушил ни кто иной, как Генрих Готфрид фон Бранау, а не грязнокровка Кайнер, на которую первоначально сваливала вину Паркинсон: следы арканической магии говорили сами за себя. И потому слизеринцы, хотя не смели напрямую предъявлять претензии ставленнику Темного Лорда, не особо пытались скрывать свое враждебное к нему отношение. Бранау был вынужден отступить: одно дело – мучить горстку жалких беспомощных магглов, другое — в одиночку противостоять группе вооруженных аристократов, имевших естественное магическое право защищать территорию, которую они формально считают своим домом, право, которое он нарушил столь безжалостным образом, не задумываясь о последствиях и движимый лишь единственной целью – убить. Однако, в отличие от слизняков Малфоя и Паркинсон, он не собирался унижаться и таскать камни или месить цемент, его собираются проигнорировать – отлично, он будет игнорировать их. И он еще посмотрит, как будет говорить Нотт на приеме у Темного Лорда. Бранау злорадно ухмыльнулся – Темный Лорд обязательно разрешит ему наказать зарвавшегося одноклассника, возомнившего себя невесть кем на факультете благородного Салазара Слизерина. Да… будет просто замечательно, если Нотту дадут задание убить грязнокровку, а он, Генрих фон Бранау, лично проследит за тем, чтобы приказ Темного Лорда был исполнен идеально и без проволочек, и под прицелом волшебной палочки заставит Нотта поднести тело мертвой грязнокровки к ногам Темного Лорда…
 
  Грязнокровка… слизеринцы так или иначе были вынуждены смириться с ее существованием. Собственно, по здравом размышлении, она им несильно мешала: за пределами классных комнат вела себя тихо и незаметно, не устраивала декламации, подобно Грейнджер, соблюдала внутренний устав, зарабатывала много баллов на уроках и немало трудилась, восстанавливая подземелья после учиненного Бранау погрома. Грязнокровка приносила пользу факультету Слизерин, и это ставило ее выше предрассудков о чистоте крови. Она была умной и сильной ведьмой. На нее прекратил охоту Бранау, ей явно покровительствовал Шенбрюнн… никто из змеек не знал, была она его наложницей или нет, однако было видно, что держал он при себе ее не просто для развлечений, но общался вполне на равных, что уже давало змейкам повод относиться к Кайнер, если не с уважением, то, хотя бы, без ненависти. В большинстве случаев ее присутствие просто игнорировали, что, казалось, устраивало обе стороны.
 
 А еще был Ассбьорн Фольквардссон, равенкловец из Дурмстранга, которого, как запомнили слизеринцы, следует бояться. Навестил он подземелья уже во вторник, как считали некоторые, для того, чтобы проверить, не обидел ли кто его драгоценную грязнокровку. Те, кто не знал его, сухо кивали в знак приветствия и возвращались к работе; Малфой и Паркинсон, которых неделю назад он принудил к позорному Непреложному Обету, вжались в стену, удостоились лишь холодного презрительного взгляда; Басингтон, Нортон и Хелви, совершенно точно уверенные, что Фольквардссон готов убить кого угодно за свою ненаглядную “фрекен Кайнер”, разбежались в разные стороны, скрывшись в темноте.
 
 — Рад приветствовать благородного волшебника из дома Фольквардссонов в наших владениях, — произнес Теордор Нотт, отвесив гостю небольшой поклон.
 
  Несмотря на взлохмаченные темно-каштановые волосы и перепачканную в пыли одежду, новый староста Слизерина держался гордо и с достоинством, а холодный, ровный взгляд его карих глаз и сталь в голосе выдавали в нем лидера, пользующегося заслуженным уважением, которого не так легко запугать, в отличие от хорька и труса Малфоя. Фраза, сказанная им в качестве приветствия, была всего лишь формальностью и данью приличиям и никоим образом не отражала реальное отношение говорящего.
 
 — Взаимно, господин Нотт, — ответил Фольквардссон, также отвесив легкий поклон. – У меня к вам есть деловое предложение, господин Нотт. Если вы его примете, то сможете быстрее восстановить подземелья и вернуться ad modum vivendi consuetudinarium (2).
 
  Слизеринцы отвлеклись от своих дел и навострили уши: они работали всего второй день, но, будучи непривыкшими к тяжелому физическому труду, готовы были лезть на стену от ноющей боли в спине, руках и ногах. А еще надо соблюдать этикет и демонстрировать, что подобные лишения и неудобства, их, как истинных леди и джентльменов, ничуть не волнуют.
 
 — Смотря в чем оно будет заключаться, мистер Фольквардссон, — также гордо парировал Нотт, сложив руки на груди и с вызовом посмотрев на собеседника: настоящие слизеринцы никогда не соглашаются на первое попавшееся предложение, но внимательно его изучают, взвешивая все “за” и “против”.
 
 — У каждого декана должен быть точный архитектурный план или чертежи всех помещений, принадлежащих к его факультету. Если данный план будет у вас на руках, то сможете гораздо быстрее справиться с работой, используя общие Чары Восстановления, имея перед глазами уже готовый образец.
 
 — Хотелось бы знать, какие выгоды вы получите, если мы примем ваше предложение, мистер Фольквардссон?
 
  Слизеринцы никогда не делали ничего без пользы для себя, и помогали другим исключительно тогда, когда это было им удобно либо результат нес в себе определенную выгоду и для них, и потому a priori распространяли данный стереотип на всех, кто, по их мнению, заслуживал хотя бы малой доли уважения.
 
 — Не волнуйтесь, господин Нотт: свою выгоду я обязательно получу, — холодно ответил Ассбьорн.
 
  Нотт задумался: Фольквардссону определенно нет смысла врать, ибо между Равенкло и Слизерином существует холодный нейтралитет, но не вражда. Врагов непосредственно в Слизерине у Фольквардссона нет, а вот друзья… Теодор не знал о Непреложном Обете, данном Малфоем, зато слышал, как несколько пятикурсников ходили жаловаться декану на грязнокровку Кайнер, за которую заступился переводной студент из Дурмстранга. А профессор Снейп однозначно не упустит шанс, чтобы помочь своим змейкам и избавить их от непосильной работы.
 
  Стоявшие вокруг студенты едва заметно кивнули, как бы подтверждая свое согласие, и старосте лишь оставалось высказать окончательно решение, принятое факультетом:
 
 — Мы считаем, что ваше предложение не лишено здравого смысла, мистер Фольквардссон.
 
 — Я знаю это, господин Нотт, — вставил свою шпильку равенкловец.
 
  Раздав очередные указания остальным, Теодор удалился, а Фольквардссон бросил короткий взгляд в сторону: какая-то толстая слизеринка наконец-то перестала занимать полкоридора, открыв вид на невысокую хрупкую девушку, намазывающую цементирующим раствором очередной ряд в свежей каменой кладке. На голове ее сзади была небрежно повязана косынка, чтоб не мешали длинные волосы, а мантия ее от пыли и грязи была неопределенного серо-коричневого цвета. Рядом с ней работал высокий статный юноша. Мантия его также была цвета грязи, а от красивой элегантной прически не осталось ни следа. Парень и девушка иногда тихо переговаривались между собой и, судя по всему, им не требовались лишние слова, чтобы понять друг друга. Фольквардссон почувствовал легкий укол горечи и ревности одновременно. Горечи — потому что видел, что им явно хорошо вдвоем, и подобная общая деятельность их сблизит еще сильнее, оставив ему еще меньше шансов завоевать сердце любимой девушки. К тому же Ассбьорн чувствовал, что не имеет права вмешиваться в их отношения, да и не в его правилах это было: если он действительно любит Анну, то должен способствовать ее счастью, а не разрушать его ради своих амбиций. И ревности – потому что он считал себя ничуть не хуже Шенбрюнна и имеет равное с ним право добиваться ее внимания, тем более что они с Анной идеально подходили друг другу магически.
 
  Девушка обернулась, почувствовав на себе чужой взгляд, и посмотрела на Фольквардссон грустными глазами, как бы говоря: “Нет, пожалуйста, не надо!.. Мне не надо помогать!..” Следом за ней оторвался от работы юноша и, кивнув, пригласил поговорить. Разговор был недолгий: друзья коротко поприветствовали друг друга, после чего Ассбьорн поинтересовался, как продвигается восстановление подземелий, и рассказал о своей идее с Чарами Восстановления. Шенбрюнн и Кайнер лишь хлопнули себя по лбу, удивляясь, как они не додумались до этого сами, а Фольквардссон слегка рассмеялся уголками губ, немало тем самым смутив девушку, на щеках которой тут же вспыхнул румянец.
 
  Идея Фольквардссона и впрямь оказалась действенной, и с применением Чар Восстановления ремонт в подземельях стал продвигаться значительно быстрее. Обучали этому заклинанию всех старшекурсников в экстренном порядке, так, чтобы им научились пользоваться даже самые глупые и ленивые. Особенно гордились собой Крэбб и Гойл: будучи не особо одаренными от природы, они имели стойкую репутацию имбецилов не только среди учеников с других факультетов, но даже у себя в Слизерине. Теперь же им достаточно было стукнуть три раза палочками друг о дружку, после чего одновременно сотворить заклинание, чтобы все получилось. Особое же удовольствие они получали, когда к ним в подземелья заглядывали тупоголовые гриффиндорцы во главе с Роном Уизли. Здесь следует отметить, что многие львята искренне обрадовались, что змеям в кои-то веки неслабо досталось и, главное, “по заслугам”, и потому они нередко заходили “на огонек” во владения Салазара Слизерина, чтобы посмеяться над гордыми и надменными детишками богатых родителей, которые были вынуждены собирать свои подземелья обратно по камушкам голыми руками.
 
 Большинство гриффиндорцев, как и Рон Уизли, с детства привыкли считать, что богатый – значит плохой, ибо много денег нельзя заработать честным путем, и потому искренне наслаждались видом удрученных слизеринцев, вынужденных исполнять роль каменщиков. Многие из них были магглорожденные или полукровки, очень часто из небогатых семей, и потому их социальное мировоззрение часто формировалась под воздействием стереотипов, заранее сложившихся на ало-золотом факультете, поддерживаемых книгами наподобие новой “Истории Хогвартса” или местными авторитетами, которыми, как правило, выступали немногочисленные чистокровные волшебники, обычно не имеющего за собой никакого магического наследия. Иными словами, Гриффиндор целиком и полностью состоял из легко управляемого плебса, которому нужно только “panis et circenses” (3).
 
 По их мнению, самым справедливым финалом было бы, если б всех Пожирателей сгноили в Азкабане, их имущество конфисковали и раздали бедным, но честным и добропорядочным семьям волшебников, таким, как Уизли, а их детей, учащихся в Слизерине (а ведь кто еще может учиться в этом змеюшнике, кроме будущих Пожирателей и темных магов?), лишили бы всех привилегий и отправили бы на самые грязные работы без возможности карьерного и социального роста. И потому младший отпрыск семьи Уизли, как и некоторые его друзья (в том числе и Гермиона Грейнджер, больным местом которой было стремление к демократии и всеобщему равенству) были чрезвычайно довольны отказом Дамблдора помочь слизнякам с их ремонтом — пусть знают свое место, змеи! При этом гриффы нисколько не стеснялись в выражениях, самым безобидным из которых было “Ну что, огребли, пожирательские сынки?”, сказанное с горящими праведным гневом глазами и злорадной ухмылкой на лице. Визерхофф, новый лидер Гриффиндора, ставший таковым с подачи МакГонагалл, гонял зарвавшихся львят и без конца извинялся за них перед Ноттом, однако даже он не всегда мог уследить за ними, чтобы поставить на место.
 
  Крэбб и Гойл специально выжидали момент, когда в подземельях собирался почти весь седьмой курс Гриффиндора, с которых их декан уже успел снять немало баллов, а также пройтись по их умственным способностям. Ждали, пока придет МакГонагалл, как всегда, чтобы спорить со Снейпом и оправдывать своих львят, после чего оба парня с задорными улыбками на своих больших круглых лицах исполнили свой фирменный трюк с ударами палочек, после чего произнесли хором, держа перед собой схему арки:
 
 — Ex reliquiis restauro, perditum redono! (4)
 
  И валявшиеся на полу в виде бесформенной кучи камни тут же поднялись в воздух и достроили разбитые романские колонны и арочное перекрытие между ними. Гриффиндорцы стояли, выпучив глаза, Снейп смотрел на Уизли с нескрываемым торжеством, не забыв наградить своих шкафообразных студентов дополнительными баллами “за правильное применение Чар Восстановления”, остальные слизеринцы – со злорадными ухмылками, как бы говорящими: “Знай свое место, грязь!”, МакГонагалл и Грейнджер – с осуждением и разочарованием. Сам же Рон был красный, как рак, и лишь бессильно сжимал кулаки от злости: всему седьмому курсу Хогвартса было известно, что Рон Уизли – единственный, кто за полторы недели так и не научился выполнять Чары Восстановления. МакГонагалл советовала чаще тренироваться, Грейнджер наседала с теорией, непонятно зачем приплетая туда нумерологию. Но тупицы и неучи всея Хогвартса Крэбб и Гойл, сотворившие данное заклинание на глазах у всего честного народа, это оказалось ударом ниже пояса. При этом Уизли, когда они уже покинули подземелья, продолжал негодовать на тему того, какие плохие и хитрые слизеринцы, и как жестоко унизили, и что нормальные люди так не поступают.
 
  Тем не менее, несмотря на столь очевидные успехи и массовое применение Чар Восстановления, слизеринцам оставалось еще немало работы: разрушений хватало и на верхнем, и на нижнем уровнях, а заклятие требовало больших затрат магической энергии, поэтому в полную силу, без вреда для себя, его могли использовать лишь студенты шестого и седьмого курсов. Чем более громоздкий и сложный был объект, тем больше сил приходилось тратить на его восстановление в первозданном виде, так что после нескольких подобных заклинаний большинство студентов просто чувствовали себя овощами и имели лишь единственно желание – дотащить свое тело до кровати и уснуть. С работ, которые заканчивались фактически вместе с отбоем, змейки возвращались в к себе в гостиную весьма уставшие и потому с трудом могли сосредоточиться на выполнении домашних заданий, часто засыпая прямо за столами на книжках или же просыпая завтрак и даже начало занятий, что, естественно, не самым лучшим образом сказывалось на успеваемости. Снейп, как мог, завышал своим подопечным оценки, вытягивая даже откровенный “Тролль” на “Удовлетворительно”, щедро раздавал баллы “за труды во благо факультета Слизерин”, для пущей острастки снимал баллы с Гриффиндора по любому поводу, число которых, благодаря стараниям Визерхоффа, заметно уменьшилось. Но, как и любому другому учителю, ему было больно смотреть на то, какими сухими и слабыми стали эссе его студентов, которым чисто физически не хватало времени на чтение дополнительной литературы, как они, спросонья, делают грубые ошибки даже при варке простейших зелий, их реакция становится вялой и заторможенной, а первая часть устного ответа зачастую превращается в глубокомысленное мычание в лучших традициях идиота Поттера, который ничего лучше все равно бы не смог придумать.
 
 Снейп не переставал жаловаться по этому поводу Дамблдору, упрашивал, чтобы для ремонта в подземельях выделили хотя бы несколько эльфов, однако Дамблдор, лучезарно улыбаясь и отправляя в рот очередную порцию своего любимого лакомства, отвечал, что слизеринцам будет полезно побывать в роли простых людей и увидеть себя со стороны, кроме того, “совместный физический труд сближает и способствует выработке дружеских отношений внутри коллектива”. Декан Слизерина едва удерживал себя оттого, чтобы не фыркнуть в ответ: его змейки и так способны объединиться, когда это необходимо, но они уж точно не станут после этого вести себя панибратски-фамильярно, как это делают гриффиндорцы. Уж Альбусу ли это не знать? К тому же, заметил директор Хогвартса, картинно разведя руками, Снейп и так сильно подыгрывает своим змейкам, так что ему грех жаловаться на низкий рейтинг вверенного ему факультета, так что все по-честному. Дамблдора, как и ожидалось, поддержала профессор МакГонагалл. Для нее это был прекрасный способ насолить вражескому факультету и вытянуть свой за счет отрыва в баллах, чем она особенно любила заниматься, проверяя письменные работы слизеринцев, качество которых, в большинстве своем, действительно оставляло желать лучшего. Что качалось профессоров Спраут и Флитвика, то они, как всегда, проявили благоразумный нейтралитет и предпочли не вмешиваться в разборки двух традиционно враждующих деканов. И, хотя подобная расстановка сил на школьном полигоне, гордо именуемом “педсовет”, была вполне ожидаемой, и было крайне глупо надеяться на то, что кто-нибудь проявит сочувствие к “факультету темных магов”, Северусу было грустно и обидно, что от Слизерина просто открестились, как от некоего чужеродного элемента, проблему которого не достойны того, чтобы их выносили на обсуждение и пытались сообща решить. Конечно, ведь это не драгоценные гриффиндорцы Поттер, Уизли и Грейнджер, а дети Пожиратедей Смерти, и потому не заслуживают ничего, кроме подобного пренебрежительного отношения, которое в итоге и подводит их к выбору конкретной стороны!
 
  Не добились никаких поблажек и члены Совета попечителей, дети которых учились в Слизерине. Дамблдор привел им те же аргументы, что и Снейпу, еще больше уверив их в своей репутации магглолюбца и предателя древних магических традиций. Когда же родители предложили внести пожертвования на счет реставрации всего Хогвартса, а не только подземелий, директор Хогвартса смерил их презрительным и колючим взглядом голубых глаз и твердым, совершенно не характерным для столетнего старика голосом, ответил, что он, великий Альбус Дамблдор, никогда не опустится до того, чтобы принимать взятки у Пожирателей и прочих личностей, лояльных Вольдеморту (при упоминании имени темнейшего волшебника столетия личности тут же вздрогнули и отступили назад, чем очень позабавили Дамблдора). И, добавил глава Ордена Феникса, пусть не обижаются, но он привык называть вещи своими именами, и, сделав по-детски наивное лицо, запустил в рот очередную лимонную дольку, а вторую кинул ловко поймавшему ее Фоуксу, показывая тем самым, что господа попечители вольны идти.
 
  Кроме того, перед деканом Слизерина, как ответственным за благополучие и успеваемость вверенных ему учеников, стояла такая немаловажная проблема, как Генрих фон Бранау, который, в отличие от своих одноклассников, посещал слишком мало предметов и потому имел немалый избыток свободного времени. Снейп едва ли не содроганием вспоминал недавнее собрание у Темного Лорда. Согласно личному делу, Генрих Готфрид фон Бранау, надеявшийся в дальнейшем сделать карьеру политика, углубленно изучал историю магии, политологию, экономику магического мира и теорию магии. Мерлин! В Хогвартсе уже и позабыли, что такое гуманитарное образование! А один Биннс, который в принципе не ведет спецкурсы, не сумеет загрузить Бранау домашними работами так, чтобы у него чисто физически не оставалось времени на осуществление своих коварных и одновременно сумасшедших планов.
 
 Бранау поставил себе четкую задачу по одному поубивать всех магглорожденных в Хогвартсе, и Темному Лорду очень понравилась эта идея. “… мистеру фон Бранау следует понять, что ему невыгодно совершать убийство в стенах Хогвартса… ведь в убийстве магглорожденной стали бы a priori подозревать членов нашей организации”? – прикрытие этой неблагодарной сучки Кайнер едва не стоило ему тогда раскрытия и жизни, а данные слова в тот момент показались лучшими демотиваторами для Бранау, тем более что с ними согласился сам Лорд Судеб. Но теперь, прокрутив несколько раз у себя в голове этот диалог, Северус неожиданно понял, что сам оставил немалую лазейку для действий немца. Сыворотку Правды можно “обмануть”, если заранее принять антидот или же мастерски владеть окклюменцией, а на “Priore Incantatum” и подавно не покажет ничего стоящего.
 
  Необходимо устроить все так, чтобы Бранау ни в коем случае не оставался один и воспринимал все как некое естественное стечение обстоятельств – Мастер зелий уже убедился, что молодой аристократ мыслит слишком узко и прямолинейно и не склонен искать в окружающей его действительности скрытый смысл. Вариант с принудительными работами по восстановлению подземелий Снейп отмел практически сразу: среди змеек просочился слух, что именно Бранау причастен к разрушениям в их владениях, а спор в коридоре по поводу того, роняет ли достоинство чистокровного волшебника черный маггловский труд, едва не переросли в вооруженное столкновение, в котором Бранау оказался бы фактически один против всего факультета. Назначить же отработку сам Снейп не мог: официально юный наследник древнего рода не был причастен к разрушению в подземельях, а также не попадался на открытых нарушениях правил. Значит, нужно организовать все так, чтобы он их нарушил, причем при свидетелях.
 
 Пришлось подождать, пока Бранау окажется не очень далеко от других учителей, но так, чтобы его не сразу было заметно, затем сделать простое ментальное внушение двум попавшимся под руку магглорожденным мальчишкам с Хаффлпаффа. Пока барсуки рассказывали друг другу, как провели каникулы с родителями-магглами, один из них “случайно” задел плечом высокомерного аристократа, и тот, естественно, не мог удержаться оттого, что его чести было нанесено оскорблением самым наглым образом, и маггловские выродки должны поплатиться за это. Завязалась дуэль, в которой победу предсказуемо одерживал Бранау. На шум и вопли первокурсников, которых ударило “Seco” и “Os fractum” (5), прибежали МакГонагалл и Спраут, навстречу им, из другого коридора – Снейп. Снова началось привычное выяснение отношений между деканами двух традиционно враждующих факультетов, Снейп, как мог, выгораживал своего змея, признавая, что “да, мистер фон Бранау погорячился, не рассчитал силу, но тупые хаффлпаффцы сами виноваты, что спровоцировали его”. В результате Генриху были назначены отработки с Филчем до конца месяца, на время которых его палочку конфисковывала профессор МакГонагалл, а Северус Снейп – очередную порцию угрызений совести. И дело было вовсе не в снятых с его факультета двухста баллах. Профессор успокаивал себя, сидя вечером перед камином с бутылкой Старого Огденского виски, что достигнутая цель – нейтрализация Бранау – оправдывает средства – все равно Помфри быстро вылечит все порезы и переломы, и на следующий день хаффлы покинут Больничное крыло, однако его грыз червячок сомнений: ведь те дети могли бы погибнуть, если бы МакГонагалл и Спраут не прибежали так быстро, а сам факт того, что он просто использовал ни в чем не провинившихся лично перед ним людей, вызывал отвращение к самому себе. Северус устал… устал от постоянной лжи и необходимости изображать откровенного злодея, устал пресмыкаться и угождать тем, кого он ненавидел, читая явное презрение и осуждение в глазах своих коллег, которых он все-таки уважали на чье уважение хотел бы рассчитывать. Но он знал, что не может. Нет, он ни в коем разе не считал себя “хорошим” – “хорошими” могут быть лишь полные идиоты вроде дражайшего Поттера или безвольные марионетки, которые послушно играют по чужому сценарию, не осознавая этого. Однако где-то глубоко, внутри своей черной, израненной и покрытой струпьями душе он хотел хотя бы немного человеческого тепла и понимания, чтобы его воспринимали таким, какой он есть. По мере раздумывания в голове нарисовался образ русоволосой девушки с зелеными глазами. В ярких языках пламени ее волосы отливали рыжиной и беспечными кудрями развевались вокруг головы, делая ее немного похожей на Лили. Мерлин, Кайнер! – Северус шумно выдохнул, резко опустив бутылку на стоящий у кресла колченогий столик. Еще одна его ошибка. Ее необходимо просто забыть, вычеркнуть из жизни раз и навсегда…
 
 
 
 
* * *

 
  … Ночь. Тишина. Гостиная Слизерина погружена в свой зловеще-мистический зеленоватый полумрак. Поленья в камине почти догорели, и потому становится ощутимо прохладнее. За столом неподалеку, положив головы на учебники, тихо сопят Крэбб, Гойл и Буллстоуд, а их по-детски невинные, пухлые круглые лица являют весьма странный контраст с их грузными, неповоротливыми телами. Слева от них, развалившись в кресле и закинув ноги на стол, спит Забини, лицо его спрятано под раскрытой книгой. Нотт, как и сестры Гринграсс, до этого сидевшие, традиционно обладившись множеством книг и пергаментов, и мужественно боровшиеся со сном, уже ушли в свои спальни.
 
  Шенбрюнн не помнил, сколько он проспал, но, очевидно, достаточно долго, чтобы гостиная змеиного факультета успела опустеть. А ведь они только в одиннадцать часов только сели за уроки: слизеринцы, как по звонку, заканчивали работать в десять вечера и возвращались в общежития, после чего немало времени тратили на приведение себя в порядок, дабы соответствовать своему положению в обществе и в школе. Сидевшая рядом с ним Кайнер все еще спала на учебнике по истории магии, положив под голову руки. Голова ее была склонена на правый бок, лицо казалось умиротворенным, а на губах играла загадочная полуулыбка, что девушка редко позволяла себе, будучи в сознании. Карл считал неэтичным вламываться в чужое личное пространство, и потому лишь предположил, что во сне Анна гораздо слабее контролирует ментальную защиту изнутри (а она была все еще очень неопытным ментальным магом), давая пробиваться наружу истинным эмоциям, которые она испытывает в данный момент.
 
  Девушка резко дернулась, вытащив из-под головы левую руку и ухватившись ею за край учебника, и юноша, не задумываясь, накрыл ее руку своей. Подушечки пальцев мягко поглаживали по нежной коже, а улыбка на лице Анны расцвела еще ярче. Карл улыбнулся в ответ, с нежностью посмотрев на одноклассницу. Он знал, что нравится Анне, но не испытывал по отношению к ее чувствам насмешки или раздражения – во многом потому, что они носили бескорыстный характер. Любовь ее, обычно подавляемая, граничила с безумным отчаяньем и восхищением, хождением по краю пропасти, – Карл сам все это видел, заглянув тогда, в лаборатории Снейпа, к ней в глаза, увидел силу, способную смести все на своем пути — и это вызывало еще больший интерес к ее персоне.
 
  Неожиданно для себя Шенбрюнн обнаружил, что все реже думает об Элизе, маленьком солнышке, озаряющем счастьем все вокруг, но все больше касается мыслями мрачной и загадочной Анны Кайнер. Или это своеобразная награда за то, что однажды он пожертвовал своим счастьем ради любимой девушки? Отпустил одну, чтобы вскорости встретил другую? Нет, он не влюбился, пока еще. И не желал ее, но не отрицал, что, несмотря на все ее недостатки, она ему симпатична и как человек, и как девушка, а физический контакт доставляет удовольствие им обоим. Он был не против романтических отношений с ней и надеялся, что со временем их нынешняя шаткая дружба перерастет в нечто более серьезное и прочное, если, конечно, его родители дадут на то свое добро.
 
  Щелчок, и комнату озарила яркая белая вспышка. Будучи в полусонном состоянии, Карл не сразу сообразил, что произошло, и еще крепче сжал пальцы Анны, которая, в свою очередь, резко дернулась и подняла голову от книги, посмотрев перед собой невидящим взором. Через пару столов заворочались Крэбб, Гойл и Буллстоуд, подняв на нарушителей спокойствия заспанные, ничего не понимающие лица.
 
 — Давай быстрее! – этот визгливый голос мог принадлежать только Пэнси Паркинсон.
 
 — Пошевеливайся, недоумок! – голос пониже, но более мелодичный; кажется, это была Эшли.
 
  Послышались удаляющиеся шаги и мычание какого-то мальчишки. Когда сон окончательно прошел, а глаза Карл и Анна смогли, наконец, различить в болотной полутьме подземелий скрылись фигуры двух слизеринок и невысокого кудрявого парня. Как позже выяснилось, Паркинсон и Эшли согласились достать для Бранау компромат на Шенбрюнна, для чего задействовали гриффиндорца Колина Криви – тот постоянно носил с собой заколдованный маггловский “Polaroid”. Парнишке слегка подкорректировали память, а Бранау, получив свежие фотографии из рук одноклассниц (его, убежденного сторонника чистоты крови, в данном случае не волновало ни привлечение к делу магглорожденнорго гриффиндорца, ни использование маггловских изобретений), той же ночью отправил их фрау Фальпургии Магделене Шенбрюнн, урожденной Шварц фон Бранау.
 
 Все это Лапина узнала на следующее утро из глумливого рассказа своих соседок, которые определенно знали, куда следует бить, ведь наследника уважаемого чистокровного рода не погладят по головке за связь с грязнокровкой, и останется Кайнер одна, без своего защитничка. Паркинсон (Эшли больше поддакивала) ради этого разыграла даже пародию в одном лице, карикатурно изображая страдания избитой и брошенной всеми грязнокровки, что Лапина невольно даже подумала, что в девочке пропадает талант актрисы, жаль только что эта профессия не подходит для родовитой юной леди, что позже и озвучила. Паркинсон надулась и побагровела от злости, но сдержала свой гнев – Непреложный Обет не давал ей напрямую оскорблять и указывать место этой маггловской выблядке – и потому, как бы между прочим, снисходительным тоном заметила, что в роду фон Бранау связавшийся с магглой или магглорожденной волшебницей должен смыть позор, который нанес своей семье, убив свою любовницу-плебейку. Да, а ведь Шенбрюнн – родственник Бранау, а род Бранау очень древний и влиятельный, так что бедняге Карлу могут не оставить выбора. Анна кивнула, как бы показывая, что она все поняла, но спектакль ее совершенно не впечатлил, и покинула дортуар. Владение окклюменцией помогало ей контролировать эмоции и сохранять внешнее спокойствие в стиле “Правда? А вы уверены? В любом случае меня не колышет”, но, стоило девушке остаться одной, как ее тут же охватывали дурные предчувствия. Она не хотела, чтобы из-за нее Карл поссорился с семьей, не хотела, чтобы из-за нее он стал убийцей.
 
 Ей снова захотелось завернуться в свой темный кокон и исчезнуть, однако Шенбрюнн и Фольквардссон, уже зная, к чему это может привести, вовремя остановили ее. Карл в довольно резких тонах (а после случая в комнате-по-требованию он понял, что это – наиболее действенный способ заставить Кайнер внять его словам и вернуться в реальность) высказал, что не стал бы с ней общаться, и, тем более, дружить, если бы это было запрещено Правилами его Рода, а также весьма неприятно удивился тому, что такая умная девушка, как Анна Кайнер, поддается на провокации со стороны Паркинсон. Ассбьорн же, в свою очередь, сказал, что фрекен Кайнер следует полагаться, прежде всего, на логику и здравый смысл и не примерять абсолютно ко всем представителям магической аристократии британские стереотипы. Равенкловец уже успел выяснить, что большинство британских волшебников, живя в изоляции у себя на острове, совершенно не интересуются культурами других стран, причем данные причина и следствие замыкаются в цикл, и потому логично было бы предположить, что, живя в дому у Снейпа, Анна могла узнать лишь о традициях, принятых в Британском магическом сообществе, которые являются самыми строгими в Западной Европе.
 
 Также Фольквардссон добавил, что фрекен Кайнер не должна бояться просить совета и помощи у своих друзей – их это ничуть не стеснит, ведь они сами выбрали общение с ней. Стоявший рядом Шенбрюнн с умным видом кивнул, сложив руки на груди, а на губах его играла загадочная полуулыбка. Лапина лишь скептически приподняла бровь в ответ и отступила назад: она уже давно привыкла прислушиваться к отрицательной критике, которая должна быть более объективной, в то время как положительная вызывает лишь очередной прилив себялюбия независимо от содержащегося в ней количества правды. Часто о ней хорошо отзывались друзья и знакомые по университету, но далеко не лучшим образом ее способ мышления и манеру поведения оценивали родные. А кто лучше всех знает человека, кроме членов его семьи? В своей прошлой реальности Анна была должна бабушке и маме, в этой – Снейпу, и потому у нее вызывали немалые сомнения советы в стиле “поступай, как сама считаешь правильным”, ведь следование им нарушает принцип долженствования и ведет по кривой дорожке. Ведь когда все хорошо – это неправильно, потому что в таком состоянии легко забыться, потерять бдительность и поддаться соблазнам.
 
 — Не изображайте из себя профессора Снейпа, фрекен Кайнер: вам не идет, — заметил Фольквардссон, с чувством собственного превосходства посмотрев на девушку сверху вниз, и сделал шаг навстречу; губы его изогнулись в тонкой, едва заметной улыбке.
 
  Фольквардссон… он не был таким красивым и аристократичным, как Шенбрюнн, не вызывал одним своим видом восхищения и желания пасть ниц, однако резкие, чуть грубоватые черты лица придавали ему мужественности. Глубоко посаженные глаза и нахмуренные брови создавали его фирменный “орлиный” взгляд исподлобья, которым он внушал страх мелкоте, а ровесникам – уважение как к серьезному и опасному противнику. В прическе его чувствовалась легкая небрежность, но не неухоженность, что вместе с непринужденной манерой держаться придавало ему своеобразное обаяние. Он являл собой воплощение силы, с которой необходимо считаться, подобно северному фьорду, о который каждую минуту разбиваются волны. А лекторский тон его, которым он часто пускался пространные рассуждения, вместе с умным и уверенным выражением лица делал его похожим на молодого преподавателя или научного сотрудника.
 
 Анна боялась его, но не потому, что чувствовала исходящую от него опасность, но только нежность и доброту, а потому что имела какое-то странное влечение к нему, чего, по логике, не должно было быть, ведь она не любит его. Оно возникало всякий раз, стоило им встретиться взглядами, и по телу разливалась сладкая истома, хотелось, чтобы он подошел совсем близко и обнял, как тогда, в библиотеке. Карл, теперь Ассбьорн… Снейп прав – это самая обыкновенная похоть, с которой необходимо бороться, пока ей окончательно не снесло крышу.
 
 — Но, фрекен Кайнер, может быть, вы тогда объясните, почему боитесь доверять нам с Карлом? – сказал он, взяв девушку за руку, отчего она тут же потупила взор.
 
  Ассбьорн интерпретировал отступление Анны и ее внешний скепсис именно как боязнь – она достаточно умна, чтобы не вестись на провокации слизеринок, а также чтобы поверить Карлу на слово – уж он-то знает Кодекс своей семьи наизусть, и ему нет смысла лгать, тем более в вопросах его чести наследника Рода. Значит, должен быть некий третий авторитет, которому могло бы быть выгодно, чтобы она перестала общаться с ними. Например, профессор Снейп.
 
 — Мы не требуем ничего от вас взамен, фрейлейн Кайнер, — добавил Карл; он по-прежнему стоял, облокотившись на стену и сложив руки на груди, — мы просто хотим вам помочь и имеем такую возможность. Но мы не сможем ничего сделать, если не будем знать ваши мотивы, которыми вы руководствуетесь в том или ином случае, если вы не пойдете к нам навстречу. Видите ли, фрейлейн Кайнер, мы не находим легилименцию здесь наиболее действенным и этически верным методом, — добавил Шенбрюнн как бы с намеком, а Фольквардссон, по-прежнему смотревший на девушку покровительственно, сверху вниз, согласно кивнул.
 
 — Вы мне ничего не должны, — ответила Анна, посмотрев в сторону, и освободила свою руку от пальцев Ассборна, чтобы тут же перехватить другой своей рукой.
 
 Ее выражение лица, опущенная голова и поникшие плечи выражали неуверенность в себе и собственную ущербность. Лапина относила себя к той категории людей, с которыми противно иметь дело, и потому считала, что общаться с ней других людей могут заставить только отношения долженствования. А за словами “мы же хотим тебе помочь/угодить/сделать приятное” обычно следовало “ты нам должна/ты не благодарная/да у тебя совести нет, а мы столько для тебя сделали”, даже если это сделанное было лично ей совершенно ненужно, о чем она предупреждала заранее. При этом она сама не любила помогать и угождать другим людям и делала это только тогда, когда была “должна”. Она – плохая и неблагодарная, и потому ей никто ничего не должен.
 
 — Как и вы – нам. Это – наша добрая воля, наше собственное желание, и мы не вправе требовать что-либо от вас в ответ, потому наградой для нас в данном случае будет ваше счастье и благополучие, — снова Ассбьорн. – В таком случае, я думаю, вы можете отблагодарить нас так, как посчитаете нужным.
 
  Слова Фольквардссона немало удивили девушку. Она сама считала, что если делаешь что-либо хорошее для другого человека, например, по любви или дружбе, то делаешь это ради самого человека, его счастья, а не для того, чтобы он тебе угодил в ответ. Если бы она посмела привести этот аргумент кому-то из близких, то ей бы тут же сказали: “Все люди рассчитывают получить в ответ любовь и благодарность, и то, что ты говоришь – просто неуважение”.
 
  С другой стороны, решила она, рассказать немного правды о себе действительно стоит – чтобы они знали, на что рассчитывать. Начала Лапина издалека, не забыв упомянуть “свой ужасный характер”, в ответ на что парни демонстративно закатили глаза, после чего перешла к противоречию между мнениями своей матери и своих друзей, не забыв опустить подробности про университет.
 
 — Какой смысл, по-вашему, был в том, чтобы ваши подруги лгали вам? – с нотками скепсиса спросил Шенбрюнн, который во главу угла ставил рациональность.
 
 — Просто у меня слишком резкий, неприятный характер, я не умею адекватно воспринимать критику… поэтому им проще было соврать, польстив мне, чем сказать правду и… наткнуться в ответ на грубость, — сказала Анна, по-прежнему уткнувшись в пол и нервно теребя рукав мантии.
 
 — Это ваше собственное мнение о себе или мнение вашей матери о вас? – на примере своего конфликта с отцом Фольквардссон прекрасно знал, как любят рисовать себе образы детей некоторые родители, особенно если находятся под влиянием неких людей или идей.
 
 — А разве не родители знают своего ребенка лучше всех? – с вызовом спросила Кайнер.
 
 — Нет, если родители и их дети слишком разные, как в вашем случае, — заметил Фольквардссон. – Родители хотят, чтобы дети были на них похожи, и это вполне естественно, ведь дети — это их продолжение в некотором роде. Однако родители, в силу своих чувств не всегда считаются с объективной реальностью и потому огорчаются, когда обнаруживают, что их дети вовсе не такие, какими хотели бы их видеть. И для этого детям необязательно быть “плохим” в принципе или совершить какой-либо противоправный поступок, например, нарушить Правила Рода. Достаточно просто быть другими, иметь другой характер, другое мышление. И вы, фрекен Кайнер, должны научиться отделять ваше собственное мнение от мнения вашей матери, которое не может быть здесь объективным в силу разности ваших характеров и мировосприятия.
 
  И Лапина снова удивилась словам равенкловца, его рациональному подходу к чувствам и отношениям. Она не видела в нем ничего противоречивого лично для себя, но, понимала она, его однозначно не одобрили бы ее родные, для которых на первом месте любовь внутри семьи, а не объективность происходящего.
 
 — Вполне вероятно, что в приведенном вами примере права была именно ваша мать, — взял слово Карл, — однако она выбрала неверные аргументы для обоснования своей позиции. Как матери и главе семьи в вашем случае, ей, естественно, хочется быть для вас авторитетом, и потому ее огорчает, что вы доверяете не ее мнению, а мнению ваших подруг. Поэтому и говорит вам, что они лгут. Для нее здесь на первом месте не объективность, а утверждение своего авторитета как матери. Да, ваш характер – не легкий и не мягкий, но вас это не делает плохой. Как верно заметил Ассбьорн, родители действительно огорчаются, когда их дети вырастают не такими, какими они хотели бы их видеть. Здесь ваша мать, на мой взгляд, просто не хочет принимать вас такой, какая вы есть, и надеется, что вы исправитесь под воздействием критики, а любое ваше возражение воспринимает как проявление вашего “дурного” характера, — ухмыльнулся парень, показывая, что сам он так не считает, — который необходимо искоренить, и неуважение к ее авторитету. Снизить самооценку и привить восприятие к отрицательной критике это поможет, что мы и наблюдаем сейчас, изменить образ мышления – нет, — Карл снова улыбнулся.
 
 — Я все это прекрасно понимаю, — ответила Анна, согнув руки в локтях и подняв ладони кверху – она всегда так делала, когда изображала мыслительный процесс, — я прекрасно понимаю то, что вы говорите. Однако я не понимаю, как такое мнение может быть у наследников двух чистокровных родов… для которых определяющим является вроде как мнение Глав Родов.
 
 — Всего лишь объективность, фрекен Кайнер, — ответил Фольквардссон; тон его из рассуждающе-лекторского превратился в серьезный, будто он говорил о чем-то жизненно-важном. – Главы Родов, как и наследники, и прочие члены семьи, должны в обязательном порядке подчиняться своим Кодексам. Закрепленные в них Правила призваны помочь конкретному роду укрепиться и завоевать уважение в обществе, а также запрещают действия, которые могут привести к позору или упадку рода. И задача Главы Рода – обеспечить продолжение, развитие и процветание Рода, чего невозможно достичь, опираясь исключительно на любовь между членами семьи. Глава Рода в своих решениях должен быть, прежде всего, рациональным и объективным, а не подчиняться сиюминутным желаниям, а также уметь сопротивляться давлению со стороны и отстаивать свою точку зрения. И потому в некоторых волшебных семьях, — юноша сделал особое ударение на слове “некоторых”, — предусмотрена возможность передачи титула Главы Рода со всеми полномочиями и ответственностью другому родственнику – часто это сын или брат – если текущий Глава Рода не может справляться со своими обязанностями, а его действия ведут к краху, угасанию или поглощению его рода другим.
 
 — В любом случае, фрейлейн Кайнер, родителей необходимо уважать, но нельзя во всем полагаться на их мнение, ибо как может в последствии управлять Родом тот, кто не в состоянии принять собственное решение? – подытожил Шенбрюнн. — Здесь же вы, фрейлейн Кайнер, находитесь “сами по себе”, как вы сказали. Здесь нет вашей матери, которой вы должны демонстрировать согласие и послушание в знак уважения. Вы должны опираться, прежде всего, на собственный опыт и знания о мире, уметь оценивать адекватность предъявляемых вам требований и не бояться идти на конфликт, если эти требования – необъективны и противоречат вашим собственным установкам. Поверьте, слабых людей сразу видно, ими легко манипулировать, играя на их страхах и чувстве вины. И, я думаю, я не ошибусь, если предположу, что вы не хотите попасть в их число.
 
 Если не считать обозначенной выше “воспитательной беседы по душам”, которая имела место в комнате-по-требованию после очередного приступа депрессии, то, как сама оценивала это Анна Лапина, ее отношения с товарищами по факультету стали складываться “вполне терпимо”. Соседки по комнате не пытались сделать ей гадости, и на том спасибо. Паркинсон и Эшли она старалась по большей части игнорировать, на Буллстоуд – не обижаться. Миллисента была сама по себе доброй девочкой, однако совершенно неотягощенной умом, и потому в большинстве случаев тупо делала то же, что и все остальные, а смеяться после ехидных подколок Пэнси или Драко, который в последнее время немного приутих, была ее святая обязанность. Дафна Гринграсс же, как истинная леди и наследница голубых кровей, вела себя с Кайнер холодно и сдержанно, однако удостаивала того, чтобы поздороваться, и получала такое же холодное приветствие в ответ. Новый староста Теодор Нотт также держал с ней холодный нейтралитет, не демонстрируя ни презрение, ни расположение, однако Лапина прекрасно понимала, что так будет только до первой промашки, а пока она исправно трудится за ремонтом в подземельях и умудряется получать при этом высокие оценки на уроках, к ней нет смысла придираться. Малфой, связанный Непреложным Обетом, ее больше не задирал и старался обходить стороной, не забывая посылать в ее адрес полные ледяной ненависти взгляды. После получения письма из дома, откуда пришли явно не самые лучшие вести, он еще долго ходил поникший и больше не задевал ни ее саму, ни Золотое Трио с Гриффиндора, а следом за ним не решались на провокацию остальные слизеринцы, вернее, им теперь не было нужды подражать белому хорьку № 1. По тому же, как Малфой стал трястись теперь за свои мантии, брюки, рубашки и туфли из драконьей кожи, можно было сделать вывод, что либо его семья переживает не лучшие времена, и родители не могут позволить себе потратить лишнюю сотню галеонов на крутые шмотки для своего единственного сыночка, либо самого сыночка лишили карманных денег, ибо было за что.
 
 Крэбб и Гойл, как и Миллисент, в сущности, оказались вполне безобидными ребятами, зато Забини не мог прожить и дня, чтобы не пустить в адрес Анны какую-нибудь пошлую шутку, от которой тут же краснели щеки и уши – как и многие слизеринцы считали ее содержанкой Шенбрюнна, только говорил об этом в открытую, за что ему доставалось от того же Шенбрюнна. Это была еще одна из причин, по которым змейки не решались связываться с грязнокровкой и, тем более, делать ей какие-либо пакости, ведь гордый Карл Шенбрюнн может жестоко отомстить, если его игрушку обидят, да и вид самой Кайнер, покручивающей у себя в руках длинную палочку с тонкой вязью рун, также внушал немалые опасения. Анна чувствовала себя весьма неуютно из-за этих слухов, особенно когда ощущала на себе осуждающие взгляды гриффиндорской старосты Грейнджер или профессора МакГонагалл и лукаво-задорные – профессора Флитвика, однако Карл убедил ее, что ей незачем стесняться чужого мнения, тем более что слухи всегда можно опровергнуть, но, казалось, он был совсем не против поддерживать эту легенду. Он всегда ходил с ней под руку по коридорам, особенно расположенным в подземельях, дабы обезопасить от якобы случайных толчков или поддевок со стороны слизеринцев и ухаживал во время трапез в Большом Зале, на зависть многим другим девушкам, в том числе с других факультетов. При этом он нередко замечал на себе мрачный, полный ревности взгляд сидевшего за равенкловским столом Ассбьорна Фольквардссона, на что отвечал изящной галантной полуулыбкой, как бы говоря: “Извини, но она со мной на факультете учится”
 
 Что же касается Северуса Снейпа, то он вообще перестал спрашивать на своих занятиях Шенбрюнна и Кайнер, никак не комментировал их зелья и письменные работы и вообще делал вид, что их не существует, ведь они оба его предали. Впрочем, к чести профессора зельеварения следует отметить, что работы Шенбрюнна он хотя бы оценивал, причем на высший балл, в то время как девчонка не получала ничего, даже “Тролля”. Он видел немое разочарование в ее глазах, когда она просто терялась в догадках – то ли она и вправду такое ужасное эссе написала, то ли злобный Снейп просто придирается. Его практически не беспокоил тот факт, что потерял человека, который мог бы стать ему другом, ведь друзья могут быть только у всеобщих любимцев и выскочек Поттера и Блэка, но не у некрасивого и сальноволосого Мастера зелий, увлекающегося Темными Искусствами.
 
 На уроках он, как обычно, награждал баллами любимых змеек, даже если их ответы были самыми посредственным, затем проходился по умственным способностям Поттера и Уизли, которые даже не удосужились почитать учебник перед уроком, если в их дырявых головах ничего не остается после вчерашнего вечера. Игнорировал подскакивающую на месте, тянущую руку и сверлящую его злобным взглядом Грейнджер и удостаивал ее внимания лишь тогда, когда она проваливалась в свою розовую грезу, мечтая о ласках и поцелуях своего рыжего соседа по парте, который, казалось, и вовсе не подозревал о том, что синий чулок и заучка Грейнджер пускает по нему слюни. Пройтись по поводу похотливой сущности и гормональному бреду гриффиндорской старосты (а еще лучше – выгнать с урока), и все, сидит тихо, как глаза упырей, заспиртованные в банке на третьей полке слева. Как и многие люди старшего поколения, Северус Снейп был свято убежден, что нынешняя молодежь — ужасно развращенная, и что в их годы он вел себя куда более сдержанно и не опускался до подобных мыслей.
 
 Пару дежурных вопросов для хаффлпаффок Боунс и Миллер, приправленных ядовитым бархатным голосом и прожигающим насквозь взглядом, и девицы, даже если что-то и знают, едва могут выдать что-либо связное, в то время как настоящий зельевар должен уметь идеально контролировать себя в любых обстоятельствах. И на закуску – Ассбьорн Фольквардссон, Равенкло. Бывший студент Дурмстранга должен поплатиться за то, что посмел посягнуть на его собственность. Декан Слизерина искал любой повод, чтобы придраться к равенкловцу и больше всех остальных студентов, вместе взятых, заваливал его вопросами, на которые Фольквардссон всегда отвечал четко, с присущим ему холодным достоинством, нередко удивляя Мастера зелий, привыкшего к, по большей части, тупоголовым и совершенно нелюбознательным студентам, своими обширными познаниями в тонкой науке зельеварения. Профессор Снейп неожиданно для себя обнаружил, что третировать ненавистного Фольквардссона ему нравится даже больше, чем не менее ненавистного Поттера – тот все равно не может ничего придумать, кроме как с ненавистью смотреть на своего учителя, сжимать кулаки от злости и испортить очередное, даже самое простое зелье. Фольвардссон же, несмотря на свое заведомо подчиненное положение, явно чувствовал себя с профессором на равных, а профессор, желая, с одной стороны, вытянуть из студента побольше информации, а с другой – утопить, сам не замечал, как втягивается в увлекательную беседу о свойствах того или иного зелья, его модификациях, влиянии компонентов и условий приготовления, и возвращался в реальность лишь тогда, когда проходила почти половина урока, а большая часть студентов или спала, или слушала их диалог, открыв рты и затаив дыхание. С криком: “Записывайте!” зельевар обрушивался на своих учеников, возвращая их в реальность, после чего оставлял рецепт на доске и начинал со своей излюбленной стремительной грацией прогуливаться между котлами, ища к чему придраться, чтобы предотвратить очередной несчастный случай. Для них обоих, учителя и ученика, это превратилось в своеобразную игру: кто первым не выдержит, кто первым сдастся, и Снейп очень надеялся, что это будет Фольквардссон.
 
 1) (лат.) Чье правление — того и религия.
 
 2) (лат.) к привычному образу жизни.
 
 3) (лат.) хлеб и зрелища.
 
 4) (лат.) Из остатков возрождаю, утраченное возвращаю.
 
 5) (лат.) Сломанная кость.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 26. Затишье перед бурей: Интерлюдия.

 Предупреждение:
Драбблы и мини я писать не умею, однако глава носит в целом отрывочный характер. Описываемые события следуют в порядке упоминания, но не связаны друг с другом.
 
 
 
 
* * *

 
 Гербология…
 
 Занятия в школе чародейства и волшебства Хогвартс продолжали идти своим чередом. Первокурсники сжигали перья на уроках у Флитвика, неудачно скрещивая “Lumen” и “Wingardium Leviosum”, второкурсники, в попытках правильно произнести заклинание и сделать нужное движение палочкой, получали на трансфигурации фантастические гибриды различных посудин из птиц, пятикурсники и семикурсники ныли от непомерного количества занятий и домашних работ, и не проходило ни одного практикума у Снейпа, на котором бы кто-то из нерадивых студентов не расплавил бы котел, не устроил взрыв или не подкинул бы какую-нибудь гадость в и без того криво сваренное зелье своему сопернику с другого факультета.
 
 В понедельник у всего седьмого курса состоялось первое занятие по гербологии. Малфой по дороге в теплицы разыграл целый спектакль, жалуясь своим товарищам по факультету, какой это ужас – ходить в этих ужасных холщовых мантиях и копаться в земле, как какие-то магглы. Паркинсон и Забини активно поддерживали своего одноклассника, отпуская параллельно гадкие комментарии в адрес шедших им навстречу хаффлпаффцев и гриффиндорцев, у которых только что закончился урок. А Крэбб, Гойл и Буллстоуд, как всегда, безупречно играли свои роли, изображая очередной приступ гомерического хохота. Никто из них еще не задумывался о том, что этим же вечером им придется на практике доказать, насколько они готовы постараться ради благополучия собственного факультета, и потому активно подыгрывали своему пока еще старосте и серебряному принцу. Что же касается самого Драко Малфоя, то он даже не, что всего через пару часов выставит себя перед товарищами по факультету полным трусом и слабаком, не способным даже грязнокровку на место поставить, не то, что проявить организаторские способности и твердую волю, которых у него просто не было, но которыми он должен был обладать по статусу старосты.
 
 Однако барсукам, с ног до головы перемазанным в грязи и листьях какого-то растения, казалось, вообще не было никакого дела до злобных и ядовитых подколок змей. Они шли веселой дружной компанией, заливисто смеясь и переговариваясь между собой. Как и слизеринцы, они считали единство одним из своих главных качеств, однако, в отличие от первых, полагали его не как необходимость поддерживать статус-кво своего факультета, но как следствие открытости, искренности и привязанности, взаимовыручки. “Вместе мы – сила! Вместе мы победим!” – таков был их девиз и жизненное кредо.
 
 Единственными, кто реагировал на глупые провокации слизеринцев, были Рон Уизли и Лаванда Браун с Гриффиндора. Посыпались взаимные оскорбления, самыми приличными из которых были “Пожирательский сынок!”, “Предатели крови!” и “Морда мопсиная!”, за ними последовало махание кулаками и ощетинивание палочками. И дело так дошло бы и до драки, если бы вовремя не вмешались Грейнджер и Визерхофф с Гриффиндора и Нотт со Слизерина. Нотт сказал своим, что декан будет недоволен ими, когда узнает, что они опоздали на урок из-за того, что устроили драку, и бросил красноречивый взгляд на враждебно смотревшую на него Грейнджер, едва удерживавшую Поттера и Уизли, точно цепных собак. Гермиона же, продолжая сверлить Малфоя и Нотта злобным взглядом, со всей силы схватила за руки своих друзей, пытаясь оттащить их назад. “Не обращайте внимания, не обращайте внимания”, — шептала она, как мантру, смотря перед собой стеклянными карими глазами. Нет, она нисколько не была трусливой, и издевки Малфоя, Паркинсон и Забини били по ней не хуже, чем по всем гриффиндорцам. Но, в отличие от большинства ее одноклассников, Гермионе Джейн Грейнджер было присуще логическое мышление, и потому для нее не составляло труда догадаться, что слизеринцы их специально провоцируют, и потому нельзя давать им повода насладиться своим триумфом. Как староста и просто очень ответственная девушка, она не хотела лишних неприятностей своему факультету, и в этом ее аргументы полностью совпадали с таковыми у Нотта. Визерхофф же, не имевший для выражения своего мнения таких препятствий, как дружба и любовь, быстро озвучил его самым недогадливым. Гнева профессора МакГонагалл львы опасались вполне справедливо – ведь она еще и баллы снимет, и отработки назначит – и потому предпочли за лучшее сложить оружие и продолжить свой путь к замку. Лишь напоследок Шенбрюнн сдержанно кивнул Визерхоффу и чуть-чуть улыбнулся Элизе: при других обстоятельствах они могли бы нормально поздороваться и поговорить, но факультеты диктовали им свои правила поведения, а давать лишний повод для сплетен и провокаций никому из них не хотелось.
 
 Карл не участвовал в имевшем место традиционном выяснении отношении между Слизерином и Гриффиндором, предпочитая держаться в стороне вместе с Кайнер и Дафной Гринграсс. Нет, он не был трусом, он просто понимал, что его вмешательство абсолютно не нужно, тем более когда за дело взялся Лотар, а сам конфликт не затрагивал его личных интересов. И, тем не менее, ему было стыдно за своих одноклассников за то, что они, уже de-jure взрослые люди, ведут себя, как маленькие избалованные дети, привыкшие утверждаться за счет более слабых людей. Нет, Карл Шенбрюнн нисколько не считал гриффиндорцев слабыми морально или физически и прекрасно понимал, что они способны отстоять свои интересы перед внешним врагом, будь то некий самозваный Лорд или, в масштабе школы, факультет Слизерин, но полагал их уязвимыми как в контексте владения информацией социально-политического значения, так и в статусе, и в характере. Легко возбудимые, не склонные к организации и порядку, они легко ведутся на провокации слизеринцев. Они могут утверждать сколько угодно, что их не касаются предрассудки чистокровных, однако своим поведением они только доказывают обратное. Факультет, где учится больше всего маглорожденных и полукровок, по статусу которых так удобно бить. Наивность, слепая вера в авторитеты, подсознательная незащищенность — и ими уже легко управлять. А слизеринцы в большинстве своем… они просто бьют тех, у кого заранее меньше преимуществ, подобно банде не особо отягощенных умом подростков, избивающих малышню. Только вот, в отличие от этой малышни, гриффиндорцы даже не догадываются, где они заранее проигрывают противнику.
 
 Заинтересовал также Шенбрюнна нелестный эпитет “предатель крови”, брошенный в сторону Уизли. Это был не первый раз, когда он слышал это выражение, причем в адрес рыжих друзей Поттера, и потому его заинтересовало, что же такого сотворили Уизли в прошлом. Понятие “предатель крови” не имело четкого определения и могло трактоваться в весьма широких пределах. Оно могло означать человека, нарушившего Правила Рода, или, в более узком контексте, ослушавшегося воли Главы Рода или кого-то из старших родственников, претендующих на лидерство в семье (даже если непосредственно Правила Рода не были при этом нарушены) или же преступившего магическую клятву, особенно данную при свидетелях. “Предателем крови” может стать только чистокровный волшебник, ибо, с точки зрения традиционного магического законодательства, магглорожденным, полукровкам, а также волшебникам из магически не учрежденных родов с короткой родословной просто нечего предавать. Если Уизли – действительно “предатели крови”, это объясняет и тот факт, почему их фамилия не упоминалась в сборнике “Чистокровные семейства магической Британии”, и их поведение, как утративших свое наследие и потому опустившихся до уровня обыкновенных плебеев, которым нужны только “хлеб и зрелища”.
 
 Звон колокола, эхом разнесшись в округе, заставил немца отложить на время свои рассуждения и поспешить в теплицу следом за остальными слизеринцами и равенкловцами.
 
 Вела гербологию профессор Спраут, декан факультета Хафллпафф. Это была старая, невысокая полная женщина с добрыми глазами. Проведя перекличку, она, как и все остальные учителя на своем первом уроке, устроила небольшой экскурс относительно планов на предстоящий семестр, после чего перешла непосредственно к теме урока. В отличие от Снейпа, который всех студентов по умолчанию считал бездарями, не способными запомнить элементарных вещей, и потому не тратил времени на объяснение теоретического материала, Спраут считала своей обязанностью вытянуть даже самых слабых студентов. Говорила она медленно и повторяла свою лекцию обычно два раза, после чего вызывала наугад учеников и просила их повторить тот или иной отрывок из ее инструкции, а также ответить на вопросы непосредственно по теме урока. Также немало внимания уделяла она правилам техники безопасности, справедливо заметив, что работа в теплицах только на первый взгляд может показаться слишком простой и скучной.
 
 Кайнер работала в тройке с Шенбрюнном и Фольквардссоном – они не спрашивали друг у друга разрешения, не сговаривались, просто подошли все вместе к одной грядке. И Лапина не пожалела, что обстоятельства сложились именно таким образом. А профессор Спраут была доброй женщиной и потому разрешала выбирать к себе в напарники кого угодно, лишь бы работа ладилась и была готова к концу урока. Сегодня они начали изучать растения, чувствительные к применению магии и эмоциональному воздействию, и потому преподавательница вскользь упомянула, что в этом семестре нелишним будет владение окклюменцией. Лапина усмехнулась про себя, однако поделилась своими мыслями с друзьями – британские волшебники дружно обозвали ментальную магию темной, и, следовательно, запрещенной ad studendum (1). Те, кто владеет ею, молчат об этом, но используют тихо и незаметно для окружающих на них самих же. Зато практически все учителя, чьи занятия хоть как-то связаны с практическим использованием волшебства, советуют овладеть хотя бы окклюменцией. Парни молча согласились с ней и вернулись к работе, взяв на себя, как более опытные ментальные маги, самую сложную и ответственную ее часть. К удивлению Анны, Ассбьорн весьма неплохо разбирался в гербологии и отлично справлялся с растениями, что в ее сознании, как правило, было интересно лишь женщинам. Как объяснил швед, в Дурмстранге, в специально отведенных теплицах, они сами выращивали будущие ингредиенты для своих зелий, так что у него несколько лет практики в этом деле. Кроме того, у них в Блигаардсхаллене также есть сад с редкими растениями, большая часть из которых используется в зельеварении.
 
 Малфой и Паркинсон большую часть урока занимались ничегониделанием и только командовали – как это они вручную будут очищать плоды от чашелистиков, спускать яд, вынимать семена, ведь это же работа для тупых гриффиндорцев. А запрет на использование магии в этой теплице просто вгонял в тоску. В итоге Крэбб и Гойл, уже изрядно искусанные, повисли на листьях, а Буллстоуд, которая никогда не отличалась аккуратностью и щепетильностью, достались сбор и обработка плодов. Спраут оштрафовала Слизерин на целых пятьдесят баллов за “издевательство над редким и ценным растением” и отправила рябят, покрытых ранами и волдырями, в Больничное крыло.
 
 Забини, который работал в четверке с Эшли, Гринграсс и Ноттом, на всю теплицу исполнял арию Риголетто, и надо отметить, у него был довольно приятный и сильный тенор – “росянка”, на которую было похоже растение, с которым им пришлось иметь дело на уроке, аж зааплодировала, едва не срезав под лодыжки крутившегося вокруг нее Нотта.
 
 Падва Патил с Равенкло завела традиционные индийские напевы, в результате чего растение приняло позу лотоса и ушло в Нирвану, позволив Лизе Турпин и Мэнди Брокльхерст делать с собой что угодно. А Терри Бут начал читать законспектированную лекцию Биннса, которая вовремя оказалась у него в сумке. Однако вогнал он тем самым в сон не только сам цветок, но также своих друзей Майкла Корнера и Энтони Голдстейна, и едва не уснул сам, очнувшись лишь тогда растение сцапало его тетрадь, довольно клацнув шипованными листьями.
 
 В целом же, гербология, или “практическая ботаника”, как ее “окрестила” Анна Лапина, также известная как Кайнер, оставила довольно бледное впечатление в ее сознании. Просто еще один трудный урок, который необходимо пережить. Как и на зельеварении, здесь также требовалась предельная осторожность и аккуратность, однако Анна никогда не любила копаться в земле и не увлекалась комнатными растениями, чтобы проявить интерес к данному предмету. А необходимость заучивать наизусть кучу несвязанных между собой названий и инструкций, которые весьма проблематично было свести в систему, и вовсе не вселяла оптимизма, грозя переполнением жесткого диска.
 
 
 
 
* * *

 
 История магии…
 
 На истории магии во вторник Биннс продолжил заунывно вещать о восстании гоблинов в 1914 году и дипломатической войне между волшебниками и гоблинами разных стран, начавшейся параллельно маггловской первой мировой войне. Змейки, еще державшиеся на трансфигурации, дабы не ударить в грязь лицом перед деканом вражеского факультета, теперь отсыпались после вчерашнего довольно трудного и насыщенного дня и ночи, проведенной за учебниками, чем вызвали тихие, недвумысленные смешки представителей других факультетов – весь Хогвартс уже был в курсе, что змеи теперь сами восстанавливают свои подземелья, разгромленные “горным троллем”, что стало очередной темой для подколок и провокаций. Малфой, который серебряным принцем Слизерина уже не являлся, согнувшись буквой “S”, спал в гордом одиночестве на скамье под партой. Забини, на которого навалилась Паркинсон, положил голову на плечо Эшли, которая облокотилась о ближайшую стену. Крэбб, Гойл и Буллстоуд аккурат положили головы на парты друг за другом, и теперь к привычному монотонному голосу профессора Биннса добавилось ритмичное сопение, которое, с одной стороны, немало раздражало сидевших неподалеку студентов вроде Грейнджер, Визерхоффа и Миллер, и, в то же время, медленно, но верно вгоняло в сон Уизли, Смита и Эббот. Гринграсс мило прикорнула на плече у сидевшего рядом с ней Нотта. Нотт же подумал, что Дафна достаточно красива и чистокровна и, к тому же, не глупа, так что ни его, ни ее родители не станут возражать против их брака, и, приобняв девушку за талию, отправиться в царство Морфея вслед за остальными своими товарищами по факультету.
 
 … Анна улыбалась во сне, отчего ее лицо, освещенное падавшими из окна косыми солнечными лучами, казалось одухотворенным, преобразившимся. Словно она решила убрать внутренние блоки, державшие ее в страхе и напряжении, и позволила приятным и радостным мыслям заполнить сознание. Ассбьорн дотронулся до ее руки – такой маленькой и хрупкой, что хотелось взять ее обеими ладонями и поднести к губам – и почувствовал, как тонкие женские пальцы обхватили его руку в ответ. Ассбьорн улыбнулся и увидел, как еще шире стала улыбка на лице Анны.
 
 … И снова утро, и косые солнечные лучи выхватывают из полумрака комнаты ее белое, улыбающееся лицо. Ее округлая грудь мерно вздымается под тонким белым кружевом ночной рубашки, опущены ресницы, а русые волосы в беспорядке разметались по белой подушке, но это ее не портит, нет. Он наклоняется над ней и нежно целует в чуть приоткрытые губы, бережно придерживая голову.
 
 — Доброе утро, — ласково шепчет Ассбьорн.
 
 Анна радостно улыбается и обнимает его в ответ. На ее безымянном пальце блестит серебряное кольцо…
 
 Фольквардссон мотнул головой, загоняя вглубь сознания столь далеко идущие мысли. Ему еще предстоит завоевать доверие и симпатию Анны, и сделать это будет крайне нелегко, если рядом есть такой конкурент, как Карл Шенбрюнн, который имеет перед ним очевидные преимущества. Сам же конкурент в это время спал не менее сладко, чем возлюбленная Фольквардссоном Анна Кайнер, также положив голову на парту, и его пальцы – случайно ли – касались ее локтя.
 
 — То есть как это – волшебники подчинились каким-то магглам? – громко возмутился Бранау, привстав со скамьи и опершись руками о парту, глаза его лихорадочно блестели.
 
 Это была первая лекция по истории магии, которую посетил Бранау в Хогвартсе, и он уже остался недоволен, начиная тем, что предмет ведет призрак, и заканчивая тем, что Биннс слишком мало говорил о самих волшебниках, но слишком много внимания уделял магглам и гоблинам. В целом же у Генриха сложилось весьма противоречивое мнение о Хогвартсе и принятой в магической Британии системе образования. С одной стороны, его радовала практически полная безнаказанность — даже Снейп, декан факультета Слизерин, вынужденный подчиняться этому старому маразматику, не мог вставлять ему палки в колеса, и в словах его легко можно было отыскать лазейки (“… если убийство будет совершено в стенах Хогвартса…”), а белобородый директор, также известный как победитель Гриндевальда, слишком трясется за свой авторитет, чтобы позволить провести расследование, ведь это ляжет темным пятном на репутацию школы и, следовательно, на его собственную. Одна его нелепая версия с троллями чего стоит! Здесь не нужно быть гением, чтобы догадаться, что это лишь дешевая отговорка. С другой, юный наследник древнего чистокровного рода находил Хогвартскую программу крайне скудной по части гуманитарных предметов. Одна несчастная история магии, которую ведет призрак – просто ужас! И это лучшая школа чародейства и волшебства в мире?! Конечно, были еще и древние руны, но Генрих был уверен, что не узнает на этом предмете ничего интересного, поскольку его интересовали лишь ритуальные аспекты применения рун, которые в Хогвартсе относятся ad indicem scientiarum prohibitarum (2). Здесь не преподавали ни теорию магии, ни магическое законодательство, которые он изучал для подготовки в Йену. Как рассказал ему Малфой, чистокровных волшебников этому обучали в семьях — таким образом, они получали заметные преимущества перед грязнокровками. С третьей стороны, грязнокровки в Хогвартсе ну уж очень нагло себя вели, уверенные в своей исключительности и ставящие сами себя на один ранг с чистокровными, причем Бранау так и не смог определиться, кто его бесит больше: Грейнджер или Кайнер. Тихие ботаники с Равенкло или тупицы с Хаффлпаффа его мало интересовали – все равно, что муха, которая ползет по стене, кусать – не кусает, но раздражает прилично, что сразу хочется Аваду запустить. Грейнджер – зубрила и выскочка, думающая, что если она перечитала все книги из библиотеки, то знает больше всех, и наивно убежденная в том, что кому-то здесь придутся по вкусу ее дурацкие маггловские идеи. Пожалуй, если бы она не была подружкой Поттера и, следовательно, не входила бы в число директорских любимчиков (а по тому, как быстро замяли дело Гольдштейна, Бранау понял, что грязнокровки для директора являются не больше, чем просто расходным материалом, глупым стадом баранов, которыми легко управлять, держа их в блаженном неведении), ее можно было бы зажать где-нибудь в темном углу, сполна насладившись ее болью, страданиями и унижением, после чего бросить ее умирать так, чтобы никто никогда ее не нашел, — юноша не заметил, как его губы изогнулись в хищной улыбке, а глаза засветились маниакальным блеском. А Кайнер… Кайнер должна будет сполна заплатить его унижение, нужно будет только выбрать подходящее время и место… не в Хогвартсе, — Генрих отлично помнил наставление декана и Темного Лорда. Он чувствовал себя глубоко уязвленным, после того, как очнулся незадолго до рассвета в Больничном крыле, будучи не в силах поверить, что его смогла победить какая-то грязнокровка, и потому очень надеялся на то, что декан не станет уведомлять его родителей о сем позорном инциденте. К тому же, его планам мешал тот факт, что Кайнер почти все время опекали Шенбрюнн и Фольквардссон, против которых он не решился бы выступить в открытую (его младший брат Хуберт, учившийся в Дурсмстранге, рассказывал немало страшилок о суровом и мстительном Ассбьорне Фольквардссоне и некой Сольвейг Бергстрём, которых никто не мог победить в дуэли,), да и Кайнер, придется признать, тоже далеко небезобидна. Необходимо просто улучить момент, чтобы она осталась одна, так что не помешает стравить этих двух олухов между собой. А еще лучше будет, если они будут вынуждены наблюдать за ее мучениями, не в силах ей помочь – это будет уже самая настоящая, самая сладкая месть. В любом случае, у него еще есть время, для того, чтобы обдумать и претворить в жизнь свой план…
 
 Резкий выпад Генриха нарушил привычное течение лекции по истории магии, заставив проснуться большую часть присутствовавших студентов, которые спросонья не до конца понимали, о чем идет речь, и потому хлопали глазами.
 
 — Сядьте, Брайан, и не мешайте, — Биннс не изменил своей привычке путать имена студентов и проплыл мимо слизеринца, совершенно не обратив на него внимания.
 
 Бранау хотел сказать что-нибудь едкое в стиле “Как ты посмел назвать меня, жалкий отпечаток души?!”, однако сдержался, и гнев его выдавало лишь белое, как мел, лицо, каждый мускул которого был напряжен до предела, и бледно-серые глаза, которые выдавали такую злобу, что ее хватило бы на десяток Авад и пятерку Пыточных. Ибо Генрих фон Бранау был воспитан в уважении к старшим и привык воспринимать привидений как носителей древних знаний и хранителей места. Привидение было бессильно физически и не могло пользоваться магией, для которой требовался проводник и хранилище в виде телесной оболочки, зато способно было проклясть. Последнее носило, скорее, ритуальный характер и требовало не столько магической мощи, а сколько силы воли и нацеленности на достижение определенного результата. Для этого требовался лишь интеллект, которым приведения обладали в избытке. Они не были лишены магии полностью, но сохраняли ее в некоем рассеянном виде, и потому их можно было обнаружить с помощью чар выявления остаточного магического действия.
 
 — Вы так и не ответили на мой вопрос, профессор Биннс, — настойчивым голосом произнес Бранау.
 
 Пусть от личных оскорблений в адрес историка-призрака он воздержался, однако никак не мог примириться с тем, что не укладывалось в его собственную парадигму мирового устройства, и потому считал это нелепой подтасовкой с целью “угодить грязи”.
 
 – Маги не могли так низко пасть, чтобы выплачивать репарации за этих жалких магглов! Да магический мир только бы сбросил с себя оковы, если бы эти свиньи-магглы передохли бы от голода!
 
 Теперь уже все студенты, открыв рты, со страхом в глазах смотрели в спину стоявшему в первом ряду белобрысому слизеринцу с большим количеством перстней на пальцах. От него исходили яркие эманации злобы и ненависти, он казался опасным, хотя они и не видели его лица. Намного более опасным, чем Малфой, Снейп или Тот-кого-нельзя-называть со своими Пожирателями Смерти, ибо стоял прямо перед ними. Никто не сомневался, что ему ничего не стоит взять палочку и убить всех разом – несмотря на настоятельную рекомендацию директора не разглашать об инциденте, имевшем место на прошлой неделе, почти весь седьмой курс знал, что именно Бранау проклял Голдстейна, после чего тот четыре дня провалялся в Больничном крыле, и что подлого слизеринца не отправили в Азкабан только потому, что против него не было доказательств.
 
 Элиза подняла затравленный, виноватый взгляд на окружавших ее однокурсников — некоторые из них смотрели с явным осуждением на всю их группу. Лотар крепко сжал ее ладонь, давая понять, что всегда защитит ее, однако вид его был крайне угрюмый и мрачный. Лишь Карл Шенбрюнн отличался ледяным спокойствием, однако по лицу его было видно, что это спокойствие дается ему с большим трудом. Всем им было стыдно, что они живут в одной стране с таким фанатичным расистом и идеологом чистокровности, как Генрих фон Бранау. Кроме того, они вполне справедливо опасались, что теперь о них, как и обо всей их стране в целом будут судить исключительно по одному, причем не лучшему ее представителю, ибо в массовом сознании большинства людей история Германии ассоциировалась исключительно с нацизмом, лагерями смерти и запредельной жестокостью. Кайнер же просто уткнулась подбородком в сложенные на парте руки и отрешенно смотрела перед собой. По ее мнению, опасной была не та собака, которая много лает, а та, что кусает. А Фольквардссон, продолжая сверлить спину Бранау холодным колючим взглядом, заранее положил перед собой волшебную палочку, чтобы при необходимости быстро нейтрализовать зарвавшегося слизеринца. Единственный, кто, казалось, с полным равнодушием взирал на происходящее, был преподаватель истории магии Катберт Биннс.
 
 — Как ты смеешь перебивать учителя?! – возмутилась Гермиона, встав с места; карие глаза ее были полны гнева, а к лицу прилила кровь. – Профессор Биннс абсолютно прав: это ваши волшебники развязали войну, значит, они же должны были выплачивать репарации странам-победительницам!
 
 — Заткнись, гря…
 
 Договорить Генрих так и не сумел, ибо почувствовал внутри себя холодную ноющую пустоту, а ученики впервые увидели, как призрак прошел сквозь человека. Юноша обмяк, развалившись на скамье, на которой, кроме него, больше никто не сидел, и уставился стеклянными глазами в потолок.
 
 — Сядьте, Грайнне. Вы понятия не имеете, о чем говорите, — строго сказал преподаватель, и продолжил читать лекцию своим монотонным речитативом, рассказывая о подписании Версальского договора магглами и магами. По отдельности, разумеется.
 
 Грейнжер же, все еще красная от гнева, почла за лучшее опуститься обратно на скамью – профессора Биннса лучше не злить. Это был первый раз, когда профессор Биннс не просто наказал студента за плохое поведение на его уроке, но и вообще проявил эмоции.
 
 — Классно ты сделала его, Миона! – шепнул Рон Уизли, показав поднятый вверх большой палец.
 
 Сидевший по другую сторону от нее Гарри согласно кивнул улыбнувшись. Однако каждый из мальчиков был рад за подругу по-своему: если для Гарри было важно, что ей удалось поставить на место нового слизеринского принца и показать себя истинной гриффиндоркой и поборницей справедливости, то Рону понравилось, как она отделала соотечественника этого противного Уизерофа. Действия же Биннса ребята восприняли исключительно как поддержку Гермиониной правоты, в то время как Гермиона, поймав на себе взгляд призрака, напротив, заметила явное осуждение своих действий, отчего ей стало не по себе: это была не брезгливость, с которой на нее и мальчиков смотрел обычно Снейп, а небрежная снисходительность, характерная, скорее, для самого нелюбимого директора Хогвартса Финнеаса Найджелюса Блэка, не считавшего нужным удостаивать внимания тех, кто был младше и, следовательно, не могли похвастаться умом и жизненным опытом. “Вы понятия не имеете, о чем говорите”, — вспомнились ей слова профессора. Стало неуютно, ведь ее фактически поставили перед фактом, что она сказала глупость, чего лучшая ученица Хогвартса не могла себя простить, ибо знания и соответствующие им оценки были для нее единственным способом самоутверждения в жизни. Однако, как ни старалась девушка, так не могла найти, где именно она допустила ошибку в своем высказывании.
 
 По окончании урока Крэбб и Гойл увели полубесчувственного Бранау в Больничное Крыло, где он провалялся до самого вечера, окончательно для себя решив, что даже историю магии в Хогвартсе преподают ужасно, поэтому делать здесь реально нечего. С другой стороны, Хогвартс – идеальное место для претворения в жизнь идей Темного Лорда, пока они совпадают с идеями его клана, и, не маловероятно, здесь он сможет добиться большего, нежели у себя в Германии.
 
 Никто из его старых одноклассников, приехавших вместе с ним по обмену в Шотландию, даже не подумал о том, чтобы проводить его или просто поддержать. Вместо этого Шенбрюнн, Визерхофф, Миллер, а также присоединившиеся к ним Кайнер и Фольквардссон дружной компанией направились во внутренний двор, чтобы провести оставшееся до обеда время на свежем воздухе. Дул слабый ветерок, закручивая в небольшом вихре опавшие на землю листья, а солнце поднялось уже достаточно высоко, чтобы осветить окруженные многочисленными постройками дворы-колодцы и подарить их обитателям немного тепла. Карл, Анна и Ассбьорн, поудобнее устроившись на балюстрадах, отделявших двор от окружавшей его крытой галереи, отрабатывали заклинания для предстоящего урока у профессора Флитвика. Данный предмет они находили для себя наиболее легким и интересным одновременно, и потому тратили минимум времени на подготовку к нему. Элиза плела себе венок из цветков бессмертника и веточек остролиста, а Лотар баловался тем, что наколдовывал птичек, которые весело щебетали, прыгая по веткам плюща, оплетшего балюстрады. Через несколько недель они исчезнут так же, как и появились – просто растворятся, став частью здешней магии, а пока пусть радуют слух.
 
 Царившую между ними идиллию нарушило появление Грейнджер, за которой едва поспевали Поттер и Уизли: стоило девушке воодушевиться какой-либо идеей, как у нее тут же открывалось второе дыхание, и появлялись силы действовать, действовать, действовать… Грейнджер в весьма доступной форме дала понять немцам, что им должно быть безумно стыдно за свою страну, раз они, имеется в виду магическое сообщество, не хотят становиться на путь очищения и демократии, но вместо этого культивируют у себя нацистские предрассудки времен второй мировой, в результате чего на свет появляются такие особи, как Генрих Бранау. Также Гермиона предположила, что в Германии эльфы наверняка еще больше ущемлены в правах, чем в других странах. А, заметив стоявшего за Кайнер и недобро поглядывающего на нее (Гермиону) Фольквардссона, девушка тут же заявила, что виной всему их лояльное отношение к темным искусствам, которые вызывают жажду власти и превосходства над всеми остальными. Все это староста гриффиндора выпалила на одном дыхании, что никто даже не успел возразить ей. При этом она нисколько не сомневалась в своих словах, уверенная, что несет свет людям.
 
 Для такой умной девушки, как Гермиона Грейнджер, не составило труда провести параллель между Вольдемортовским террором и Гитлеровским режимом. Она специально изучила вперед историю магии и узнала, что Гитлер устроил вторую мировую войну не без подсказки первого темного мага столетия Геллерта Гриндевальда. Гриндевальд мечтал захватить весь мир и поработить магглов, и в этом его стремления мало отличались от таковых у Бранау. А поскольку и дураку было понятно, что в одиночку он ничего не смог бы сделать, то он пошел на временные уступки и заключил соглашение с тогдашним немецким диктатором Гитлером, который обладал достаточной харизмой и жаждой власти, чтобы заставить своих подданных идти войной на остальные европейские страны. Из рассказов же Гарри о Вольдеморте, составленных на основе имевшихся у Дамблдора воспоминаний, Гермиона поняла, что Риддл, если называть вещи своими именами, еще с детства мечтал о власти, чтобы все его боялись. Поступив в Хогвартс, он стал очень быстро изучать темную магию, поняв, что это поможет ему захватить власть, а уже в шестнадцать совершил свое первое убийство, лишив жизни своего отца-маггла и его родителей. В последствии он стал еще глубже изучать темную магию, что привело его к созданию хоркруксов. Дамблдор поступил очень правильно, что распорядился убрать из библиотеки все книги по темной магии, когда стал директором.
 
 Итого, обоими маньяками двигало стремление к власти, усиленное изучением темных искусств. И потому, если волшебники не осознают всю их пагубность, то они не смогут избавиться от своих ужасных средневековых предрассудков и построить здоровое демократическое общество, в котором на корню будет рубиться зло и несправедливость.
 
 Стоявшие позади Грейнджер Поттер и Уизли согласно кивали, даже не задумываясь о том, как сильно напоминали в тот момент малфоевских громил Крэбба и Гойла. Лица же немецких подростков были мрачнее тучи, но вовсе не оттого, что они испытывали глубокое раскаяние за прошлое своей страны. Так, Визерхофф понимал, что если он скажет хоть слово, то не сможет себя остановить, что может плохо закончиться для Грейнджер, которая весьма раздражала его своей наивностью, и ее тупоголовых друзей. Миллер просто испугалась столь бешеного напора гриффиндорской старосты. И хотя она, как и все послевоенные поколения, осуждала идеологию нацизма, ей, тем не менее, показалось неправильным – вот так начинать практически сразу с оскорблений и тыкания носом в грязное прошлое. Кайнер мечтала послать гриффиндорцев куда подальше, однако благоразумно промолчала, решив, что ее слова вряд ли покажутся адекватными в данной ситуации. Фольквардссон также промолчал, но лишь потому, что решил, что трем наивным гриффиндорцам, которым постоянно обрабатывает мозги директор Дамблдор, просто бесполезно объяснять, что Темные искусства не являются злом сами по себе, но только лишь по соответствующему намерению их применяющего, что это часть древней и могущественной магии, которая, благодаря стараниям некоторых, печально сведена до простой зубрежки и неосмысленного махания палочкой. Они просто не примут это, ибо парадигма мышления, вложенная Дамблдором и взращенная многочисленными учебниками, авторы которых уже не имеют реального отношения к магической науке, а только протирают мантии у себя в кабинетах, просто определит это как негативную эвристику и откинет прочь. И вообще, на Грейнджер не помешало бы наложить “Silentium”, невербально.
 
 — Да, мисс Грейнджер, — ответил Шенбрюнн за всех своих друзей, ибо из всех них обладал не только твердой волей, но и выдержанным характером, — к сожалению, на истории нашей страны действительно лежит огромное пятно позора, в назидание будущим поколениям, чего не стоит делать. Однако идеология нацизма уже давно предана осуждению, и ни мы сами, ни наши семьи, ни большая часть наших сограждан, в чем я могу быть уверен, не разделяем данные политические взгляды, которые активно проповедует, как бы ни прискорбно это звучало, наш соотечественник Генрих фон Бранау, — Карл говорил спокойно и уверенно, просто констатировал факты. — И посему, мисс Грейнджер, с вашей стороны было весьма неосмотрительно распространять ваши стереотипы на всех нас, только потому, что под них попал один из нас. Ибо, продолжая распространять данные стереотипы дальше, мы могли бы прийти к выводу, что вашей стране – я имею в виду магическую Британию – также нечем похвастать, когда вы, имея перед собой отрицательный пример в виде нас, допустили становление очередного Темного Лорда, еще более жестокого и беспощадного, чем Гриндевальд.
 
 Гермиону немало покоробили слова немца. Она действительно опиралась лишь на стереотипы, а не собственные наблюдения (которые нередко отметала, как несоответствующие стереотипам), и потому решила, что большинство немецких волшебников рассуждает аналогично Бранау, проповедующему расовую ненависть по отношению к магглам и магглорожденным. И, тем не менее, несмотря на осознание собственной логической ошибки, ей было неприятно, как Шенбрюнн обернул собственные слова против нее самой же. Она же как лучше хотела! Научить, показать, что у них тоже есть шанс стать хорошими, и что для этого нужно сделать. Подлый змей! Взрастили они Темного Лорда, как же? Девушка хотела разразиться очередной нравоучительной тирадой, но вдруг задумалась о том, почему Том Риддл стал Вольдемортом. И тут ей стало нечего ответить, ибо, еще раз прокрутив у себя в голове рассказы Гарри о Вольдеморте, она неожиданно обнаружила, что воспитанием будущего Темного Лорда № 2 вообще никто не занимался. Не взрастили, а вырастили – как сорняк.
 
 Рон хотел, было, кинуться на молодого аристократа, возмущенный тем, как тот нагло оскорбил их, обвинив в том, что якобы они сами способствовали появлению Того-кого-нельзя-называть, но его вовремя остановила Гермиона, аргументировав тем, что ей необходимо все обдумать. Отдувшись, Уизли с ненавистью посмотрел на Шенбрюнна, потом на Визерхоффа и встал рядом со своей девушкой, по-собственнически положив ей руку на талию, всем своим видом демонстрируя, что он здесь главный.
 
 Гарри же стоял, хлопая глазами, и пытался переварить смысл услышанного. Он пытался найти подводные камни в словах молодого аристократа – ведь слизеринцам нельзя верить – но не мог их в упор разглядеть. Шенбрюнн говорил с Гермионой вполне вежливо, да и друзья его не смотрели на нее с ненавистью или брезгливостью, свойственным типичным слизеринцам вроде Малфоя и Паркинсон. Наверное, они действительно просто другие, и все. И, хотя Поттер не испытывал желания подружиться с кем-нибудь из них, почему-то ему не хотелось, чтобы тот же Шенбрюнн, под воздействием своих одноклассников-слизеринцев, а следом за ним и Визерхофф превратились в очередных Малфоев или Забини. При этом юноше не давала покоя фраза “вы… допустили становление очередного Темного Лорда”. Что это значит? После многочисленных погружений в Омут Памяти вместе с Дамблдором Гарри мог с уверенностью сказать, что был непосредственным свидетелем некоторых эпизодов из жизни Вольдеморта. Он знал, что детство Риддла было далеко не самым счастливым, немногим лучше, чем у него самого, но он, Гарри, не стал же таким жестоким и бессердечным, как Риддл. А Дамблдор говорил, что человека определяют не заложенные в нем качества, а сделанный им выбор. Парень даже не задумывался о том, что в отличие от Тома Риддла, его растили, причем специально, хотя знал, что на первом курсе Дамблдор намеренно позволил ему сразиться с Квирреллом, а на втором – с василиском; знал, что все время, что он жил на Тисовой, за ним приглядывала старая кошатница миссис Фигг и некоторые другие орденцы. Знал, но не придавал значения – ведь он уже сделал свой выбор и решил идти до конца, даже ценой собственной жизни.
 
 — Если говорить по справедливости, — с чувством собственного превосходства добавил Шенбрюнн, посмотрев холодным взглядом на гриффиндорцев, — то вам, мисс Грейнджер, следовало бы сказать все это Бранау, а не нам. Хотя, для вашей же безопасности, я рекомендовал бы вам не подходить к нему близко. И запомните: слепо следовать стереотипам – не самый верный способ для того, чтобы узнать и понять человека.
 
 На этой высокой ноте слизеринец закончил свою речь, после чего подал знак своим друзьям, чтобы всем вместе идти в Большой Зал. Рон снова захотел пустить в Шенбрюнна и его друзей какое-нибудь неприятное заклинание, однако те, словно угадав его намерения, резко развернулись, выставив перед собой волшебные палочки, так что Уизли, помня свою дуэль с Визерхоффом, вынужден был отступить, мысленно давая себе зарок поквитаться с ним и его дружком-слизеринцем при первой же возможности. Гермионе же было чуть ли не до слез обидно: не считая профессора Снейпа, Шенбрюнн был уже вторым человеком за день, который намекнул, что она, лучшая ученица Хогвартса, вовсе не так умна, как она пытается представить. Но ведь она посещает больше всех предметов, она больше всех занимается уроками! Не было в Хогвартской библиотеки еще ни одной книжки, которую она бы ни прочитала! Она не может быть не самой умной! И, тем не менее, что-то в словах Шенбрюнна заставляло ее согласиться, что-то, что она принимала сама за аксиому, но пока еще не осознавала.
 
 
 
 
* * *

 
 Курьез…
 
 — Она восхитительная!
 
 — Великолепная!
 
 — Неподражаемая!
 
 — Жить без нее не могу!
 
 Крэбб и Гойл, самые отстающие ученики на потоке даже не подозревали, что знают столько разных слов, пока не попробовали замечательных шоколадных конфет, которые нашли на тумбочке у кого-то из одноклассников, который почему-то к ним не притронулся.
 
 — Она…
 
 — Ромильда Вейн!
 
 — Лаванда Браун!
 
 Парни даже не подозревали, как глупые улыбки расплылись по их круглым лицам, а глаза остекленели и покрылись поволокой, что явно говорило о превосходстве “Id” над всеми остальными элементами сознания.
 
 Доев все конфеты, дабы набраться сил для столь важного поступка, как признание в любви, слизеринцы небрежно побросали коробки на пол и, с трудом протиснувшись в дверной проем, отправились на поиски своих пассий. Они совершенно не представляли, где их искать, позволив неожиданно открывшемуся в них внутреннему оку вести их тела.
 
 В одном из коридоров Хогвартса недалеко от Большого Зала, некоторое время спустя…
 
 — Ромильда, а ты уверена, что зелье не испортилось? – спросила Лаванда Браун свою подругу с пятого курса.
 
 — Уверена, — процедила сквозь зубы девушка, которая в этот день также отличалась крайней нервозностью.
 
 — Но он на меня ни разу не обратил внимания! – еще громче произнесла Лаванда; казалось, еще немного, и она устроит истерику.
 
 — И на меня… — не мрачно согласилась Ромильда, отвернувшись.
 
 — Девочки, да чего вы беспокоитесь? – вмешалась в разговор Парвати Патил. – Чтобы с нашей красотой мы не смогли найти себе мальчиков…
 
 Из их троицы она была единственная, кто излучал оптимизм.
 
 — Тебе легко говорить, — огрызнулась Лаванда. – Вам с сестрой родители наверняка найдут хороших женихов. А у нас кто есть? Поттера крепко держит младшая Уизли, Уизли отбила у меня Грейнджер в прошлом году и, кажется их отношения сейчас набирают активность, — Ромильда прикрыла лицо ладонью, чтобы никто не заметил появившуюся на ее лице ухмылку. – Уизероф встречается с этой дурой-хаффлпаффкой и дружит со слизеринцами. Лонгоботтом – вообще тюфяк. Томас и Финниган – тоже еще дети. О ребятах с младших курсов и говорить нечего!
 
 Нехватку в Хогвартсе здравомыслящих и самостоятельных особей мужского пола, которым была бы нужна именно девушка, а не очередная нянька, мисс Браун считала едва ли не проблемой вселенского масштаба и потому была вынуждена пойти на столь крутые меры, как добавление любовного зелья в еду.
 
 — Так это кто-то не из Гриффиндора? – догадалась Парвати. – Почему ты мне не сказала?
 
 — Боялась, что не получится, и вот результат…
 
 По щекам девушки потекли слезы. Ей повезло еще, что тушь была магически усовершенствована и потому не растворялась в воде, так что за красоту свою, за исключением опухших красных глаз, девушка могла не переживать.
 
 — Ну не плачь — повезет в следующий вариант, — принялась успокаивать ее подруга, прижав к груди. – Ну если не из Гриффиндора, то откуда тогда?
 
 — Посуди сама, — ответила Ромильда, — в Равенкло учатся одни ботаники, с ними слишком скучно, а к тому, из Дурмстранга, лучше не пытаться подкатить – еще проклянет, не дай Мерлин. В Хаффлпаффе учатся одни идиоты не лучше нашего Лонгоботтома. Что с них взять?
 
 — Значит, Слизерин? – деловито поинтересовалась Парвати.
 
 — А что? – ответила переставшая хныкать Лаванда. – Самые красивые и богатые мальчики как раз оттуда. Драко Малфой… — глаза ее закатились в блаженном мечтании.
 
 — Блейз Забини!..
 
 — Теодор Нотт…
 
 — Карл Шонбрунн…
 
 — И супер брутальный мужчина Хейнри Брейноу!
 
 — Но он же ярый приверженец чистоты крови, — возразила Парвати, округлив глаза, которые казались особенно большими на фоне смуглой кожи лица. – Про него такие слухи ходят…
 
 — Так я же чистокровная, — парировала Лаванда, тряхнув своим немаленьким бюстом, жалея о том, что строгая школьная форма не дает ей похвастаться своим главным достоинством в полной мере. – И потом, разве это не задача для нас, гриффиндорок, перевоспитать плохих парней? – и хитро подмигнула подругам, которые были с ней полностью согласны.
 
 — Лаванда Браун!
 
 — Ромильда Вейн!
 
 — Любовь моя!
 
 Девушки не заметили, как оказались в объятиях обезумевших слизеринцев, которые едва не сломали им ребра и теперь покрывали их лица многочисленными поцелуями. Парвати со страху отбежала подальше, закрыв рот руками и выпучив глаза. Или зелье не правильно подействовало, или… ее подруги сошли с ума!
 
 Крэбб и Гойл тем временем, признавшись, наконец, в своих чувствах, начали спорить, кому из них должна принадлежать каждая из гриффиндорок, после чего выяснили, что каждый из них влюблен в обеих девиц, и для них это явилось как луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Посмотреть на влюбленных голубков прибежало множество учеников с разных факультетов, у кого не было в тот момент уроков. Те, что помладше, хихикали, чуть постарше – краснели. Радостный Колин Криви, бегавший вокруг с фотоаппаратом, успел запечатлеть любовный квартет во всех возможных ракурсах, и тот факт, что первые красавицы Хогвартса Лаванда Браун и Ромильда Вейн встречаются с тупоголовыми увальнями Крэббом и Гойлом, быстро стал чуть ли не главной сенсацией в школе. Вот только самим героиням дня от этого было ничуть весело, а к отвращению от слишком близких физических контактов с тупыми и шкафоподобными слизеринцами примешалось также унижение и осознание собственной глупости: да буквально через час над ними будет смеяться и тыкать пальцем уже весь Хогвартс. С тех пор девушки зареклись от того, чтобы добавлять любовные зелья в еду или напитки к юношам, которые могут это и не употребить внутрь. Им пришлось заплатить слишком высокую цену за то, чтобы научиться отвечать за свои поступки и понять, что даже у самых безобидных, на первый взгляд, авантюр могут быть очень неприятные последствия.
 
 Что же касается Крэбба и Гойла, то они также понесли наказание за то, что поддались любовному зелью. Никто не знал, какое именно заклинание наложила на них Миллисента Буллстоуд, когда увидела их зажимающимися с Браун и Вейн (ибо оно было невербальным, чего никто не ожидал от никогда не блиставшей силой ума слизеринки), но месть ее была жестокой. Крэбб и Гойл не только получили отработки от своего декана за то, что опозорили факультет великого Салазара Слизерина столь вопиющим образом, но также довольно продолжительное время не могли без стыда и осознания собственной ущербности переодеваться при всех в общей спальне и, тем более, мыться в душе вместе с другими одноклассниками.
 
 Ретроспектива…
 
 Приблизительно за двенадцать часов до уже описанных выше событий…
 
 Время перевалило уже за половину второго новых суток, когда донельзя уставший Карл Шенбрюнн вошел в спальню мальчиков седьмого курса. Собрал портфель на следующее утро, ненужные пока книги и тетради убрал на полку в своем личном шкафу, который был у каждого студента Слизерина, и стал готовиться ко сну.
 
 — Эй, Шенбрюнн, кажется, у тебя появилась новая поклонница, — мелодичный тенор Забини отвлек юношу от переодевания в пижаму.
 
 — Надо же, — небрежно ответил Карл, застегивая пижамную рубашку.
 
 Не то, чтобы это известие его особо порадовало, но и полной неожиданностью не являлось, ибо за прошедшие полторы недели он уже не раз ловил на себе завистливые и пожирающие взгляды девочек со старших курсов. Красивый, богатый, чистокровный – вот рецепт счастья для большинства девиц на выданье.
 
 — Или это от твоей дражайшей грязнокровки? – ехидным голосом спросил Блейз, придирчиво рассматривая кричаще-красную коробку в форме сердечка, перевязанную атласной розовой лентой.
 
 — Хотя Анна Кайнер низкого происхождения, у нее, по крайней мере, есть вкус и манеры, чего не скажешь об отправительнице сего подарка. А вас, мистер Забини, очевидно, не учили, что трогать чужие вещи – неприлично? – мулат с виноватым выражением лица вернул коробку обратно на тумбочку Шенбрюнна. – Вот так. А теперь доброй ночи, мистер Забини, — холодно сказал Карл, сев на кровать и взяв с собой коробку. – И если хоть что-то из моих вещей пропадет, я буду знать, у кого их искать.
 
 Забини проглотил застрявший в горле ком и послушно лег спать, укрывшись одеялом с головой. Благодаря своей привлекательной внешности и веселому, где-то даже беспечному характеру, Блейз никогда не испытывал проблем с тем, чтобы завести новое знакомство, наладить нужный контакт. И потому испытал немалое разочарование, когда его шутки и безобидное подкалывание, мало того, что не произвели нужного эффекта на нового одноклассника, так еще и настроили его против. Да и холодный взгляд, которым одарил его напоследок Шенбрюнн, также не предвещал ничего хорошего, в особенности тем, кого он заметит копающимися в своих вещах. Сорвалась рыбка с крючка, а жаль. И чего он только в этой грязнокровке нашел? Блейз уже забыл, как неделю назад сам пытался состроить глазки той же грязнокровке, и как удача не повернулась к нему лицом.
 
 Карл тем временем чисто из любопытства развязал ленточку и открыл коробку – шоколадные конфеты, которые, как ни странно, пахли не только шоколадом и ванилью, но также эстрагоном, жасмином, луноцветом и прочими травами, которые используются в изготовлении зелий. Перед глазами сразу возникли образы родителей, брата и сестры, то, как они с отцом и Вильгельмом варят сложное зелье в домашней лаборатории и заворожено смотрят на клубящийся серебристый пар, их домашней библиотеки, в которой было собрано немало маггловских и магических книг, причем весьма редких и ценных… Амортенция, – мрачно заключил Шенбрюнн про себя. Как скучно и банально. Хотя можно было догадаться по кричащим цветам коробки и ее содержимому. Вложенную записку, написанную блестящими розовыми чернилами и украшенную сердечками, парень даже не стал читать, лишь небрежно закрыл коробку и вернул на место. И он уже совсем не возражал против того, чтобы ее стащил кто-то из одноклассников.
 
 Конец ретроспективы…
 
 1 (лат.) к изучению.
 
 2 (лат.) к перечню запрещенных знаний.

Оффлайн mealmori

  • Редактор
  • *
  • Сообщений: 908
  • Карма: +150/-0
  • Пол: Женский
Глава 27. Затишье перед бурей: Равенкло-Хаффлпафф.

    Косые солнечные лучи насквозь пронизывают большую круглую комнату, не давая заснуть ученикам, сидящим в уютных креслах. Из высоких стрельчатых окон видны раскинувшиеся вокруг замка леса и горы, но, главное, небо, до которого, казалось, можно дотянуться рукой, почувствовать вольный порыв ветра, увидеть птиц, пролетающих рядом с тобой. Высокий куполообразный потолок повторяет небесную сферу, золотисто-белой мозаикой на темно-синем фоне выложены на нем все созвездия северного полушария, которые сами перемещаются со временем, совершая свой годичный цикл. Около каменных стен, украшенных гобеленами, выполненными в бронзово-синей гамме, стоят высокие книжные шкафы, которые вовсе не кажутся массивными от обилия помещающихся в них книг. Их здесь столько, что обитателям этой прекрасной воздушной гостиной можно было бы вообще никогда не посещать библиотеку, но, тем не менее, они были самые большие ее завсегдатаи. В зале много письменных столов с выдвижными ящичками и откидными столешницами — так, чтобы на них уместились все принесенные учениками книги и свитки, а также чернильницы с перьями. Все убранство гостиной призвано подчеркнуть высоту ума и глубину мыслей живущих здесь студентов, их стремление постичь мудрость и тайны вселенной, а также обеспечить необходимый комфорт для обучения и упражнения своего ума. Ровена Равенкло, больше всего ценившая в людях острый ум и ясное мышление, заранее позаботилась об этом еще в дни основания Хогвартса. Статуя ее, выполненная из белого мрамора, стоит в синей арочной нише напротив входа. То ли в те древние времена маги владели большим числом знаний и умений, то ли просто скульптор оказался очень искусный, но лицо Ровены казалось живым, пусть и застывшим, губы были подернуты легкой полуулыбкой, а взгляд был осмыслен и полон вековой мудрости. Она как будто смотрит на каждого, кто был в гостиной, в каком бы месте он ни находился. На голову женщины надета диадема — изящная мраморная копия той самой диадемы, которую, не снимая, носила Основательница, и которая, согласно легенде, наделяет любого носящего ее вековой мудростью. “INGENIVM SVPRA MODVM EST MAXIMVM HOMINIS THESAVRVM” — “Ум без границ есть величайшее сокровище человека” — эта надпись, аккуратно вырезанная по тонкому ободу унциальным шрифтом, стала на века девизом Равенкло.
   Сейчас вечер, и большинство студентов проводит время за чтением книг, написанием эссе или подготовкой лабораторного журнала. Некоторые, собравшись в кучки, тихо обсуждают между собой какую-нибудь очередную теорию. В башне Равенкло, не в пример Гриффиндорской, почти всегда тихо: студенты здесь уважают личное право каждого на собственные размышления, на которых трудно сосредоточиться в общем шуме. Даже ретивые и впечатлительные первокурсники, поначалу галдящие, охающие и ахающие, привыкали со временем к заведенному веками порядку, приобретали задумчивость и степенность. Нет, радость и веселье или желание поговорить по душам были отнюдь не чужды питомцам вороньего факультета, многие из которых здесь нашли своих друзей и единомышленников, но они не были здесь главными ценностями, как в Гриффиндоре или Хаффлпаффе. Единство в стремлении к знаниям и постижении истины и многообразия окружающего мира сближало здесь умы, но оставляло холодными сердца.
   Около одного из окон сидит светловолосый студент-семикурсник и с сосредоточенным выражением лица переписывает к себе в тетрадь очередной абзац из странного толстого фолианта, затем пододвигает к себе поближе другую книгу, более новую и тонкую, и переписывает что-то из нее. Потом сидит, задумавшись — вертикальная морщинка прочертила лоб и залегла между бровей, правая рука поддерживает подбородок, а пальцы левой барабанят по гладкой дубовой столешнице. Взгляд бледных серо-голубых глаз сосредоточился на исписанном пергаменте, в то время как в голове комбинации слов превращались в предложения, из дальних и ближних закоулков памяти извлекались все прочитанные по данной теме талмуды, а мозг интенсивно работал, систематизируя и анализируя имеющуюся информацию, производя новые знания. Подобно разряду молнии, блеснула очередная новая идея, отразилась в глазах и погасла, и юноша, до этого неподвижно сидевший в кресле, вдруг схватился за перо и быстро нацарапал свои мысли на пергаменте. Зачеркнул в паре мест, где-то, обведя слова кругами, стрелками и цифрами указал их новые места, кое-где добавил целые абзацы, уместив их бисерным почерком на полях. Так, надо еще расставить ссылки и указать список литературы, и черновик для Снейпа будет готов.
Переписав фамилию последнего автора и название соответствующего труда, парень с блаженной улыбкой на устах откинулся на спинку кресла и, прикрыв глаза, расслабился. В ушах шумит прибой, и прохладный морской ветер треплет отросшие волосы, заставляя глаза щуриться. Он на своем любимом фьорде около Блигаардсхаллена — набегающие волны с силой разбиваются о его крутые уступы, взрываясь тысячами брызг, которые ветер доносит до самого верха…
-   Эй, Ассбьорн, земля вызывает! — кто-то немилосердно тряс его за плечо.
   Открыл один глаз, потом другой — карие глаза, прямой, почти греческий нос, чуть смугловатая кожа, темно-русые волосы кудряшками ниспадают до плеч — понятно, Голдстейн. Дело в том, что Ассбьорн Фольквардссон, а это был именно он, строго-настрого приказал своим однокашникам не тревожить его, пока он занят творческим мыслительным процессом, которым сопровождается написание любого эссе в его исполнении, ибо не любил, когда его сбивали с мысли. Равенкловцы предпочли принять это на веру и не спрашивать, что им будет в случае нарушения этого запрета — “Cruciatus” или сразу “Avada” — достаточно было лишь колючего, ледяного, словно прожигающего насквозь взгляда, чтобы лишние вопросы отпали сами собой. И то, что Фольквардссон сейчас расслабился, свидетельствовало о том, что простые смертные теперь имеют шанс до него достучаться без какого-либо физического или душевного урона для себя.
-   Да, Энтони? — поинтересовался Фольквардссон, коснувшись губ кончиком белого гусиного пера. — Снова проблемы с рунами?
-   Ага. Ты не мог бы помочь? — неуверенно спросил Голдстейн и тут же поспешил прибавить: — Если, конечно, не сильно занят.
-   Чистовик может и подождать, — ответил Ассбьорн, слегка улыбнувшись. — Давай, показывай, что у вас там за головоломка.
   Голдстейн кивнул Корнеру и Буту, и те, взяв с собой пергаменты, перья, чернильницы и словари, пересели за стол к Фольквардссону, сидевшему до этого в гордом одиночестве. Ибо последний не любил, когда его отвлекали разговорами во время выполнения домашних заданий, которые неминуемо случаются, когда несколько человек собираются вместе и занимаются одним делом.
Многим могло бы показаться, что Ассбьорн Фольквардссон слишком эгоистичный и самоуверенный, слишком замкнутый и недружелюбный, и он не стремился опровергать эти мнения. Ему не было дела до всяких слухов и отношения к нему других людей, если те его не интересовали, ибо, считал он, каждый человек отвечает, прежде всего, перед своей совестью. Он стремился жить так, как удобно было ему, и поступать так, как сам считал нужным, но при этом так, чтобы никто от этого не страдал. Он был достаточно взрослый, чтобы отличить самостоятельность и связанную с ней ответственность от простого ребячества. В то же время, он никогда не отказывал в помощи, если, по его мнению, человек этого заслуживал, а у него самого было для этого время и желание. Так и теперь он согласился помочь своим одноклассникам с рунами — для него, знакомого с рунической письменностью еще с детства, это было делом нескольких минут, тем более что другим ребятам профессор Стюрке намеренно давала задания легче, чем ему самому — каждому по способностям. Обращались к нему также с чарами, нумерологией и зельями, и не только студенты с его курса, и Ассбьорн старался максимально доступно объяснить товарищам по факультету местами непонятную и сложную теорию, постепенно ликвидируя пробелы, которые оставили после себя преподаватели или авторы учебников. В литературе же он разбирался не хуже Гермионы Грейнджер, которая, как было известно всему Хогвартсу, практически прописалась в библиотеке. Только существовала одна проблема — почти все рекомендованные Фольквардссоном книги хранились в Запретной Секции и нередко были написаны на незнакомых здешним студентам языках, так что, кляня про себя, а то и вслух школьное руководство, которое не соизволило озаботиться гуманитарным образованием своих подопечных, он вынужден был поднимать свои старые конспекты, предусмотрительно захваченные из дома, и извлекать из своей памяти знания, уже покрывшиеся кое-где слоем пыли, чтобы затем донести эти самые знания до алчущих однокашников. Объяснить он старался так, чтобы дошло до всех сразу, и его больше не спрашивали, ибо, мягко говоря, бывший дурмстранговец не любил, когда к нему несколько раз приставали с одним и тем же вопросом, особенно когда это делали представительницы прекрасного пола, и потому активно пропагандировал принцип “понял сам — объясни другому”.
Общался Фольквардссон со всеми предельно вежливо, насколько это позволял холодный и резкий характер, не редко демонстрируя при этом свою эрудированность по тому или иному вопросу, что позволило ему относительно легко войти в новый коллектив, где в почете были острый ум и знания, но не панибратство. Общался, но только до тех пор, пока не замечал корыстное к себе отношение, что с его способностями к ментальной магии, происходило, как правило, очень скоро. Взбрело в голову какому-то студенту-пятикурснику, что бывший дурмстранговец обязан "разжевывать" ему всю домашку и проверять все письменные работы, параллельно переписывая их, как ему тут же объяснили, что он обладает уже достаточным количеством знаний, чтобы дальше самому справляться с учебной нагрузкой, а иначе что он делает в Доме мудрейшей Ровены Равенкло? Стоило намекнуть Мэнди Брокльхерст, что Кайнер, наверное, очень приятно провела с Шенбрюнном время в одной небезызвестной комнате, и что ему, наследнику древнего чистокровного рода, следует подыскать себе более порядочную невесту, а не полусквибиху с весьма сомнительными моральными качествами, как она тут же удостоилась ледяного презрительного взгляда. "Не вам, мисс Брокльхерст, решать, с кем я могу общаться, а с кем нет, и уж, тем более, кого мне выбрать в жены, и было крайне глупо и наивно с вашей стороны полагать, что я после этого обращу на вас внимание: вы сами своими словами уничтожили в моих глазах свою репутацию порядочной девушки с "несомнительными" моральными качествами", — сказал он, вложив в последние слова как можно больше яда, отчего равенкловка, считавшая себя в меру умной и привлекательной, чтобы без труда заполучить приглянувшегося парня, и никогда ен испытывавшая недостатка в поклонниках, тут же почувствовала себя раздетой и брошенной в грязь. Аналогичной участи сподобилась и ее подруга Лиза Турпин, шепнувшая  Падме Патил, старосте факультета, "что этот переводник из Дурмстранга не надежен, и потому с ним не следует дружить, и, вообще, он должен проверку в министерстве пройти." Глупая девочка, полагающая, что если ее папа занимает какую-то высокую должность в  Министерстве, то ей обеспечена золотая жизнь в будущем, и не желающая видеть, во что превратило страну это самое Министерство. Маркиза Помпадур тоже в свое время говорила: "Après nous le déluge." (1)
Ассбьорн Фольквардссон считал себя взрослым человеком и потому не рассчитывал на распростертые объятия по приезде в Хогвартс, где не жалуют Темные Искусства. Он допускал, что к нему могут относиться подозрительно, не доверять, но в его голове не укладывалось, как можно после всего этого мило просить о какой-нибудь услуге, не забыв добавить в стакан Веритасерума для верности. А Ассбьорн Фольквардссон презирал и ненавидел лицемеров. Он ни перед кем не заискивал и не стремился понравиться, изображая из себя "хорошего мальчика", оправдывая чужие ожидания. Люди склонны воспринимать, скорее, внешнюю оболочку, но не внутреннее содержание, — рассуждал он, — не задумываясь о том, что показное великодушие, веселость или хорошесть могут быть всего лишь масками, которые просто противно носить. Они видят лишь то, что хотят видеть, и в случае чего сами наденут на тебя маску, а на себя — спектрально-астральные очки. "All the world’s a stage, and all the men and women merely players"(2), — так говорил Шекспир. И Ассбьорн не хотел играть в этом театре популярную, всем известную, шаблонную роль, он просто хотел быть собой, чтобы его воспринимали таким, какой он есть, без масок, рикрас или навязанных стереотипов.
-   Ассбьорн, а ты не передумал по поводу кружка ЗОТИ? — спросил у него Терри Бут, когда они закончили, наконец, перевод.
-   Нет, не передумал, Терри, и всех остальных здесь присутствующих это тоже касается, — громко ответил Ассбьорн, обведя взглядом гостиную, отчего все тут же притихли и обратили внимание на их квартет. — Я думаю, пробное занятие можно будет провести в среду после ужина. Нам подойдет для этого комната, находящаяся на восьмом этаже за картиной с троллями. Все знают, как туда попасть?
-   Это комната, где Поттер проводил занятия ДА на пятом курсе, — ответил Майкл Корнер, сложив руки замком.
   Несколько студентов, посещавшие данные занятия, кивнули в знак подтверждения.
-   А откуда ты знаешь об этой комнате? — поинтересовался все тот же Корнер, темно-синие глаза его подозрительно сощурились.
-   Ее нашла Анна Кайнер. Как? — Я не знаю, — сказал Фольквардссон, давая своим тоном понять, что не намерен больше обсуждать данную тему.
-   А мы будем изучать там невербальные заклинания? — робко спросил шестикурсник Эван МакКелби, вклинившись в разговор.
   Эван МакКелби уже знал от старших, что в этом году они будут проходить невербальные заклинания, и потому, не надеясь, что в этом году им пришлют адекватного преподавателя, пытался освоить данную дисциплину самостоятельно, что у него выходило без особого успеха. Говорили, что, чем дальше, тем больше с них будут требовать использовать именно невербальную магию и даже занижать оценки, если проговаривать заклинания в слух, что тоже не обнадеживало. Равенкло — не Гриффиндор, так что здесь никому не дадут лишние двести баллов за очередной выкрутас. Здесь не учатся герои и любимчики директора, так что оставалось надеяться исключительно на собственные мозги и упорство в достижении цели.
Прохаживаясь, как сомнамбула, по гостиной, изо всех сил пытаясь сконцентрироваться на выполнении простейшего заклинания “Wingardium Leviosum”, он уже успел провести неудачные эксперименты с учебником Лизы Турпин и журналом Мэнди Брокльхерст (ибо почти не разбирал, что именно собирался левитировать), за что получил неслабый нагоняй от обеих девушек, и теперь сидел в одном из пустых кресел, пав духом и положив учебник к себе на колени. Эван изо всех сил старался выполнять приведенные в учебнике инструкции, но у него ничего не получалось. Впрочем, не только у него, но и почти всех ребят с их курса, и соревнование под названием “Кто быстрее? Кто умнее” очень быстро превратилось в коллективную пытку. Единственным человеком, кому невербалка давалась хоть как-то, была чокнутая Лунатичка Лавгуд. Девчонка она, конечно, добрая и с радостью согласилась помочь, вот только рассказы ее про каких-то мозгошмыков, которые якобы размягчают мозг, делали понимание предмета ничуть не более легким. Семикурсники в основном отмахивались — куча домашних заданий, подготовка к ТРИТОНам и все такое, да и большинство из них, как выяснилось, невербально могли творить только самые простые заклинания наподобие “Lumen” — уровень первокурсника. Девчонки взяли меньше предметов для изучения и потому имели больше свободного времени. Переборов свой стыд, МакКелби подошел к Падме Патил, старосте — та всегда отличалась терпением и дружелюбным открытым характером. С Брокльхерст и Турпин он уже успел испортить отношения, а Мораг МакДугал с головой ушла в учебу и вообще была слишком замкнутой и нелюдимой, так что к ней можно было даже не пытаться подойти. Но и Падма, к сожалению, ничем не смогла помочь несчастному шестикурснику, а только несла какую-то муть про необходимость очистить чакры и прийти в полную гармонию с собой, т.е. достигнуть Нирваны, так что МакКелби, никогда не интересовавшийся восточной культурой, понял из ее слов не больше, чем у Лавгуд.
-   Естественно, — ответил Фольквардссон таким тоном, чтобы продемонстрировать очевидность ответа на подобный вопрос. — Для этого вам параллельно надо будет освоить окклюменцию, поскольку обе эти дисциплины подразумевают очистку сознания от посторонних мыслей и эмоций. Однако хочу предупредить сразу всех присутствующих, что мы будем не просто догонять школьную программу, как это делал Поттер двумя годами ранее, а изучать настоящую боевую магию, — послышалось несколько не то восхищенных, не то удивленных вздохов, — чтобы в будущем каждый из вас мог постоять за себя.
-   А нельзя ли перенести занятие на четверг? — поинтересовалась Падма Патил. — У нас в среду ночью будет урок астрономии.
-   Боюсь, что нет, ибо у меня в пятницу стоит зельеварение, к которому необходимо готовиться весьма основательно, — на полном серьезе сказал Ассбьорн, а сидевшие напротив него Корнер, Бут и Голдстейн согласно кивнули, а Патил сдалась, ибо прекрасно помнила, что такое уроки со Снейпом. — Кроме того, завтра у меня также практикум по зельеварению, — тон шведа стал более настойчивым, — и потому я вынужден отложить нашу беседу до лучших времен. Приятного всем вечера, — и вновь погрузился в исписанные мелким косым почерком пергаменты и старинные фолианты.
   Здесь следует отметить, что Ассбьорн Фольквардссон по-настоящему любил зельеварение и даже планировал связать свою дальнейшую жизнь с этой весьма сложной и неподатливой наукой. Он относился к тому небольшому числу людей, которые могли “по достоинству оценить волшебную красоту тихо кипящего котла и мерцающих над ним испарений, тонкую силу жидкостей, прокрадывающихся по человеческим венам, околдовывающих ум, порабощающих чувства”. Следивший за новинками в зельеварении, он, как ребенок, радовался, стоило только ему найти среди всякой макулатуры, какую-нибудь старинную монографию, автор которой уже давно канул в Лету. Ибо юный Фольквардссон прекрасно понимал, что за прошедшие столетия многие знания оказались утеряны, и было заново совершено немало открытий, не признанных в свое время и забытых за ненадобностью. Немалый интерес у равенкловца вызывала сама история того или иного открытия: как к нему можно было прийти, имея тогдашний арсенал знаний и средств, для чего в то время применяли это зелье, как его модифицировали в последствии, и где применяют теперь. Провести синтез очередного заинтересовавшего его зелья — проверить и методику, и собственные силы — без вопросов. Ассбьорн поистине наслаждался самим процессом приготовления, он словно чувствовал зелье и потому мог даже, не заглядывая лишний раз в рецепт, перемешать зелье в нужный момент и нужное число раз, добавить необходимый на данной стадии ингредиент. Казалось бы, любой нормальный преподаватель должен просто гордиться таким студентом и постараться взять к себе в ученики. Любой, но не профессор Снейп.
 
 -   Время вышло! — скомандовал Снейп. — Всем перелить сваренные зелья в колбы и подписать. Зелья без этикеток не принимаются!
   Студенты спешно зашуршали, туша огонь под котлами и убирая свои рабочие места. Снейп с брезгливостью посмотрел на варево Поттера и Уизли, которое в очередной раз взорвалось и растеклось по парте вонючей фиолетовой жижей, не удостоил внимания зелье Грейнджер и Визерхоффа, испытывая немалое внутреннее удовлетворение оттого, какой разочарованной и обиженной выглядела гриффиндорская всезнайка. Шенбрюнн и Кайнер — как всегда идеально. То же можно сказать о Нотте и Гринграсс. А вот Малфой и Паркинсон его совершенно не порадовали — как и многие слизеринцы, они еще задолго до школы начали обучаться зельеварению и потому просто обязаны были сварить такое простое зелье хотя бы на "В". Впрочем, у профессора Снейпа, как известно, существовали свои собственные стандарты знаний и умений. Боунс и Миллер — похоже на правду. Корнер и Фольквардссон... Фольквардссон — новая головная боль Северуса Снейпа. Наглый равенкловец, который покусился на его, Снейпа, собственность, в которую тот немало вложился, не меньше, чем в свое время в Лили... Тем не менее, Ассбьорн Фольквардссон упорно не хотел вписываться в образ Джеймса Поттера — позера, искателя приключений и покорителей женских сердец. Мало того, он весьма основательно готовился к каждому уроку, он проявлял искренний интерес к предмету, но, что хуже всего, в равенкловце действительно произрастал талант к зельеварению, и декан Слизерина не мог не признать этого.
   Цепляясь за собственные шоры, Мастер зелий стремился подловить юношу на малейшей оплошности, чтобы снова доказать самому себе, какой тот самодовольный фанфаронистый кретин. Он заваливал бывшего студента Дурмстранга кучей дополнительных вопросов, большинство из которых выходило далеко за рамки школьной программы, и, что хуже всего, мальчишка отвечал. Подробно и четко, но, что самое удивительное, абсолютно верно.С ним мог бы сравниться разве что Шенбрюнн, наследник династии зельеаваров, не говоря уже о гриффиндорке Грейнджер, которая большинство прочитанных Фольквардссоном книг просто побоялась бы взять в руки или же немедленно сожгла. Пожалуй, больше никто из преподавателей Хогвартса не мог похвастаться тем, как много студенты прочитывают к их урокам. Статьи из научных журналов, редкие монографии, древние трактаты, которые невероятно трудно найти. Снейп даже невольно начинал гордиться равенкловцем, но тут же душил в себе это чувство, стоило ему осознать его.
 
   Декан Слизерина, сам не зная, почему, и не задумываясь об этом, изо всех сил старался разозлить равенкловца, вывести его из себя, заставить совершить какую-нибудь глупость, но тот, к несчастью, стойко выдерживал все его язвительные комментарии, смехотворные крупицы баллов, которые весь вороний факультет просто считал оскорблением, прожигающий насквозь снисходительный взгляд, который Фольквардссон возвращал ему сторицей, добавив туда немало презрения и льда. В конце концов, профессор опустился до мелкой слизеринской пакости и решил подбросить в котел равенкловца иглы дикобраза, которые, как известно, вступали в неконтролируемую экзотермическую реакцию с большинством компонентов, что, как правило, заканчивалось взрывом. Не то, чтобы Снейпу нужен был очередной расплавленный котел и ошметки зелья, разбросанные по всем имеющимся в практикуме поверхностям, но так он однозначно указал бы зарвавшемуся студенту его место, и тот не смел бы ему возразить. Но и здесь профессора зельеварения ждала неудача: равенкловец отгородил свой котел защитным барьером с эффектом отталкивающего заклинания, так что Северусу Снейпу пришлось в результате испытать сомнительное удовольствие в виде лежания на холодном каменном полу, о который он очень некстати приложился головой. Но, что хуже всего, рука, сжимавшие иглы несчастного животного из семейства насекомоядных, предательски расслабилась, и всем сразу стало очевидно корыстное намерение всеми нелюбимого профессора.
   Уже через пару часов об инциденте, случившемся на уроке зельеварения у седьмого курса, знала чуть ли не вся школа. Ученики в большинстве своем смотрели на него с брезгливостью и презрением, мол, всегда знали, какой ты мерзкий ублюдок, а теперь еще и убедились в этом. А вот реакция учителей разделилась: Минерва, как истинная гриффиндорка и поборница справедливости, естественно, осудила своего коллегу, не забыв упомянуть при этом, что "только глупая ненависть к Гарри и Рону, наверное, и мешала мальчикам нормально успевать по его предмету", Помона поддержала Минерву; Дамблдор невозмутимо улыбался и, поглощая свои любимые лимонные дольки, говорил, что Северусу просто "необходимо научиться спокойно относиться к шуткам, иначе жизнь будет невыносимо пресной", а Флитвик наотрез отказался назначать отработку своему студенту, мотивировав тем, что декан Слизерина "сам спровоцировал ситуацию, из-за которой в итоге пострадала его репутация, в то время как мистер Фольквардссон, зная отношение к себе преподавателя, просто защищался." При этом в глазах обычно веселого и добродушного декана Равенкло не плясали задорные искорки, и губы не растягивались в снисходительной улыбке. Сейчас он являл собой истинного потомка гоблинов, которого лучше не злить.
   Но и на этом злоключения слизеринского профессора не закончились. Противные оболтусы-студенты не поленились таки откопать в библиотеке заклинание, создававшее силовое поле, и теперь все вместе отгораживались от Мастера  зелий защитным полукругом, не стесняясь шептаться прямо у него за спиной, обсуждая его недавний прокол, в то время как сам Снейп, на чем свет стоит, костерил Фольквардссона, от которого головной боли не меньше, чем от золотого и всеми любимого Поттера. Мало того, Северус не мог отыграться на письменных работах равенкловца, с чистой совестью влепив ему "Тролля", как недавно Грейнджер, и дело было вовсе не в том, что эссе были написаны идеально и потому не могли быть оценены меньше, чем на "Превосходно". Просто декан Слизерина знал, что его коллега и, по совместительству, декан вороньего факультета Филеас Флитвик каждый день просматривает классный журнал и ни за что не поверит в то, что один из его студентов, которые занимается не меньше всех своих одноклассников вместе взятых, посмел так позорно провалиться. И теперь Северус Снейп ждал подходящего момента, чтобы отомстить дерзкому равенкловцу.
 
    Минут через пять все зелья разной степени качества и готовности стояли перед профессором на столе, котлы были вычищены, и инструменты и лишние ингредиенты убраны по местам. Студенты в ожидании уставились на преподавателя, не зная, чего от него ждать на этот раз. 
-   Сегодня вы варили зелье "Sanguis Ebulliens" (3), — заговорил Снейп бархатным голосом. — Кто из вас может перечислить его основные физические свойства и вызываемые симптомы?
   Шенбрюнн, Кайнер, Нотт, Малфой, Забини, Миллер, Боунс, Грейнджер и четверка равенкловцев — Мерлин, как все предсказуемо. Подняли руки только те, кто специально готовился к уроку. И это после получасового допроса "Фольквардссона"!
-   Мисс Миллер, вы, кажется собираетесь стать колдомедиком? — сказал профессор с нотками скепсиса в голосе, удостоив хаффлпаффку презрительным взглядом.
-   Д-да, сэр, — запнулась девушка, уставившись в пол, однако тут же подняла глаза и заговорила уже более уверенно, — зелье "Sanguis Ebulliens" — легкая темно-зеленая жидкость, прозрачная на просвет, без вкуса и запаха... Является одним из наиболее сильных и быстродействующих ядов, ибо приводит к моментальному подъему температуры и, как следствие, денатурации гемоглобина. Помимо повышения температуры, данное зелье вызывает также сильную одышку, слабость, головную боль, тошноту, наружные и внутренние кровотечения, тремор, судороги... — Миллер выдохнула и вновь посмотрела на профессора. — Противоядие необходимо ввести в течение пяти минут. Безоар бессилен против данного зелья. В состав противоядия "Sanguis Tranquillus" (4) входят...
-   Достаточно, мисс Миллер, — резко оборвал ее Снейп. — Сейчас мы на практике убедимся, правду ли вы говорите... — и поставил на стол клетку с гигантской серой крысой.
   Потемневшие глаза девчонки широко распахнулись, рот судорожно схватил воздух, а сама она резко отшатнулась назад, наткнувшись на стол, за которым сидел МакМиллан. Типичная хаффлпаффка.
 -   То, что вы говорите, недопустимо! — воскликнула Гермиона Грейнджер, главная поборница справедливости и защитница всех угнетенных. — Это негуманно — испытывать зелья на животных, тем более на глазах у всех!
-   Очевидно, вы, мисс Грейнджер, предлагаете испытать его на вас? — тем же вкрадчивым голосом произнес декан Слизерина, откупорив колбу с надписью "Schönbrünn" и поднес ее к лицу гриффиндорки, на котором читался теперь явный страх.
-   Я не позволю вам использовать использовать зелье моего друга на других учениках! — встал на защиту своей одноклассницы Визерхофф, его серые глаза пылали гневом, а ладони изо всей силы упирались в столешницу, что, казалось еще чуть-чуть, и она сломается.
-   Ты, сальноволосый ублюдок, ничего не сделаешь с нашей Гермионой! Ясно?! — крикнул со своего места Уизли, лицо которого было красным, как помидор.
-   Только смейте тронуть ее, профессор! — сквозь зубы прошептал Поттер, готовя на всякий случай волшебную палочку: ему было неважно, что его могут исключить за нападение на преподавателя, главное, чтобы его подруга была цела и невредима.
   Однако злобный профессор все слышал.
-   Мистер Поттер, мистер Уизли, по двадцать баллов с каждого за оскорбление преподавателя, — как ни в чем не бывало, сказал Снейп.
-   Профессор, я не позволю вам испытывать этот яд на ком-либо! — в голосе и выражении лица Шенбрюнна весьма странным образом переплетались холод и гнев, а крепко зажатая в руке палочка была направлена на колбу с зельем.
   Декана Слизерина удивило подобное "гриффиндорское" поведение его подопечного: чтобы Карл Шенбрюнн, образец для подражания многим, посмел открыто перечить преподавателю, да еще готов был распрощаться с собственно сваренным зельем и оценкой "Превосходно"... Видимо, он хорошо ударился головой, или Кайнер опоила его Амортенцией.
-   О, мистер Шенбрюнн, — интонации Мастера зелий стали наигранно-снисходительными, — вы, наверное, боитесь, что вас обвинят в продолжении деятельности Гриндевальда. Что ж, тогда, я думаю, следует опробовать зелье на ком-нибудь из ваших, — лица всех подростков вытянулись в страхе и недоумении. — Я думаю, мисс Кайнер нам идеально подойдет, — грубо схватил опешившую девушку за плечо и вытолкнул на середину класса. — Магглорожденная, которая не нужна даже своим родителям-магглам, — сказал он с презрением, отметив параллельно горящие предвкушением лица своих змеек. — За которую не поручился даже куратор Геннинген, за которую никто не несет ответственности, полусквиб, которая никому не нужна...
   И он знал, что девчонка с ним полностью согласна.
-   Вы ведь этого не сделаете, профессор? — с опаской и слабой надеждой в голосе спросила Грейнджер.
-   Нет, нет... — качая головой, повторяла Сьюзен Боунс.
-   Профессор Снейп, вы хотите сказать, что, как декан, не несете ответственности за здоровье и безопасность фрейлейн Кайнер? — в голосе Шенбрюнна сквозили одновременно удивление, страх и требование немедленно прекратить эту дешевую комедию.
-   А разве вы не знаете, мистер Шенбрюнн, что мисс Кайнер вообще не должна была учиться на факультете Слизерин? — с презрением поинтересовался Снейп, продолжая сжимать плечо девчонки, чтобы она не вырвалась. — Десять баллов со Слизерина за сомнение в действиях преподавателя.
   Теперь для всех настал черед удивляться: и слизеринцы, и не-слизеринцы единогласно сошлись во мнении, что это беспрецедентный случай, когда Северус Снейп снял баллы со своего факультета. В остальном же мнения разделились. Так, авторитет Шенбрюнна незначительно возрос в сознании не-слизеринцев и немало упал в таковом у слизеринцев.
  Профессор же, не теряя времени, поднес колбу к губам студентки, и та взяла ее обеими руками.
-   *Glauben Sie wirklich wollen, es zu trinken?* /Вы серьезно собираетесь это пить?!/ — Шенбрюнн даже не пытался скрыть ужаса в своих мыслях.
-   *Ja... Professor sagt die Wahrheit...* /нем. Да... Профессор говорит правду.../ — так же мысленно ответила девушка и коснулась колбы губами, внутри содрогаясь от ужаса.
-   Я выпью зелье! — громко сказал Фольквардссон и, перепрыгнув через парту, выхватил из рук девушки колбу и залпом опрокинул в себя.
   Весь класс затаил дыхание, совершенно позабыв о том, что оставшееся до конца урока время уже истекло, однако в подземельях звон колокола почти не был слышен. Несмотря на явную антигуманности эксперимента, большинству учеников было жутко интересно, что же произойдет дальше. Первую минут ничего необычного не происходило, однако вскоре Ассбьорн начал тяжело дышать, лицо покраснело, а на лбу высыпал холодный пот.
   До убийства директора Каркарова в 1996-м в Дурмстранге преподавал зельеварение известный Мастер Теодор Вернер, известный своими эффективными, но весьма жестокими мерами преподавания. В его стиле было опоить подопытного, особенно ранее провинившегося в чем-либо студента каким-нибудь ядом, хорошо еще, если качественным, в то время как все остальные должны были вовремя сварить антидот. Если же яд был слишком быстрым, как, например, "Sanguis Ebulliens", то противоядие, как правило, готовили заранее: безоар, как уже верно заметила фрекен Миллер, нейтрализует далеко не все яды. В некоторых случаях он поил неизвестным зельем и по симптомам подопытного заставлял догадаться, что это был за яд, и дать соответствующее противоядие. Нередко Вернер добавлял яд в еду во время трапез, и задачей студентов было его определить, так что в Дурмстранге считалось привычной практикой водить над едой всякими артефактами, определяющими нежелательные примеси, или же проводить качественные реакции прямо за обеденным столом. Поэтому Ассбьорну Фольквардссону не показалась ничего удивительного в желании профессора Снейпа провести подобный эксперимент, однако было одно "но": в Дурмстранге яды пили обычно парни, девушки же — крайне редко и то наименее опасные. И дело было вовсе не в их количестве. Здесь же в качестве подопытного кролика была выбрана Анна Кайнер, девушка, которая ему нравилась, и по отношению которой он не хотел бы допустить причинение какого-либо вреда.
   Дышать, казалось, было невозможно, голову словно стянуло жестким и узким обручем, изображение перед глазами плыло и появлялось в каких-то ярких неестественных цветах, все вокруг полыхало огнем... Ноги равенкловца подкосились, и он завалился на стоявшую рядом с ним девушку. Анна осторожно усадила Фольквардссона на пол, позволив опереться на себя, и метнула отчаянный, полный мольбы взгляд в сторону его одноклассников. Корнер, Бут и Голдстейн тут же зашуршали в поисках противоядия, но было тщетно: студенты Хогвартса не имели за собой привычки оставлять себе излишки зелий, колбы же, оставленная Фольквардссоном, куда-то исчезла. Все трое были удивлены и шокированы одновременно. Им, как и всем остальным студентам, не оставалось ничего, кроме как посочувствовать. Анна же пребывала в отчаянии: у нее на руках умирал человек, а она ничем не могла помочь. Это не проклятие, которое можно вылечить несколькими взмахами палочки — а ведь ей до сих пор страшно было вспоминать Карла, исполосованного "Sectumsempra". Но Карл вроде бы не уничтожил все излишки...
-   *Karl!.. Mein Gegengift!.. Rasch!..* /нем. Карл!.. Мое противоядие!.. Быстро!/ — девушка с надеждой посмотрела на своего одноклассника, который, впрочем, сам догадался, что надо делать.
   Несколько секунд, и к потрескавшимся губам равенкловца приложили колбу с темной неопределенного вкуса холодящей жидкостью. Не прошло и полминуты, как жар отпустил парня, и прекратилась дрожь. Ученики в классе затаили дыхание, моля Бога, Мерлина и прочие Высшие силы, чтобы несчастный подопытный выжил. Большинство здесь присутствующих были в сознании своем почти еще дети, и потому никогда не задумывались о смерти, как таковой, ведь это будет еще нескоро, далеко, в старости, и потому им было тяжело принять то, что смерть может прийти так быстро и неожиданно. И потому никто не хотел, чтобы Фольквардссон умер у них на глазах, так быстро и внезапно, в то время как никто из не может помочь. Что же касается самого профессора, то он, подобно одному из своих студентов, также пребывал в лежачем положении на холодном полу, пристукнутый несколькими "Impedimenta" и "Expelle Arma".
   Глаза, едва открывшись, поначалу различили лишь огромное светлое пятно на темном фоне, которое, по мере того, как прояснялось зрение, постепенно приобретало знакомые цвета и очертания, превращаясь в милое сердцу лицо, уставшее и обрадованное. Неловко подняв руку, дотронулся до ее щеки, провел пальцем по губам.
-   Anna... — лицо юноши расплылось в блаженной улыбке, а глаза засияли, отражая свет факелов.
-   Ja... Karl hat geschaffen... /нем. Да... Карл успел.../ — ответила девушка улыбнувшись, продолжая ударживать своего однокурсника за плечи.
   Фольквардссон пожал руку своему спасителю, благодарно улыбнувшись в ответ и даже смог встать самостоятельно — действие яда уже почти сошло на нет. О появившемся же по его безрассудству долгу жизни он пока даже не думал, занятый мыслями совершенно другого характера. Что же касается Карла Шенбрюнна, то он, хотя осознавал, что только что спас человеку жизнь, не считал это чем-то выдающимся — это было против его правил: оставить человека умирать, имея возможность помочь ему, и потому смерть Фольквардссона, скорее всего, легла бы тяжелым камнем в его душе, тем более что он лично знал этого человека и имел с ним некое подобие дружбы. Но была еще одна причина, второстепенная, но от этого немаловажная, почему он так поступил, ибо, в некоторой степени, как ему нашептывал лукавый внутренний голос, смерть Фольквардссона была ему выгодна, т.к. тогда не пришлось бы делить девчонку. Делить девчонку... Кайнер уже идет, опустив голову и едва передвигая ноги, провалившись в свои тяжелые мысли, наверняка обвиняя себя в том, что это она виновата в том, что Фольквардссон чуть не умер. Она даже не допускает, что она не вправе отвечать за поступки абсолютно всех людей, тем более что Фольквардссон в данном случае повел себя, как идиот. Да и сама взялась за старое и захотела отравиться. Однако сейчас это неважно. Важно лишь то, что если бы Ассбьорн действительно умер, то Анна либо наложила бы на себя руки от безысходнсти и чувства вины, либо достала бы его, Карла, своими бесконечными истериками, и наследника рода Шенбрюннов обе эти перспективы не радовали в одинаковой степени.
 
 В гостиной Равенкло, несколько часов спустя...
-   Ассбьорн, ты уже идешь спать? — удивился Голдстейн, выглянув из-за книги: в Равенкло уже привыкли, что бывший дурмстранговец допоздна сидит с какими-то книгами, не переставая удивляться при этом, как он может так мало спать.
-   Как ты знаешь, у меня был сегодня тяжелый день... — устало произнес Фольквардссон, облокотившись на перила. — А мне сегодня еще боевую магию у вас вести.
-   Снова Снейп? — предположил Голдстейн.
-   Да... он добился таки для меня отработки, — Ассбьорн даже сам удивился, чего это его потянуло на откровенность. — А профессор Флитвик в этот раз не стал возражать, мотивировав тем, что я совершил глупый поступок... — парень грустно улыбнулся. — Хотя, наверное, вся школа теперь считает так же... — и посмотрел на окно, в котором отражались лучи еще яркого, но уже катящегося к горизонту солнца. 
 
-   А Кайнер... — Голдстейн был в курсе, что Фольквардссон терпеть не мог, когда кто-либо критиковал даму его сердца, однако сейчас он пребывал явно не в лучшем настроении для того, чтобы спорить и, тем более, демонстрировать свою опасность и силу, — она действительно бы выпила зелье, если бы ты не сделал это за нее?
-   Не знаю, Энтони, не знаю... — юноша покачал головой, всем своим видом показывая, что если к нему больше нет вопросов, то он пойдет спать. — В любом случае, она уже этого не сделала...
   Голдстейн хотел озвучить что-то вроде "Да эта Кайнер вообще сумасшедшая", но вовремя передумал.
-   А Шенбрюнн... он вроде все время ходит с ней, она ему вроде тоже небезразлична... но он не стал пить за нее зелье, хотя явно готов был профессору голову снести.
-   Знаешь, Энтони, — Ассбьорн небрежно присел на перила, положив руки в карманы, — меня профессор Снейп тоже спрашивал об этом, правда, в несколько ином ключе, но я отвечу тебе то же, что и ему: я думаю, Карл Шенбрюнн до последнего надеялся, что у их декана еще осталась совесть.
-   И?.. — глаза Голдстейна стали по пять галлеонов, вызвав невольную улыбку у его собеседника: надо было обладать огромной смелостью и безрассудством одновременно, чтобы так дерзить декану Слизерина, один взгляд которого заставлял голову втянуться в плечи или засунуться в песок.
 
-   Тридцать баллов штрафа... я думаю, на большее он бы не решился, иначе бы наш декан полностью со мной согласился, — теперь настал черед улыбаться у обоих студентов сразу.
-   Знаешь, Ассбьорн, я часто тебя не могу понять, — принялся рассуждать Энтони, когда юмор от шутки сошел на нет, — ты обычно ведешь себя, как типичный слизеринец: гордый, замкнутый, мстительный, можешь спокойно полить человека грязью, если он тебе не нравится, но временами в тебе прорывается настоящий гриффндорец: защищаешь эту Лавгуд от шуток ее одноклассников, готов любому перегрызть горло за Кайнер и сегодня за нее даже зелье пил. Как только волшебную Шляпу не разорвало на куски?
-   Я думаю, Энтони, ты понимаешь, что человек многогранен и не состоит лишь из тех качеств, которые присущи какому-то одному факультету, иначе был бы, мягко говоря, неполноценным. Другое дело, что, на мой взгляд, факультет, если студент учится на нем с первого курса и не обладает какими-то определенными установками и целями, что довольно часто бывает в одиннадцать лет, начинает сильно влиять на характер своего питомца, способствуя выработке или внешнему изображению одних качеств и погашению других. Если не ошибаюсь, маггловский психолог Карл Юнг назвал это "коллективным бессознательным". А вообще, если честно, Шляпа Основателей мне только Хаффлпафф не предлагала, — сказал Фольквардссон, улыбнувшись.
 
 Ретроспектива...
-   О, молодой человек, у вас присутствует безусловная тяга к знаниям, — раздался в голове юноши хриплый голос древнего артефакта, — ваш ум принадлежит ученому...
   Значит, Равенкло, — подумал про себя Фольквардссон, и его это более, чем устраивало, однако шляпа Годрика решила его еще немного помучить перед тем, как окончательно распределить.
-   Но еще в вас много храбрости и благородства, вы терпеть не можете несправедливость и, не раздумывая, кинетесь спасать тех, кто дорог вам, что безусловно указывает вашу принадлежность к Гриффиндору.
-   Нет!
-   Подумайте хорошо, молодой человек. Быть гриффиндорцем — значит бороться на стороне Добра и Света. Факультету Годрика в столь непростое время нужны такие сильные личности, как вы...
-   Нет!
   Ибо, Ассбьорн Фольквардссон, хотя безусловно признавал в себе немало качеств львиного факультета, испытывал к нему немалое недоверие, равно как и к одному его выпускнику, занимавшему ныне директорское кресло или, правильнее сказать, трон. В то время Хогвартс, как мультикультурная школа, казался Ассбьорну единственной альтернативой Дурмстрангу, на руках не было достаточного количества информации, чтобы сделать однозначные и достоверные выводы. Кроме того, жизнь диктовала свои требования и предъявляла куда более важные проблемы, чем выбор новой школы. Однако Ассбьорн считал себя достаточно взрослым, чтобы не верить свято всему написанному в книгах, тем более, исторического характера, и потому бурные восторги автора по поводу факультета Гриффиндор, которому была посвящена половина новой "Истории Хогвартса", которую он заказал совиной почтой во "Флориш и Блоттс", а также деятельности директора Дамблдора, которому была посвящена половина книги, вызвали у молодого человека не восторг, как предполагалось, а, наоборот, желание оказаться подальше от львиного факультета в целом и директора Дамблдора в частности. Не внушал Фольквардссону доверия и уважения тот человек, который одни свои титулы расписывает на целых четыре строчки, и котором на протяжении пятидесяти страниц лилась вода о том, какой он хороший и замечательный. Но при этом не рассказывалось ни о его собственных достижениях в области трансфигурации, но о его учениках, которые выпустились бы с факультета Гриффиндор и успели как-то прославиться. При этом довольно много места было посвящено его борьбе с Гриндевальдом и неким "Тем-кого-нельзя-называть", известным как второй Темный Лорд. Создавалось впечатление, что вся "История Хогвартса" — эта большая агитационная речь в поддержку Дамблдора и его идей, и что основная его деятельность — это не директорство и улучшение качества образования, а плетение политических интриг, а в Гриффиндоре он набирает своих потенциальных сторонников. А разговор со Шляпой окончательно укрепил желание юноши не идти во львятник, под крылышко милого директора. "... не раздумывая, кинетесь спасать тех, кто дорог вам..." — это сделает любой здравомыслящий человек, в ком есть совесть. "Факультету Годрика в столь непростое время нужны такие сильные личности, как вы..." — а вот это уже похоже на намерение использовать, а Ассбьорн Фольквардссон не имел ни малейшего желания погибать смертью храбрых во имя призрачных идей добра. Единственные же, кому он что-то должен, — это его семья.
-   Долг перед Родом, процветание Рода... — казалось, Шляпа задумалась, — ваши ценности типичны для любого чистокровного волшебника, воспитанного в старых традициях. Вы амбициозны и целеустремленны, замкнуты и самодостаточны, вы уважаете Темные Искусства и сами являетесь темным магом — Салазар Слизерин мог бы гордиться таким питомцем, как вы. В Слизерине вы бы заслуженно пользовались уважением и сумели добиться бы добиться всего того, о чем пока смеете лишь мечтать... — старая тряпка рассмеялась.
-   Нет, — уже спокойнее ответил Ассбьорн.
   О Слизерине в "Истории Хогвартса" Хогвартса было написано катастрофически мало и, по большей части, в негативном ключе, так, чтобы сразу отбить у юного читателя желание знакомиться со змеями, которые все поголовно будущие темные маги. Немало его по этому вопросу просветил профессор ТИ/ЗОТИ Йорген Ринквист, достаточно внимательно следивший за событиями, происходящими на Туманном Альбионе, насколько это было возможно из-за моря, и даже получивший в свое время предложение стать Пожирателем Смерти, от которого он, естественно, отказался, не желая быть клейменным рабом помешанного на чистоте крови самозванца, родословная которого вызывала большие сомнения. Таким образом, пусть в Слизерине не было прямого контроля сверху, стоило опасаться давления со стороны одноклассников и навязчивых предложений вступить в ряды Пожирателей, а также всяких коллективных пакостей в случае отказа. Мазохизмом Ассбьорн Фольквардссон не страдал, Пожирателем становиться не хотел, поэтому Слизерин также отпадал.
-   Уверены? — спросила Шляпа.
-   Да, — твердо ответил Фольквардссон. — Можно только вас спросить об одном: вы действительно наделены разумом, или это все происходит в моей голове, и вы являетесь лишь проводников от сознания к подсознанию? — в мыслях юноши чувствовался неподдельный исследовательский интерес.
-   Хм... — задумался древний артефакт, после чего проорал на весь Большой Зал: — РАВЕНКЛО!
Конец ретроспективы.
 
    А пока двое студентов вороньего факультета делились друг с другом своими мыслями, профессор зельварения Северус Снейп, наворачивающий круги у себя в комнате в подземельях, мысленно проклинал Мерлина, Моргану и части их гардероба, несносную девчонку Кайнер, свалившуюся ему на голову, остолопа Фольквардссона, решившего сыграть в благородство, идиота Поттера, из-за которого вообще была затеяна вся эта дурацкая игра, Темного Лорда и своих коллег по цеху, перед которыми он вынужден был играть, и своего наставника, который в свое время помог сохранить свободу и не сломаться под грузом обстоятельств. Именно Альбус Дамблдор решил устроить весь этот театр абсурда, в котором отвел ему, Северусу Снейпу, самую главную, самую сложную и самую дурацкую роль. Пожалуй, если бы Мастер Зелий решил навестить маггловский мир, да еще переместить во времени лет на десять-пятнадцать вперед, то Альбус в его понимании однозначно бы жевал поп-корн, нет, лимонные дольки в виде поп-корна, внимательно следя за разворачивающимся на экране действом, периодически внося туда свои поправки.
 
 Ретроспектива...
-   Северус, мальчик мой, как дела у тебя на факультете? — поинтересовался Дамблдор, откинувшись на спинку кресла и поглаживая свою длинную белую бороду.
-   Все спокойно, Альбус, — бесстрастным голосом ответил декан Слизерина, — в отличие от ваших дражайших гриффиндорцев, — надавил, — мои змейки не выносят выяснение отношений за пределы общей гостиной, а сейчас, благодаря вам, у них слишком мало времени, чтобы затевать какую-либо смуту.
   Северуса удивила подобная заинтересованность директора его факультетом, ведь обычно он не обращает ни на кого внимания, кроме своих любимых львят, и это настораживало. Какие у Дамблдора есть виды на слизеринцев. Да, далеко не все змейки разделяют идеи Темного Лорда целиком и полностью, есть те, которые не хотят принимать Метку. Дамблдор что, хочет переманить их к себе посредством его, Северуса? Слишком опасная и рискованная идея, Альбус. Ставки слишком велики, и в случае провала под угрозой окажется и моя деятельность шпиона, и жизни этих ребят. Это чистой воды безумие — лезть в чужой Дом со строгими правилами и традициями только для того, чтобы распространить и на его обитателей свое влияние.
-   Лимонную дольку, Северус? Не хочешь? А зря — сегодня с добавкой имбиря... У-у-у-м, — директор кинул себе в рот очередную порцию сладостей и, посмаковав их несколько минут, вернулся к делу. — Помнится на твоем факультете учится магглорожденная. Как к ней относятся одноклассники?
   Северусу не нравился, совсем не нравился интерес Дамблдора к его протеже, но, тем не менее, он ответил совершенно будничным тоном:
-    Не могу сказать, что ее присутствие в Слизерине их обрадовало. Одни ее просто игнорируют, другие ограничиваются мелкими оскорблениями. К тому, же, как я уже сказал, мои змейки сейчас слишком заняты, чтобы заниматься выяснением отношений, а Кайнер зарабатывает много баллов для факультета и выполняет свою часть работы достаточно хорошо, чтобы не вызывать нарекания со стороны старост. Это несколько улучшило отношение к ней других учеников.
-   Скажи, Северус, а как ты сам к ней относишься? — умудренный годами старец сцепил руки замком и принял самый, что ни на есть, участвующий вид, как бы говорящий: если что я тебя пойму и помогу.
-   Как я уже заметил, Альбус, — в голосе Снейпа чувствовалось раздражение, — мисс Кайнер зарабатывает много баллов на уроках, прекрасно успевает по школьной программе, соблюдает правила внутреннего распорядка и трудится на благо факультета, так что мое отношение к ней пока только положительное.
-   Это не годится, Северус, — не терпящим возражений тоном сказал директор. — Дети Пожирателей наверняка заметили твое лояльное к ней отношение, о чем немедленно напишут родителям, те доложат Тому, а Том начнет подозревать тебя в предательстве, — цепочка Дамблдора выглядела логичной и не лишенной здравого смысла, — и тогда твоя деятельность шпиона может быть поставлена под угрозу, в то время как нами сделано еще далеко не все для победы над силами зла, — строго добавил он и, приподняв свою пурпурную мантию, расшитую золотыми узорами, направился к насесту с Фоуксом, который, в ответ на ласки своего хозяина, лишь ущипнул его за палец, на что старик лишь добродушно рассмеялся. — Удивительные создания, фениксы... — с любовью и заботой смотрел он на своего фамилиара. — В любом случае, Северус, — взгляд директора вновь обрел ясность и твердость, — ты должен исключить любые факторы, которые заставили бы детей Пожирателей Смерти и, следовательно, Тома, сомневаться в твоей лояльности им, и потому ты должен проявить соответствующее отношение к единственной магглорожденной на факультете и позорящей его своим происхождением, чтобы никто больше не смел сомневаться в твоей верности. Я говорю не о простых мелких оскорблениях или дополнительных отработках, но о значительно более серьезных санкциях.
-   Но, Альбус... — декан Слизерина даже не пытался скрыть удивления, — за девчонку тут же заступится ее друг Шенбрюнн, а его поддержит вся остальная немецкая делегация, и, как следствие, представители других факультетов. Немцы напишут родителям, те — в свое Министерство, и к нам могут нагрянуть с проверками. Это может обернуться для нас международным скандалом, — Снейп был предельно серьезен. 
-   Так нужно для победы, мальчик мой, — снисходительно ответил Дамблдор, как будто объяснял глупому ребенку простые истины, — в немцев можно будет легко заткнуть. Достаточно лишь напомнить им о Гриндевальде и холокосте, — и, лукаво улыбнувшись, закинул в рот очередную лимонную дольку.
Конец ретроспективы.
   
   Альбус, Альбус, все у вас для общего блага, все для победы, но задумывались ли вы когда-нибудь, скольким вы портите жизнь, калечите души, даже если эти люди не имеют никакого отношения к нашей войне, если они случайно попали в эпицентр событий? Все должно приносить пользу, а от лишнего необходимо избавляться — так? Ставки и так становятся все более высокими, подобно тому, как время бежит, не умаляя шаг, с каждым разом ему приходится все более качественно играть свою роль, захватывая с собой все больше людей под беспощадное колесо Судьбы. Роль которую он ненавидит, но без которой уже не представляет жизни. Иногда профессор зельеварения и двойной шпион задумывался о том, а не стоит ли ему бросить все к Мордредовой бабушке и свалить куда-нибудь за границу, подальше от Темного Лорда и Дамблдора с Поттером в придачу, где он не был бы никому ничего должен и просто занимался бы зельеварением. И в очередной раз отвечал себе: нет! Он обещал Лили, что позаботится о ее сыне, который, к несчастью оказался Поттеровым отродьем, обещал Альбусу, что позаботится о мальчишке и доведет до победного конца. И лишь слабая надежда, что где-то вдалеке забрезжит свет, и снова наступят мирные времена, пусть его к тому времени не будет в живых, заставляла Северуса идти дальше, пусть даже через силу.
 
 
 
 
* * *

   Хаффлпафф не считался сколько-нибудь престижным и успевающим факультетом Хогвартса, ибо, как считали многие, здесь учатся полные посредственности: дураки, бесталанные и вообще все те, кто не подошел остальным трем факультетам. Здесь не гнались за почестями, славой и кубком школы. Здесь не правили смельчаки и герои, как в Гриффиндоре, честолюбцы и хитрецы, как в Слизерине или ботаники-вундеркинды, как в Равенкло. Ибо в цене здесь были совсем иные добродетели.
Верность — вы все здесь один дом, одна семья. Вы — части единого целого: выпадет один кирпичик, и сломается вся стена.
Честность — будьте честны друг с другом и с собой. Всегда выполняйте обещанное. Тот, кто лжет и скрывает — не доверяет своему Дому, а, значит, и дом не может доверять ему. Честность — первый залог верности.
Дружба — вы все одна семья, один дом, то, где вас всегда будут ждать, где вас примут, каким вы бы ни были. Здесь вместе делят радость и горе, здесь нет равнодушных и одиноких, никто не остается в стороне. Дружба — второй залог верности.
Взаимопомощь — не оставляйте друг друга наедине со своими проблемами, будь то, учеба, отношения со сверстниками или адаптация к новому миру, новым условиям жизни. Берите под опеку младшекурсников и магглорожденных — они более всех нуждаются в защите. Помогли вы — помогут и вам. Стучите — и отворят вам. Взаимопомощь — третий залог верности.
… Стены из бежевого камня, обшитые панелями из дуба и ореха, казалось, отражали солнечное тепло. Окна здесь высоко, почти под потолком, ибо общежитие Хаффлпаффа располагается в полуподвале, но свет проникает сюда в любое время дня. Потолок здесь не высокий, как в Большом зале, но и не давит, как в Слизеринских подземельях, он просто как в любом обычном доме.
Гостиная заставлена разномастными столами, пуфиками, диванами и креслами и желто-коричневой гамме — так, чтобы все вместе могли учить уроки или просто собраться и поговорить компанией. На стенах висят картины и гобелены в черно-золотых цветах, изображающие пейзажи и натюрморты. В гостиной Хаффлпаффа тепло и уютно. На полках в горшках стоят многочисленные растения, придающие комнате немалую оживленность, за ними ухаживают все ученики. Это своеобразный символ жизни, напоминание того, что это бесценный дар, который есть у каждого независимо оттого, кем он родился, то, что выравнивает всех вместе. В одну из стенных ниш помещен резной книжный шкаф с застекленными дверцами — своеобразная хаффлпаффская библиотека: школьные учебники по большинству посещаемых предметов и художественная литература, в основном маггловская, которую многие поколения студентов собирали буквально по крупицам.
В другом углублении сооружен алтарь. На деревянной полке стоит фотография красивого юноши с заразительной улыбкой и добрыми глазами, перевязанная черной траурной лентой. Внизу подписаны старинные латинские стихи:
Vita nostra brevis est, breve finietur.
Mors venit velociter,
rapit nos atrociter,
 
nemini parcetur.(5)
Он умер еще совсем молодым, даже не успев закончить школу. В Хаффлпаффе свято чтят память Седрика Диггори — верного, честного, отзывчивого человека и просто хорошего парня. Около его фотографии постоянно горят свечи, и каждое утро кто-то приносит свежие цветы. И каждый год здесь отмечают день его рождения и день его смерти.
Напротив входа располагается больший мраморный камин, способный согреть гостиную даже в самые лютые морозы, а над ним, в тяжелой позолоченной раме, висит портрет моложавой, слегка упитанной женщины в средневековом зеленом платье с рыжими волосами, заплетенными в толстые косы. Это Хельга Хаффлпафф — основательница и покровительница барсучьего факультета. Ее добрые голубые глаза излучают любовь и вековую мудрость, которой позавидовал бы даже Дамблдор, а губы слегка улыбаются, оставляя ямочки в пухлых щеках. В руках она держит золотую чашу, украшенную изображением своего животного. Каждый год, первого сентября Хельга неизменно поднимает свою чашу за здравие учеников и дает небольшое напутствие — они часто бывают похожи, но никогда не повторяются. 
Коридоры в общежитии барсучьего факультета низкие и круглые и напоминают норы, а низкие деревянные двери в арочных проемах ведут в просторные общие спальни, где студентов уже ждут мягкие удобные кровати с балдахинами и сладкие сны после трудного и насыщенного дня.
Элизе Миллер нравилось в Хаффлпаффе. Здесь было тихо и спокойно. Слово “дом” — было первым определением, пришедшим ей на ум, не просто коллектив, связанный некими общими традициями, но место, где тебе всегда будут рады, где ты можешь расслабиться и отдохнуть, никого при этом не стесняя. Здесь все было по-другому. Не нужно было бояться лишних слов и движений, опасаясь получить осуждение в глазах строгих родителей за свою “ненормальность”, ибо все здесь были волшебниками. Не нужно было сливаться со стеной, боясь попасться на глаза Бранау и его дружкам — первый предсказуемо попал в Слизерин и имел в корне другую специализацию, так что его присутствие приходилось терпеть лишь во время общих трапез в Большом Зале, а последние вообще остались в Германии, более, чем за тысячу километров от Хогвартса. Как ни странно, в Хаффлпаффе было мало полукровок, в основном магглорожденные и чистокровные, однако этот контраст практически не бросался в глаза — все здесь в равной степени, независимо от происхождения, были открытыми и вежливыми. Сам факультет воспитывал своих студентов.
В ее старой школе у Элизы толком не было друзей, если не считать Карла и Лотара. Она была слишком замкнутой и неуверенной в себе, чтобы просто заговорить с человеком, которого она едва знает, и который не проявляет к ней ни капли интереса. Нет, она не считала, что ей могут нагрубить или оскорбить, зато была уверена, что с ней просто не захотят говорить и быстро дадут понять об этом. Ничего, выходящего за рамки учебы или деловых формальностей, каждый сам за себя. Первый и единственный человек, который обратил на нее внимание и даже захотел с ней дружить, был Карл Шенбрюнн, и именно благодаря ему она подружилась со своим нынешним женихом Лотаром Визерхоффом. Здесь же словно сама атмосфера располагала к диалогу и формированию приятельских отношений.
 
В Хаффлпаффе существовала традиция — на второй день учебы (ибо в первый день сразу же после ужина все дружно ложились спать) первокурсники собирались в круг у камина и рассказывали о себе — это был своеобразный ритуал доверия коллективу: честность как фундамент дружбы. Элиза не была первокурсницей, но была новенькой, и прошла обряд доверия как перед своим курсом, так и перед всем факультетом — ведь всем интересно было узнать, а как живут волшебники в других странах.
-   Здравствуйте… меня зовут Элиза Катрин Миллер… — голос дрогнул. — Я магглорожденная.
   Повисшую тишину нарушает лишь потрескивание огня в камине, около которого она стоит. Гостиная погружена во тьму, и новенькая заметно выделяется на фоне яркого пламени. Девушка заметно волнуется. Она уже взрослая, но по-прежнему боится выступать перед аудиторией, и очередной доклад превращается для нее приступ паники и мандража, от которых могу спасти только успокоительное зелье и неизменная поддержка Карла. В таких случаях он всегда брал ее за руки и, смотря ей прямо в глаза, говорил: “У тебя все получится. Я верю в тебя”. И от него веяло такой непоколебимой уверенностью, что, казалось, иначе просто быть не может.
Элиза не любила находиться в толпе. Толпа подчиняет всех себе и сносит любых застоявшихся на месте или идущих против течения. Толпе всегда от тебя что-то нужно, она угнетает, подавляет, и до твоих собственных желаний и потребностей ей нет никакого дела. Сейчас она стояла у камина, так, чтобы ее было видно всем остальным студентам, которые по-домашнему расселись на диванах и пуфах и с любопытством взирали на новенькую семикурсницу. Здесь не было рядом Карла или Лотара, способных ее поддержать, защитить, но и не было серой, безликой толпы, стремящейся задавить. Наоборот, лица добрые, радушные. Ее хотят понять, ее принимают такой, какая она есть. Ни тени насмешки или равнодушия.
-   Я прибыла по обмену опытом из Германии вместе со своими друзьями Карлом Шенбрюнном и Лотаром Визерхоффом…
-   Лиза, извини, а когда у тебя день рождения? — спросил Эрни МакМиллан на правах старосты. — У нас положено делать подарки всем курсом.
   Сразу на “ты” и сразу сокращает имя — она теперь их “сестра”, так что лишние формальности ни к чему.
-   Мне девятнадцать лет, и день рождения у нее 15-го августа, в день Успения Святой Девы Марии.
-   Что это? — спросил кто-то из студентов помладше.
-   Это почитаемый католический праздник, день, когда мать Иисуса Христа — про него, надеюсь, все слышали, — добавила девушка с нажимом, — представилась от жизни земной к жизни небесной.
-   А разве это так важно? — поинтересовалась рослая темноволосая девушка, Меган Джонс, кажется.
-   Мои родители очень… религиозны и воспитали ее соответствующим образом, — вновь твердо произнесла Элиза, однако голос ее дрогнул на слове “религиозны”.
   Отношения с семьей и, как следствие, религия, были для нее больной темой, которую она старалась лишний раз не поднимать. К тому же, она не знала, как относятся к религии волшебники в Британии, но, судя по удивленным или безучастным взглядам, равнодушно. Кажется, пронесло.
-   Жаль, что ты не будешь праздновать с нами свой следующий день рождения, однако мы обязательно сделаем тебе подарок, — свернул с опасной темы Эрни.
-   Спасибо, мне было бы очень приятно, — ответила Элиза, улыбнувшись.
   На примере своей дружбы Карл показал ей, что значит бескорыстие, и теперь она не искала специально подводные камни в словах каждого человека. Ей действительно будет приятно получить подарок, а у барсуков просто такая традиция — нести радость и уют всем студентам своего Дома.
-   А почему ты такая взрослая, а до сих пор учится в школе? — поинтересовалась девочка с третьего-четвертого курса?
-   Потому что такова система магического образования в Германии, и с конца XIX века она строится аналогично маггловской, — ответила Элиза уже более уверенно, первое волнение прошло, и сейчас она рассказывала уже о вещах, которые знала достоверно. — Похожая система образования принята и в Дурмстранге. В нашей школе мы изучаем одновременно и маггловские, и магические дисциплины, что также сказывается на длительности обучения.
-   А зачем волшебникам знать маггловские предметы? — спросила блондинка Ханна Эббот.
-   Для общего развития, чтобы студент по окончании школы имел равные возможности устроиться и в маггловском, и в магическом мире. Магическое сообщество может удовлетворить потребности далеко не всех его членов. Не все в нем могут найти себе работу или привыкнуть к новой культуре.
-   Это в… ты узнала от своих друзей? — с некоторым вызовом в голосе поинтересовался Джастин Финч-Флетчли, неотрывно смотревший на девушку.
   Последние слова Элизы не были для него новостью: едва он попал в Хаффлпафф, старосты, а также чистокровные одноклассники, подробно рассказали ему, кто есть кто в магическом мире, и на что может рассчитывать каждый волшебник в зависимости от своего происхождения. Картина получалась не очень радостная. Фактически ему оставалось надеяться на своих товарищей по факультету, которые могли бы обеспечить соответствующие рекомендации при устройстве на работу, и надеяться небезосновательно, ибо дружбу у хаффлпаффцев было не отнять, либо на вхождение в чистокровный род, что было большой редкостью и нонсенсом, ибо жених не должен уступать невесте по имущественному и социальному положению.
   Но так было только в Хаффлпаффе. Слизеринцы были обеспечены всем с самого рождения. Равенкловцы, перекопав горы литературы, догадывались со временем сами. Лишь гриффиндорцы оставались беспечны в своей наивности, абсолютно не задумываясь о том, что ждет их после школы. А тех, кто мог бы это рассказать, можно было пересчитать по пальцам, да и болтливостью в этом отношении они не отличались.
-   Карл и Лотар мне действительно рассказали мне много полезного о магическом мире. Но у нас в школе есть также предмет по культуре и традициям магического мира, обязательный для всех магглорожденных и полукровок. У нас считают, что человеку с самого начала нужно дать хотя бы базовые знания о новом для него мире и представления о его возможностях в нем, чтобы в дальнейшем он сам сделал выбор. Я считаю это справедливой политикой.
-   Верно, — подхватила Сьюзен Боунс, миловидная девушка с округлым лицом и прямыми рыжими волосами, — у нас в Хогвартсе также есть факультативные уроки волшебного этикета, но ведет их Снейп. Но как у вас соблюдается Статут о Секретности? — в голосе девушки послышалась сталь, будто говорила не она сама, а ее тетя Амелия Боунс, начальник Отдела магического правопорядка. — Ведь в маггловском мире человеку необходимо много документов, чтобы устроиться на работу, купить дом, вступить в брак, — знающие люди согласно закивали. — Как он может все это сделать, имея на руках лишь аттестат магической школы, которая для магглов не существует?
-   Статус о Секретности рассчитан, в первую очередь, на самосознание и адекватность волшебников, ибо ни один здравомыслящий человек не станет рассказывать, что он волшебник, уже хотя бы потому, чтобы его не сочли сумасшедшим или не использовали в личных целях, — ответила Элиза менторским тоном, как когда-то ее учил Карл. — Он призван обеспечить спокойное существование каждого из сообществ без вмешательства в дела друг друга, однако законы маггловского мира в большинстве своем обязательны для волшебников. А что касается магических школ, то все они официально существуют в маггловском мире под видом частных школ, так что выдаваемые ими аттестаты действительны в обоих мирах и дают возможность продолжить учебу или поступить на работу.
-   Да это же отлично! — выдохнул Джастин, продолжая смотреть на девушку.
   Казалось, он просто слушал ее голос и хотел, чтобы она продолжала рассказывать дальше, и не только потому, что ему было интересно.
-   А магглы, значит, могут видеть ваши школы и могут зайти внутрь, да? — вновь спросила Сьюзен, которую немало интересовали вопросы права.
-   Только родители или опекуны учеников. Для всех остальных это просто архитектурные достопримечательности, и ничего более.
   На какое-то время вопросы прекратились — ученикам нужно было переварить тонну вываленных на них новых знаний. Элиза, мысленно обрадовавшись, что вопросы, как и знакомство с факультетом на сегодня окончены, поспешила отойти в тень и слиться с интерьером, однако Ханна Эббот так и не дала ей совершить задуманное.
-   А как у вас в стране сообщают будущим ученикам о том, что они волшебники? Так же, с совами присылают приглашение?
-   Чистокровные и полукровки, как правила с рождения знают, что они волшебники. Родители заранее выбирают школу для своего ребенка и затем отправляют соответствующее письмо в Министерство магии, когда получают подтверждение о зачислении. Да, многие чистокровные волшебники по традиции пользуются совами, хотя можно отправить и обычной почтой — как я уже говорила, наши школы официально существуют и в маггловском мире. А к магглорожденным, по факту первого выброса стихийной магии, приходит чиновник из Отдела Образования, который, собственно, все и рассказывает. Так было и у меня. Магглорожденные и полукровки учатся, как правило, в ближайшией к их городу школе.
-   То есть, вам не приходится ждать до одиннадцати лет, чтобы, наконец, узнать, что все эти странные вещи — это волшебство? — удивился магглорожденный шестикурсник, которого родители в свое время достали обследованием у психиатров и экстрасенсов.
-   Нет, — Элиза отрицательно покачала головой. — Лотар, а у него отец — член Совета Магов, говорил мне, что чиновникам проще известить родителей, что их ребенок — волшебник, сразу же, как только произойдет первый всплеск стихийной магии, чем без конца фиксировать их, а когда ребенку исполнится одиннадцать лет, явиться в том и тупо поставить перед фактом. Ведь магглы могут подать на Министерство в суд за моральный ущерб, т.к. там знали и вовремя не проинформировали, а родителям и самому ребенку пришлось из-за этого немало помучиться, — задавший вопрос шестикурсник мрачно кивнул в ответ. — Просто политика честности и справедливости.
   Большинство товарищей по факультету согласно кивнули: честность и справедливость — барсучьи качества. Теперь было понятно, почему немецкие студенты, даже попавшие в Гриффиндор и, тем более, Слизерин не испытывали к Хаффлпаффу распространенных в Хогвартсе предубеждений — потому что они сами немало были воспитаны в хаффлпаффских качествах, а новизна и незашоренность мышления ставили их вне межфакультетской вражды и школьных интриг. Пока что. 
-   А у вас существуют СОВы и ТРИТОНы? — поинтересовался Эрни Макмиллан, снова обнявший Сьюзен.
-   Да, конечно. СОВ большинство учеников сдает, как правило, в возрасте семнадцати лет, то есть, в конце шестого курса. И в двадцать лет — ТРИТОНы. Обучаться последние три года в Hochschule, или высшей школе, необязательно и необходимо лишь тем, кто в дальнейшем хочет посвятить свою жизнь науке, политике, финансам, праву или медицине. Также для этого необходимы высокие проходные баллы. Еще мы сдаем промежуточные экзамены на третьем курсе — это что-то наподобие распределения по уровню успеваемости. От результатов этих экзаменов зависит выбор будущих спецкурсов, профессии и, соответственно, возможность обучаться в Hochschule.
-   То есть у вас умные отдельно, тупые отдельно? — уточнила Ханна.
-   По сути дела, именно так, да.
   Захария противно рассмеялся.
-   Ты бы точно учился с тупыми, — “заткнул” его МакМиллан. — Лиза, ты извини, пожалуйста, он уже года три ведет себя кое-как. Значит, ты должна была сейчас доучиваться последний год в этой вашей Хохшуле?
-   Да, мы вместе с Карлом и Лотаром должны были доучиваться последний год, — кивнула девушка. — Я собираюсь стать колдомедиком, и мне нужно полное образование.
-   Значит, у вас до сдачи СОВ тоже нельзя колдовать дома на каникулах? — поинтересовалась девочка лет пятнадцати на вид.
-   Что значит, нельзя колдовать на каникулах? — искренне удивилась Элиза. — Как вы будете поддерживать свои навыки в норме, если не будете практиковаться? Колдовство волшебной палочкой, — девушка сделала плавное круговое движение, прочертив золотистую линию в воздухе, движения ее кисти были легкими и выверенными, как у гимнастки, раскручивающей атласную ленту, — это как игра на музыкальном инструменте: если вы не будет постоянно тренироваться, то не “подружитесь” с волшебной палочкой. Она просто будет хуже вас слушаться. Она — продолжение вас самих — так говорил наш учитель по теории магии.
-   А Статут о Секретности? — не унималась Сьюзен Бонус. — Допустим, волшебники живут отдельно от магглов, и в их семьях невозможно отследить, кто именно колдовал. Но в семьях магглов?
-   Сьюзен, извини, но я не совсем понимаю, зачем распространять Статут о Секретности на семьи магглорожденных волшебников, — Элиза недоуменно покачала головой, — потому что родители и так знают, что их ребенок волшебник. Другое дело, что об этом не должны знать другие магглы, не являющиеся членами семьи и не живущие вместе с ребенком-волшебником. А для родителей это возможность увидеть, чему именно учат их детей.
   Некоторые из учеников печально вздохнули, ведь это было бы здорово — показать родителям, что они умеют, или привести их в Хогвартс, чтобы они увидели, в какой большой и красивой школе учатся их дети.
-   И что, твои религиозные родители тоже радовались твоим фокусом? — ехидно усмехнулся Захария. — Или ты со своими дружками стукнула их “Confundo”? И вообще, как так получилось, что у тебя в друзьях гриффиндорец и слизеринец? — взгляд его выражал скепсис и презрение.
-   Смит, молчал бы лучше и не хамил! Надоел уже всем! — отрезал МакМиллан, которому, как и его друзьям было невероятно стыдно за своего товарища перед новой студенткой.
Захария Смит, пожалуй, был единственный, кто выбивался из дружного барсучьего коллектива, во всяком случае, своего курса. Ехидный и надменный, подозрительный и жадный до сплетен, он вызывал далеко не лучшие чувства у товарищей по факультету. В отличие от одноклассников, он до сих пор не перерос свой четвертый курс, когда многие завидовали Поттеру, неожиданно, в обход всех правил, попавшему в чемпионы. Будучи весьма посредственным в учебе, не блещущий никакими талантами, он искренне радовался каждой газетной статье, обсасывающей личную жизнь Поттера, поливающей его грязью — ведь у сопляка Поттера, воспитанного магглами, была слава, он с рождения был всем известен, в то время как у Захарии, наследника древнего чистокровного рода, ничего этого не было и в помине. И все события, связанные с Мальчиком, который выжил, для него были не более, чем приключенческим комиксом, который интересно почитать на ночь. А теперь тут еще одна рассказчица нашлась. Да как будто до нее здесь есть кому-то дело. Тоже будет здесь про великую силу межфакультетской дружбы заявлять, когда ее чистокровные дружки кинут ее через неделю. Ведь тогда у нее не будет друзей так же, как у него самого теперь.
   Элиза отступила на шаг назад и проглотила застрявший в горле. Опустилась голова, сникли плечи, дрогнула волшебная палочка в руке. По щеке скатилась одинокая слезинка. Девушка любила своих родителей, но отношения с ними стали натянутыми с того самого дня, как у нее произошел первый всплеск стихийной магии.
 
 Ретроспектива…
Прибывший к ним домой министерский чиновник объяснил, что юная Лиза Миллер — волшебница, и что ее “проклятье” не исчезнет, если ее станут таскать по экзорцистам, но станет еще более неподконтрольным и разрушительным. С тех пор ни отца с матерью, ни от бабушки она не услышала более доброго слова. Сухое приветствие — максимум, на что она могла рассчитывать. Родители боялись рассказать священнику на исповеди о том, что их дочь — ведьма, ибо, какой беспутной не считали бы, все равно любили ее, зато бабка была горазда на “епитимьи” — раз уж священник не может. Помня, что для праздных рук дьявол всегда найдет работу, она старательно загружала внучку ручным трудом — уборка дома, уход за цветником, вязание, вышивание, игра на пианино и флейте (последнее было по рекомендации учительницы начальных классов, обнаружившей в девочке талант к музыке). А зная, что ведьмы колдуют руками, заставляла ее держать ладони над пламенем — “чтобы выжечь греховную суть”. И девочка молчала, глотая боль и слезы, вспоминая, что те же святые мученики терпели гораздо больше мучений, чем она, но продолжали идти дальше и проповедовать свет Истины Христовой. Выдержали они, выдержит и она, тем более, что они страдали за правое дело, а ее наказывают за грехи. Она понимала, что это делается для ее же блага, блага в понимании взрослых, что родные любят ее и потому не могут смириться с тем, какая она есть. И потому старательно врала учителям и одноклассникам, видевшим на следующий день ее перевязанные руки, что это она сама обожглась, схватившись за горячий чайник, или поранилась о розовые кусты, и каждую ночь перед сном молилась за родных, чтобы Господь простил их и не вменил им за грех ее наказание.
Элиза быстро обнаружила, что дома заклинания у нее выходят намного слабее, что в школе, на нейтральной территории, хотя должно было быть наоборот. На уроках волшебного этикета и теории магии она много раз слышала о том, что дома, особенно в родовых поместьях, магия, подпитанная кровью и мудростью предков, усиливается во много раз. Она охотно слушается своего хозяина и подчиняется ему. Но у себя, в родном доме, Лиза была как чужая и даже физически ощущала эту атмосферу — гнетущую, холодную, враждебную… Родители, которые предпочитают ее игнорировать, бабка, которая считает ее чуть ли не исчадием ада. Единственный, кто хорошо относился к Элизе, был младший брат Ганс. Он был еще слишком мал, чтобы понимать, что волшебство это плохо, и потому всегда с радостью и интересом слушал рассказы своей старшей сестры — в основном это были адаптированные отрывки из истории магии — или наблюдал, как она колдует. Раз — он оказался в воздухе, два — и бумажный обод на голове превратился в настоящую золотую корону, три, и любимая бабушкина икона, которую он неосторожно свалил с полки, снова целая. Так продолжалось до тех пор, пока однажды бабушка не застукала обоих внуков в кладовке с каким-то непонятным варевом в котле с криком “немедленно прекратить всю эту чертовщину” разогнала обоих по углам. С тех пор девочку никогда больше не оставляли одну с братом и не допускали, чтобы они вместе проводили время, а позже и сам Ганс начал смотреть на сестру с опаской и боялся лишний раз к ней подойти — так Элиза потеряла единственного друга в своей семье.
Первое заклинание, которое она освоила, было не “Lumen” или “Alatum Leviosum”, как у большинства нормальных первокурсников, а “Quies Noctis” — “ночная тишина” — у бабушки Марты был очень тонкий слух. Латынь, язык молитвы прежде, стала призывом неизведанных и все наполняющих сил — Карл говорил ей уже, что большинство магов — пантеисты и рассматривают магию как некую бесплотную духовную сущность, эфир. Она безлична и не способна творить сама, но существует для того, чтобы с ее помощью творили люди и в то же время является гарантом естественного магического порядка. “Как можно утверждать, что все мы служим дьяволу, — говорил ей Эрхард Шенбрюнн, — если мы наделены волшебством от рождения? И если Бог допустил, чтобы вы родились волшебницей, то почему вы считаете, что неугодны ему? Магия — часть природы, часть вас, и Бог дал вам этот талант, чтобы вы его впоследствии приумножили, но не хоронили в землю. Не хуже ли вы тогда будете тех ханжей и лицемеров, которые отвергают человеческое естество только потому, что не могут подчинить его себе?”.
Но, даже не смотря на доброе к ней отношение и поддержку Шенбрюннов, которым она стала почти как дочь и сестра, она продолжала чувствовать себя изгоем и отрезанным ломтем — наверное, так чувствуют себя те, кого отсекли от Рода. Нет, от нее еще не отреклись, казалось девушке, осталось ждать недолго. И даже не будет никаких напыщенных фраз и высокоморальных нотаций, ей просто скажут, что они уже выполнили свой родительский долг, и теперь она уже взрослая, и потому вольна идти на все четыре стороны. Элиза Миллер знала: если это произойдет, то она уже никогда не вернется домой. Она будет чужая. Для всех.
Конец ретроспективы.
 
 -   Но все-таки, — заговорил какой-то третьекурсник, — слизеринцы — они плохие, а гриффиндорцы — хорошие. Как они могу дружить, если один из них в любой момент может предать другого?
   Рядом кивнуло еще несколько человек того же возраста, однако МакМиллан не стал их останавливать — так будет лучше для разрядки атмосферы, которую немало накалил Захария своими дурацкими подколками.
-   Это долгая история, — ответила Элиза, чуть замявшись — все-таки теперь приходится рассказывать о личном — и вновь повернулась лицом к аудитории. — Карл и Лотар были знакомы еще раннего детства и окончательно сдружились, оказавшись вместе в одной школе. А с Карлом мы сидели вместе за одной партой, и именно Карл стал моим первым другом в магическом мире. У нас существует что-то вроде негласной традиции, когда чистокровные студенты берут под покровительство магглорожденных и полукровок, чтобы помочь им адаптироваться в новых условиях, хотя не всегда это перерастает в дружбу. А распределение — оно все-таки проводится по чертам характера? — слушатели тут же закивали в ответ. — А у нас достаточно разные характеры, чтобы мы оказались на разных факультетах. Я не вижу ничего плохого в межфакультетской дружбе, и не считаю, что герб на мантии определяет выбор человека. Храбрость, верность, хитрость и острый ум — я думаю, они дополняют друг друга, и у Основателей не получилось бы создать столь великую школу магии, будь они во власти нынешних предрассудков.
-   Это здорово! — заметила Сьюзен, мечтательно улыбнувшись, и положила голову на плечо Эрни Макмиллану, который согласно кивнул в ответ и приобнял девушку за талию — на Хаффлпаффе не в чести было ханжество, и легкое проявление чувств не считалось чем-то постыдным и некрасивым.
-   Блеск! — воскликнул Джастин, зааплодировав, а следом за ним и вся остальная аудитория.
   Лиза смутилась и сделала, шаг назад, чтобы оказаться в тени.
-   Она говорит абсолютную правду, — раздался с портрета твердый голос Хельги Хаффлпафф, приведя даже старшекурсников в благоговейный трепет. — Никто из нас, каким бы сильным волшебником не являлся, не смог бы покорить себе магию этого места и построить здесь школу. Мы сделали это вместе, сообща, как одно целое, и то же я заповедую вам.
-   Э… простите, мэм, — пискнул кто-то из первокурсников. — В “Истории Хогвартса” написано, что Салазар Слизерин рассорился с другими Основателями из-за того, что не хотел обучать в школе магглорожденных, и ушел из школы. Это правда?
-   Не совсем. История постоянно переписывается так, как это угодно очередной власти, — строго сказала Хельга. — Годрик действительно стремился сделать волшебство доступным для всех, превращая его в некое подобие ремесла, что не могло не радовать новообретенных волшебников — так в наши времена называли рожденных простецами. Салазар же, напротив, преподносил магию как некое тонкое искусство, сокровенное знание, которое под силу постичь далеко не каждому волшебнику, — большинство хаффлпаффцев хмыкнули, вспоминая небезызвестного слизеринского профессора, — тем более новообретенному. И я не стану отрицать, что далеко не все волшебники могли воспринять все многообразие магии. Многие новообретенные, будучи неграмотными, приносили предрассудки из мира простецов, которые стремительно ограничивали магию, дабы сделать доступной ее для своего ума, не обремененного ни мудростью, ни знаниями о мире. В наши времена простецы страшились всего неизвестного, непознаваемого, бесконечного… — ученики слушали, затаив дыхание. — Салазар, с его коварством и хитростью, было не под силу терпеливо ждать и бороться с этим, он знал, что его бы никто не поддержал, в то время как вся школа стала бы на сторону Годрика. Он просто ушел, ибо не хотел обучать, по его мнению, недостойных, — устало закончила женщина.
-   А как же василиск, которого он поместил в Тайную комнату, чтобы убивать магглорожденных? — воскликнул Джастин, на которого этот самый василиск напал на втором курсе.
-   Я думаю, эта легенда появилась уже после нашей смерти, чтобы поддержать межфакультетскую вражду и очернить факультет Слизерина. Просто кому-то удобно, чтобы были “плохие”, чтобы появиться “хорошим”, и школа из храма мудрости и знаний превратилась в площадку для политических интриг, — с грустью сказала Хельга. — На протяжении веков в Хогвартсе учились потомки Салазара Слизерина, и все они могли говорить на змеином языке, но до нынешнего времени еще ни один из них не спускался в Тайную комнату, чтобы призвать василиска. Салазар не мог оставить такое завещание, ибо ценна была любая волшебная кровь, а в мире оставалось не так много потомков друидов и норн, рассеянных по всем землям, чтобы только им можно передавать древние и бесценные знания.
-   А вы и Ровена Равенкло? — полюбопытствовала девочка с косичками.
-   А мы остались в школе, пусть мы не были во многом согласны с Годриком. Мы остались, чтобы учить юных магов тому, чему когда-то научились сами, хотя после нашей смерти многие знания оказались утеряны, преданы забвению и уничтожены. А теперь я устала, мне надо отдохнуть… — сказала древняя волшебница и откинулась на спинку кресла, поставив свою знамению чашу на раму.
   Ученики стояли, открыв рты и переваривая услышанные. Далеко не каждому удается разговорить обычно молчаливую Хельгу Хаффлпафф и, тем более, услышать повествование о временах Основателей из уст одного из них.
-   Вот это да!.. — выдал кто-то из парней.
   На какое-то время в гостиной барсучьего факультета воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием пламени в камине. Студенты, немало уставшие за день, еще не до конца переварившие поток информации, которую вывалила на них новенькая, находились теперь под впечатлением от речи Хельги Хаффлпафф и, решив, что утро вечера мудренее, разошлись по спальням. Практически все заснули сразу, едва коснувшись подушки, и только Элиза Миллер еще долго не могла сомкнуть глаз, хотя расспросы одноклассников ее изрядно вымотали. Слишком много впечатлений накопилось за день, слишком много всего надо было обдумать…
   Она уже узнала, что двое из ее однокурсников, Ханна Эббот и Захария Смит, — наследники древних чистокровных родов. Род Ханны ведет начало от одного монаха, в котором неожиданно проснулся колдовской дар. А предки Смита предсказуемо были кузнецами и занимались изготовлением оружия и различных артефактов. Эрни Макмиллан, староста факультета, был чистокровным волшебников в десятом поколении и состоял в родстве с древнейшим и благороднейшим семейством Блэк. Род Сьюзен тоже насчитывал около двух столетий и имел связи с Малфоями и Розье (чем мисс Боунс совсем не гордилась), а также Прюэттами, из которых в живых осталась только мать Рона Уизли. А вот Джастин Финч-Флетчли, как и она сама, был из семьи магглов, только для него было шоком, когда он в одиннадцать лет узнал, что является волшебником, ведь родители хотели отдать его в Итон, престижную частную школу.
   Ей рассказали про всех учителей — у кого какие тараканы в голове, как следует вести себя на уроках и что можно себе позволить, — про межфакультетскую вражду, про Гарри Поттера, Надежду магического мира, его борьбу с силами зла и организованным им и Гермионой Грейнджер клуб ЗОТИ ДА, в котором они за полгода выучили больше заклятий, чем за три года учебы. И, естественно, про Седрика Диггори, верного, умного и отзывчивого, который пал смертью храбрых от руки Того-кого-нельзя-называть. Элизе же оставалось только гадать — что это в Хогвартсе за учителя такие, что пятнадцатилетний подросток знает больше их. Да и как могли допустить, чтобы кубок оказался порталом, и за смерть того юноши, Седрика Диггори, чья фотография стоит в гостиной, никто в итоге не понес ответственность? Где справедливость?
   Не укрылся от девушки и пристальный, даже восхищенный взгляд ее нового одноклассника Джастина Финч-Флетчли, и, хотя она продолжала общаться с ним, как ни в чем не бывало, ей было не по себе. Тихая и застенчивая, она не стремилась к вниманию парней, и ненавязчивые ухаживания Карла были для нее чем-то новым и волнующим, выбивающим землю из-под ног. Она научилась замечать, когда она нравится, и сейчас женская интуиция твердила ей, что Джастин от нее просто без ума. Лиза боялась этого, ибо не хотела разбивать сердце хорошему человеку, не хотела становиться искусительницей и причиной боли и уныния, но и не могла игнорировать парня, ведь он никаких намеков со своей стороны пока еще не делал, так что оставалось надеяться, что все образуется, и она интересует его не более, чем новый человек.
   В Хаффлпаффе всегда находили занятие для свободных рук и головы. Нужно помочь профессору Спраут пересадить растения в теплице — пожалуйста. Помочь перепуганным первокурсникам с зельеварением — хорошо. Показать трудное заклинание, которое задал профессор Флитвик пятому курсу — вот и все, правда, нужно только разобраться сперва с нумерологической формулой, а также сильнее концентрироваться на желаемом результате. А ты знаешь нумерологию? — Нет, я в ней не сильна, но что-то подсказать могу. Элиза Миллер никогда и никому не отказывала в помощи, если имела такую возможность, и всегда шла навстречу. Вместе с Ханной она взяла на себя руководство кружком по выполнению домашних заданий. Старшекурсники прислушивались к ее советам, а малыши ее едва ли не боготворили, вспоминая своих учителей в начальной школе. Элиза сама любила детей и мечтала иметь семью, и потому занятия со студентами младших курсов не были ей в тягость. Пусть она не была самой умной и находчивой, зато прекрасно умела пользоваться знаниями и опытом других людей, немало в свое время в нее вложивших, и сейчас она с благодарностью вспоминала фрау Платтнер, учительницу в ее начальной школе, умевшей просто и доступно объяснять материал и находить подход к каждому ребенку. Хаффлпаффцы, же пусть немного медлительные, брали упорством и честным трудом, и не в пример гриффиндорцам, с которыми Лиза провела как-то занятие по просьбе Лотара, оказались благодарными и внимательными учениками. Как заметил однажды Эрни МакМиллан, не будь она чужой, ее вполне могли бы назначить старостой.
Дни шли своим чередом, и девушка незаметно для себя вливалась в коллектив, не понимая, как за столь короткое время успела сблизиться с совершенно чужими людьми. У нее уже успели сложиться дружеские отношения со Сьюзен Боунс, Эрни Макмилланом и Ханной Эббот. Единственный человек, с кем она была вынуждена общаться настороже и не хотела лишний раз пересекаться, был Захария Смит. Он постоянно смотрел на нее свысока, как бы говоря: “Ну и чем ты можешь меня удивить?”, и отпускал едкие комментарии в адрес ее друзей. Его просто забавляла ее реакция, как у нее резко белеет лицо, поднимаются дыбом волосы, а в потемневших округлившихся глазах вспыхивает огонек гнева, и она начинает страстно защищать этих Шенбрюнна и Визерхоффа. Естественно, за нее сразу же заступаются МакМиллан и Боунс, которые обожают пригревать всех сирых и убогих, но Захарии плевать на остракизм со стороны всего факультета. Недостаточно хитрый и изворотливый, чтобы стать слизеринцем, не обремененный верностью и дружелюбием, чтобы быть истинных хаффлпаффцем, он считает себя выше этого. Считал, пока однажды Миллер в порыве гнева не сказала тихо, направив на него палочку:
-   Silentium!
Но ее слышала вся гостиная. И никто так и не соизволил расколдовать Смита, ему объявили бойкот. За прошлый год он так и не освоил невербальные заклинания, а подойти к кому-нибудь из учителей боялся, ибо знал, что его осудят, и осудят справедливо. В конце концов, он попался Снейпу, который, сняв с него Заклятие Немоты, а заодно и тридцать баллов с Хаффлпаффа, отправил нарезать флоббер-червей к себе в класс, пообещав заколдовать снова, если тот будет ныть.
А вот Джастин постоянно ходил за Элизой хвостом и отступал лишь тогда, ког