Одна дома и Фанфикшн

28 Октября 2020, 12:08:58
Добро пожаловать, Гость. Пожалуйста, войдите или зарегистрируйтесь.
Не получили письмо с кодом активации?
Loginza

Одна дома и Фанфикшн » Фанфикшн » Фанфики по миру The Vampire Diaries » Гет, готовые (Модераторы: Shoa, Evika9) » [R] [~ 47.500 слов] Ментол, Дэймон/Елена/Стефан, drama

АвторТема: [R] [~ 47.500 слов] Ментол, Дэймон/Елена/Стефан, drama  (Прочитано 5824 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Shoa

  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 17158
  • Карма: +3631/-44
  • Пол: Женский
  • Skype - shadow_198
Прошлое


(от лица Стефана)

- Так странно, - вдруг произносит Кэтрин.

Она сидит на постели, обхватив руками колени. Ее темные, лишенные блеска глаза смотрят на меня и одновременно сквозь меня, как будто я сделан из стекла. Я лежу на боку и наблюдаю за ее расслабленной животной грацией, за тем, как плавны и неспешны все ее движения.

- Что именно тебе кажется странным?

- То, как все вышло, - говорит она и ложится на спину. Собственная нагота нисколько ее не смущает. Ей доставляет удовольствие знать, что мой взгляд скользит по ее телу. Я не хочу давать волю рукам. Пока не хочу, продлевая предвкушение.

- Ты всегда получаешь то, что хочешь?

- Да. Но с тобой пришлось повозиться, пока ты не дозрел до очевидного. Мы с тобой созданы друг для друга, Стефан. Но еще недавно ты наверняка думал над тем, чтобы обратить Елену, сделать ее равной себе и быть с нею вместе. И не решился на этот шаг только потому, что видел: ей это не нужно. Она предназначена для обычной жизни и не захочет стать иной. Даже для тебя. – Кэтрин умолкает, словно раздумывая над своими словами, потом добавляет: - Ну разве что для Деймона сделает исключение. Твой брат настойчив. Впрочем, я ни в чем не уверена.

- Почему ты постоянно вспоминаешь Елену?

На ее лице появляется недовольная гримаса.

- Слишком многое сейчас вертится вокруг нее.

- Погоди-ка, - я склоняюсь над ней и беру ее за плечи, - ты что, завидуешь ей?

В глазах Кэтрин что-то быстро мелькает, и она натянуто смеется.

- Я завидую этой дурехе Гилберт? Ты в своем уме?

Но я не сомневаюсь, что мой вопрос угодил в уязвимое место. И верно. Резко оборвав смех, Кэтрин шепчет:

- Хотя нет. Ты прав. Завидую. Смертельно завидую тому, что у нее все еще есть выбор.

- Выбор?

- Она может сделаться одной из нас или остаться человеком, и ее желания будут услышаны и исполнены. Ее никто не станет обвинять в том, что она вызывает любовь к себе внушением. И еще вы с Деймоном готовы положить за нее свои головы. Даже ты и даже сейчас. Особенно ты.

- Никогда бы не подумал, что ты можешь о чем-то сожалеть.

- Не вяжется с выстроенным образом? Ты удивишься, если я скажу, как мало ты, в сущности, обо мне знаешь.

Мне еще не приходилось видеть Кэтрин в таком меланхоличном расположении духа. Она, будто забывшись, приподняла плотную завесу над своим прошлым и позволила мне заглянуть в образовавшуюся щель. Глупо упускать подвернувшийся шанс, поэтому я прошу:

- Тогда расскажи мне. О своей жизни. О том, какая ты. О знакомстве с Клаусом.

- О Клаусе? Уж не ревнуешь ли ты к нему?

- Пока нет. Но все будет зависеть от того, что я узнаю, - пытаюсь отшутиться я.

- Тогда мне благоразумнее всего промолчать.

- Все так серьезно?

- Это не шутки, Стефан.

- Так это он был твоим…

Она вздыхает и скашивает на меня глаза.

- Нет, он не был моим первым мужчиной, если тебя это интересует.

- Продолжай.

- Мы познакомились с ним в Лондоне в 1491 году, куда я была сослана моей семьей за «неподобающее поведение».

- Сослана?

- Именно. Не смотри на меня так удивленно, Стефан. Я была очень молода. Отдавшись первому любовному порыву, не понимала, что навлекаю позор не только на себя, но и на весь свой род. Мое увлечение закончилось появлением ребенка. Мою дочь забрали сразу после рождения, и я больше никогда не видела ее, как ничего не узнала о том, что с ней сталось. Отец с матерью попытались прикрыть мой грех и быстренько выслали меня из Болгарии к дальним родственникам, обосновавшимся в Англии. К тому моменту мне казалось, что смысла в дальнейшем существовании нет. Но, приехав на место, я стала понемногу оживать, оттаивать. Начала осваиваться в новом для меня лондонском обществе, и вот тогда возник он. Сильный, опасный, притягательный. – Взгляд Кэтрин затуманивается, голос становится глуше. – Мы познакомились с ним на одном из балов. Я и знать не знала, кто он такой на самом деле. Его и Элайджу представили как потомков богатой и благородной фамилии. Мне, как и всякой женщине, льстило внимание кавалеров, а уж таких блестящих в особенности. Клаус умел нравиться, причем у него это получалось непринужденно. Он сумел увлечь меня. И хотя я видела, что влюблен в меня Элайджа, предпочтение я отдавала его старшему брату.

- Чем же он так тебя очаровал? – Мне неприятно думать, что мерзавец, создавший нам столько проблем, когда-то был дорог Кэтрин.

- Я даже не знаю, как тебе объяснить… Клаус был недосягаемым, что ли. Холодноватым, независимым, жестким. Женская гордость не желала замечать, что он не испытывал ко мне сильных чувств, поэтому мне хотелось найти доказательства тому, что я смогла его воспламенить. Более всего это походило на опасную игру на деньги, когда тебе везет, но потом, поддавшись азарту, ты все проигрываешь подчистую. Заметив мой интерес, он стал более настойчив. – Кэт кривит губы и продолжает: - И однажды ночью очутился в моей спальне. Все произошло очень быстро, я и опомниться не успела. Сначала я думала, что он влюблен, и наивно ждала его предложения. Затем я проклинала свою неосмотрительность, решив, что он ведет себя так, потому что я оказалась не девственницей. Мне до последнего не хотелось верить, что мной всего лишь попользовались, как служанкой, которая за красивую ленту или дешевую брошку готова задрать подол перед богатым господином.

…Я не перебиваю Кэтрин, а перед моим мысленным взором проходят картины ее жизни. Она говорит ровно, не сбиваясь, и заметно, что прежние эмоции уже перебродили в ней, оставив после себя осадок, с которым она уже давно смирилась. Это ее прошлое, и она делится им со мной. Я волен принять его или отринуть, но от моего решения оно не перестанет существовать.

- …он так и не посватался ко мне, но регулярно наносил визиты, а по ночам появлялся в моей комнате. Клаус хотел, чтобы я оставалась в неведении относительно его сущности, а я… не прогоняла его. Он совершенно закабалил мое тело и душу и оказался неутомимым любовником. Возможно, лучшим из всех, что у меня когда-либо были, - на этих словах Кэтрин у меня неприятно сосет под ложечкой; моя мужская гордость серьезно уязвлена, - но в то же время и самым безжалостным. Нередко он сознательно причинял мне боль и наслаждался моей реакцией. Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды я случайно не подслушала его разговор с Элайджей. Стояла ни жива ни мертва и не могла поверить в то, что узнала. Оба брата были вампирами, а я предназначалась на роль жертвы, которую Клаус готовился вот-вот принести. Элайджа укорял его, взывал к состраданию, говорил, что есть способ устроить все наилучшим образом и не дать мне погибнуть, но Клаус в ответ на его слова только засмеялся, как демон, посоветовал брату не вмешиваться и отбросить лишние эмоции. Да, именно так он и сказал. Можешь себе представить мой шок! Я, конечно, совершила много ошибок, но я была слишком молода, чтобы умереть. Тем более, по вине негодяя.

- Я думал, ты любила его, - осторожно замечаю я.

- Любила? – Она кривится, как от выпитого уксуса. – Если я что-то и испытывала к нему, чувство умерло в тот же миг, как я узнала правду.

- Что произошло дальше?

- Мои знания о Клаусе и проклятии пополнил один влюбленный в меня юноша. Представь себе, Тревор тоже был вампиром. В тот момент мне вообще казалось, что нормальных живых людей вокруг меня больше не осталось… Он научил, что делать дальше, где прятаться, а сам направил погоню по ложному следу: меня по приказу Клауса разыскивал Элайджа, ведь, убегая, я прихватила с собой и лунный камень. На всякий случай. – Ее глаза мстительно вспыхивают. - В доме, где я укрылась, находилась Роуз, спутница Тревора. Я нанесла себе рану и вынудила ее дать мне свою кровь, чтобы исцелиться, а затем, - Кэтрин прерывисто вздыхает, - улучила момент, когда меня оставили одну, стащила веревку, перекинула через балку и…

- Хватит! Не продолжай!

- Так окончилась моя глупая земная жизнь и началась вечность для Кэтрин Пирс. Я сбежала от них всех – от Клуса, Элайджи, Тревора, Роуз.

- Почему ты не рассказала мне о том, что с тобой случилось, тогда, в 1864-м?

- Мне не хватило времени. Все произошло так внезапно… Твой отец знал слишком много и ловко заманил меня в ловушку. Но ему немного не повезло. Как и тебе с Деймоном. Однако вам в каком-то смысле пришлось легче, чем мне. – По ее ярким губам змеится улыбка, от которой мне становится не по себе. – Вы были убиты, а я сама наложила на себя руки, и моя душа оказалась погублена еще до того, как я стала вампиром. Но через… - она что-то быстро подсчитывает в уме, - 373 года я приехала в Мистик-Фоллз и встретила тебя.

- Почему ты до сих пор остаешься в городе, если можешь снова сбежать? Ведь сюда со дня на день пожалует Клаус.

- Без меня вы с ним не справитесь. А я хочу уничтожить его, стереть с лица земли. Отомстить за все, чему он меня подверг. Тогда я обрету свободу, - она смотрит на меня своим рентгеновским взглядом – опасная, соблазнительная, уверенная в неотразимости собственной красоты, - и тебя.

- Значит, я выступаю в качестве приза, Кэт?

- Ты всегда был для меня самым желанным трофеем.

- А сколько же их у тебя было всего?

- Я старше тебя, Стефан, и не приносила обета целомудренности. - Кэтрин провоцирующе усмехается. - У меня было много побед, как и памятных трофеев.

- Поэтому тебе ничего не стоит заполучить еще один, верно?

- Как знать.

- Кэтрин…

- М?..

- Могу я задать тебе один вопрос?

- Попробуй.

- Зачем ты обратила нас с Деймоном? Сразу обоих?

Она закидывает руки за голову и тянется в сладкой истоме, как кошка после сна.

- Мне было сложно расстаться с вами. Вы идеально дополняли друг друга. Один мнил себя искушенным, а другой был невинен. Вы так искренне восхищались мной, что я не устояла перед соблазном… Меня давно уже никто так не волновал. Ты можешь мне не верить, но я действительно не внушала любовь к себе. За меня это сделали ваши сердца и горячая юная плоть. – Ее рука касается моей шеи и начинает неторопливо спускаться к моей груди, рисуя по пути замысловатые узоры. - Неужели ты до сих пор не понял, что я и сама полюбила, хотя сразу в том не призналась? Да, я долго не выказывала своих предпочтений, но свой выбор я сделала давно.

- И кого же ты выбрала?

Я перевожу дыхание, стараясь не замечать, что пальцы моей строптивой любовницы уже спустились к животу и медленно, миллиметр за миллиметром, дразня и лаская, продолжают двигаться к паху. И тогда Кэтрин горячо шепчет мне в ухо слова, которые я жду услышать:

- Дурачок, я всегда выбирала только тебя. С того момента, как только увидела, и по сей день.

И я впервые уверен, что она не лжет.

Оффлайн Shoa

  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 17158
  • Карма: +3631/-44
  • Пол: Женский
  • Skype - shadow_198
Семья Клауса была сильна своими традициями. Переход в мир теней был инициацией, достижением зрелости. Существовало одно непреложное правило: до обращения каждый мужчина должен был продолжить род (женщины нужны были только для того, чтобы рожать сыновей: дочери умерщвлялись, чтобы сохранить тайну могущества семьи). Бессмертные, сильные, быстрые вампиры легко расправлялись с врагами, захватывали новые земли, упрочивали власть и славу.

Единственными, кто мог им противостоять, были оборотни. В отличие от вампиров, «дети Луны», как они сами себя называли, были смертны, не блюли чистоту крови и могли иметь сколько угодно потомков обоих полов. Отец Клауса презирал их, говоря, что оборотни похотливы, как кобели и суки во время случки. Их сила проявлялась только в полнолуние, когда, обратившись в волков, они становились опасны, потому что нападали на всех без разбора. На всех, кроме вампиров.

Так было до тех пор, пока женщина, которой предстояло продолжить род бессмертных существ, не стала любовницей оборотня, и от этой связи не родился ребенок, Клаус. До его восемнадцатилетия правда оставалась сокрытой от всех. Но в первое же полнолуние после достижения совершеннолетия он испытал на себе жесточайшие муки перерождения. Он помнил только боль и ужас, а наутро нашедший его мужчина, которого он все эти годы считал своим отцом, принес и брезгливо бросил ему одежду. Тот, кто прежде выделял Клауса из других сыновей за смелость и решительность, почти перестал с ним разговаривать. Каждое полнолуние юношу запирали в подвале, где он бросался на стены и скулил, пока находился под действием ночного светила. В одну из таких проклятых ночей приемный отец убил настоящего отца Клауса, а голову соперника принес и бросил под ноги женщине, родившей бастарда.

Это убийство не только уничтожило шаткий мир между вампирами и оборотнями, но и имело для семьи самые непредсказуемые последствия.

Глава клана не расправился со своей неверной женой, а «всего лишь» заточил ее в подвал. Клетка матери была расположена рядом с клеткой ее незаконнорожденного сына. Каждое полнолуние для женщины наступал ад: она видела, как Клаус превращается в оборотня и кидается на прутья железной решетки, не узнавая мать и желая ее загрызть. Чтобы выжить, несчастной приходилось вжиматься в стену и стоять так всю ночь, пока волк снова не становился человеком. Но однажды подросший и набравший силу оборотень смог дотянуться до своей жертвы. Израненная его когтями, женщина умерла к рассвету от потери крови.

Утром, узнав о том, что произошло, Клаус, как ни странно, не испытал особой боли. Он презирал мать за порочную связь, стоившую ему стольких мучений. К тому же он был искренне убежден, что неповинен в ее смерти, ведь женщину загрыз не человек, а волк, которого породила ее собственная неверность.

Но со дня гибели матери Клаус окончательно стал для своей семьи чужаком. «Грязный полукровка», - читал он на всех лицах, кроме лица Элайджи. Несмотря на открывшуюся правду, тот сохранял к нему братскую приязнь. Элайджа был всего двумя годами младше и хорошо помнил их совместное детство и беспечные проказы юности.

Новый удар для Клауса последовал тогда, когда на совете семьи было оглашено: полукровка никогда не будет обращен в вампира. Его не считали достойным стать одним из них и продолжить род!

Раздосадованный отказом Клаус к вящему облегчению остальных уехал. Несколько лет он находился вдали от родины и, затаив злобу, вынашивал планы мести. Он хотел, чтобы о нем забыли. Чтобы те, кого он перестал считать своими родственниками, успокоились и потеряли бдительность. Он вернулся обратно накануне своего тридцатипятилетия и, тайно встретившись с Элайджей, с которым все эти годы вел переписку, убедил брата, уже ставшего вампиром, обратить его. Он знал, что Элайджа честолюбив и любопытен, и искусно сыграл на слабостях брата. Тот, немного поколебавшись, согласился.

Все произошло на удивление быстро. Боль от укуса Элайджи сменилась слабостью. Глаза Клауса начало застилать багровой пеленой. И когда ему показалось, что он вот-вот потеряет сознание, твердый голос произнес: «Пей». Клаус почувствовал, как его губ коснулось взрезанное запястье, и начал жадно, давясь и спеша, глотать темную, вязкую кровь брата, которая должна была дать ему бессмертие. Затем его поглотила темнота.

Когда он очнулся, все уже было кончено. Его шейные позвонки, сломанные братом, срослись. Клаус ощущал себя бодрым, как никогда прежде. Сначала ему даже показалось, что Элайджа разыграл его, и никакого обращения не было вовсе. На что брат, усмехаясь, вынул из ножен кинжал и со всей силы полоснул Клауса по руке. Потекла кровь, но уже через несколько мгновений рана затянулась, и от нее на коже не осталось и следа.

«Теперь ты мне веришь?» - спросил его Элайджа. И он кивнул в ответ.

Дальнейшее превзошло все самые смелые ожидания. Сила Клауса не только многократно возросла, но и во время превращения в оборотня он перестал чувствовать боль. А вскоре убедился, что может становиться волком по собственному желанию - в любое время, независимо от фаз луны. И, находясь в животном состоянии, он – поразительное дело! – не терял человеческого рассудка. Как подобное могло произойти, для него так и осталось загадкой. Но факт оставался фактом: кровь двух народов тьмы, смешавшись, даровала бастарду и изгою могущество, о котором не мог мечтать ни один вампир или оборотень!

Помимо обретенной власти появился и шанс поквитаться за нанесенную обиду. Осторожно, чтобы не возбудить подозрений, Клаус поинтересовался у Элайджи, можно ли вообще уничтожить вампира, и если да, то как уберечься от опасности. Брат не заподозрил ничего необычного в таком любопытстве и простодушно рассказал все, что узнал от отца. Кол из древесины дуба, выросшего на месте, где пролилась кровь первого человека, убитого их предком, был смертельным для любого из Древнейших. Но отец Элайджи каким-то образом узнал о грозящей опасности, выкорчевал и сжег дерево. Единственное, чего он не учел, что пепел сгоревшего дуба, собранный и хранимый ведьмами, тоже будет таить в себе немалую угрозу. Если лезвие серебряного кинжала посыпать таким пеплом, а потом вонзить клинок в сердце, то любой вампир впадет в смертельный сон, который продлится до тех пор, пока кинжал будет оставаться в ране.

- Возможно, есть еще и другие способы убить нас, - пожав плечами, предположил Элайджа, - но отец рассказывал только об этом.

- А почему нас так ненавидят ведьмы?

- Подумай сам. Они считают себя хранительницами многовековых знаний и тайной силы, а мы бросаем вызов природе и, следовательно, каждой из них. Они смертные создания, а мы живем вечно, хотя и мертвы. И если бы мы захотели и были достаточно осторожны, то смогли бы истребить их всех. Они это понимают и предпочитают держаться в стороне. Но неотступно следят за нами, Клаус. Я слышал, что на каждого вампира у них найдется заговоренный кинжал и щепоть пепла.

Разумеется, Элайджа не мог предположить, к чему приведет его откровенность. Клаусу потребовалось несколько лет, чтобы сполна насытить свою месть. Он уничтожил всю семью, которую когда-то считал своей, - и самых "старых", и тех, кого только должны были обратить в вампиров (с этими глупыми смертными существами хлопот вообще не возникло). Последним он расправился с ненавистным приемным отцом. Он испытал жгучее наслаждение при виде того, как сильнейший противник за минуту превратился в засохшую серую мумию, не представлявшую более никакой опасности.

Погруженные в смертельную спячку древнейшие вампиры нашли пристанище в тайном подземном склепе, местонахождение которого было известно только Клаусу. Он также позаботился о том, чтобы никому из людей, если бы таковые случайно обнаружили склеп, было не под силу сдвинуть каменные плиты, закрывавшие толстостенные гробы.

Клаус стал Древнейшим. Он мог в любой момент сделаться главой собственного клана, если бы захотел. Иногда он жалел о том, что в человеческой жизни, еще до обращения, не оставил после себя потомства, как поступали его ненавистные родственники.

Из всей семьи Клаус пощадил только Элайджу. Он был благодарен брату за то, что тот уступил его просьбе и сделал его вампиром. Кроме того, кочевать из века в век одному было скучно. А вечность, разделенная с кем-то, представлялась уже не такой утомительной.

…Мерный рокот двигателей самолета, следующего рейсом Нью-Йорк-Ричмонд, убаюкивал. Стройные стюардессы бесшумно сновали по салону бизнес-класса, предлагая пассажирам спиртные напитки и закуски.

Клаус откинулся в кресле. Он думал о том, что с каждой секундой становится ближе к цели, к которой стремился тысячу лет. Для него тысячелетнее ожидание было реальностью, а не фигурой речи, как решил бы любой смертный человек.

Подобно египетским пирамидам, он был свидетелем канувших в Лету исторических событий, династий, войн. И он был так же бесстрастен, как сфинкс в Гизе, перед застывшим во времени ликом которого всё превращается только в пыль, ветер и песок.

Но когда-то давно он мог чувствовать и даже хотел этого – поддаваться эмоциям, пропускать через себя их волнение, весенние радостные соки, пробуждавшие его мертвое тело. Он был еще молод тогда. Не внешне, нет, - внешне он останется неизменен до тех пор, пока планета, по которой ступают его ноги, не погибнет от какого-нибудь космического катаклизма, - внутренне. Тогда, тысячелетие назад, в нем еще слишком много оставалось от человека. Если бы это было не так, чувства не одержали бы над ним верх. Он не ощутил бы в первый и последний раз внезапную и оглушающую боль потери.

Чувства. Они были как полноводная река. Именно они дали ведьмам шанс обессилить его, запечатать в нем сущность оборотня, взяв во время ритуала кровь той, которая любила его. Той, которую любил он сам.

Клаус закрыл глаза. Сквозь толщу лет проступило лицо, которое он никогда уже не сможет забыть.

Дочь болгарского князя Петрова, обожавшего охоту, пирушки и наводившего страх на соседей жестокими вылазками.

Катерина.

Его «бяла роза».

Она покорила его не столько своей красотой (он видел и успел познать многих прелестных женщин), сколько непорочностью. При взгляде на ее безмятежное лицо начинало казаться, что вот-вот из лесной чащи выйдет единорог, который доверчиво опустится перед Катериной на землю. Да, в ней действительно была чистота белой розы – незапятнанное знамя душевной и телесной невинности. Перед девушкой благоговел даже ее собственный отец, славившийся разгульным образом жизни и необузданным нравом. Князь будто и сам не понимал, как его дикая плоть могла породить на свет такое совершенство.

Можно ли было её не заметить? Конечно, нет. И они с Элайджей сделались частыми гостями в замке отца Катерины. Благодаря семейному богатству и умению пить, не пьянея, братья были благосклонно приняты князем, который часто приводил их в пример своим собутыльникам, напивавшимся до свинского состояния и походивших во хмелю более на животных, нежели людей. Иногда Петров посылал за дочерью и просил ее спеть что-нибудь для гостей. Две пары затуманенных любовью глаз следили за каждым движением юной певуньи. Поймав на себе их взгляды, девушка низко опускала голову, и на ее щеках выступал смущенный румянец, но ее губы, еще не познавшие чувственных поцелуев, прятали улыбку счастья.

Сама того не зная, Катерина служила защитой своему дому. Ни Клаус, ни Элайджа не нападали на тех, кто бывал в замке князя. Она словно давала каждому из гостей частицу своей невинной души, которая служила выпивохам охранной грамотой.

Элайджа влюбился в княжну со всей пылкостью молодости, но, увидев, что старший брат тоже очарован ею, отступил. Он не посмел пойти против него, особенно когда понял, что чувство Клауса взаимно.

…Не открывая глаз, он усмехнулся. Страсть, любовь. Какие забытые понятия! Для него они теперь не значили ровным счетом ничего. Словно пыльные и вышедшие из употребления вещи, он забросил их в самый темный угол своей памяти. И все же, если поразмыслить, страсть не так опасна, как любовь. Одна ищет лишь утоления желания, а другая делает тебя уязвимым. И уж совсем худо, когда эти силы, объединившись, влекут тебя к такой женщине, как Катерина.

Клаус утолил томление плоти, незаметно пробравшись в девичьи покои. Застигнутая врасплох и не имевшая сил противостоять мужской силе «бяла роза» расписалась алым соком на простынях, а потом долго и безутешно плакала, страшась последствий своего поступка. А он был опьянен ею. Вдыхал аромат ее волос, кожи, юного тела, только-только сбросившего с себя оковы целомудрия. Он раз за разом овладевал ею, и приглушенные стоны девушки только распаляли его пыл. Поддавшись приступу жажды, он попробовал на вкус кровь Катерины, не понимая, что для его смертной возлюбленной было слишком сильным потрясением в одну ночь потерять девственность и узнать, что соблазнивший ее мужчина – порождение тьмы. Не сомневаясь в своей безнаказанности и молчании княжны, он не стал прибегать к внушению. Клаус был уверен, что она отныне и до скончания времен принадлежит ему одному, и пообещал ей быть вечно вместе. Глупец! Он не учел того, что, завладев ее телом, не смог совратить ее душу. И Катерина, слабое создание, нанесла ему сокрушительный удар.

Ведьмы нашли девушку. Они хитростью переманили ее на свою сторону. Им нужен был человек, к которому бессмертное существо испытывало любовь. Катерина должна была добровольно отдать свою кровь, и у нее достало мужества пойти до конца. Она была уверена, что навеки проклята за грех прелюбодеяния, которому поддалась, и за свою связь с мужчиной, оказавшимся одновременно оборотнем и вампиром. Она хотела умереть сама и уничтожить создание мрака, не зная, что своей смертью лишь запечатает вторую – волчью – сущность возлюбленного, но не убьет его. И уж тем более не могла знать, что ее двойник спустя тысячу лет сумеет снять заклятие.

...Клаус недовольно поерзал в кресле: нет, все-таки прав был его приемный отец, говоривший, что женщин нельзя подпускать к сверхъестественному, не нужно им доверять. Они слишком подвержены эмоциям и не слушают доводов разума.

За прошедшие века он смирился с потерей Катерины, но не простил ее предательства. Сейчас, спустя тысячу лет, о прежней боли напоминало лишь легкое жжение в груди. А тогда, узнав о ее гибели и проведенном ритуале, он обезумел от горя и ненависти. Лишенный возможности ощущать физическую боль, сходил с ума от боли душевной, раздиравшей в клочки все то, что еще оставалось от Клауса-человека.

Облегчение приносила только охота. Он нападал на людей, не разбирая, кто перед ним, и убивал больше, чем требовалось для утоления голода. Клаус помнил каждую свою жертву. Особенно ему понравилось охотиться на женщин. Шлюхи, благородные девицы, почтенные матери семейств – никто не мог устоять перед ним. Он затаскивал каждую из них в свою кровать и, насладившись ждущим близости телом очередной похотливой дуры, пил ее кровь до тех пор, пока та не испускала дух.

Один только раз он дал осечку. Девчонка была служанкой в трактире. Маленький порочный чертенок, она была так хороша в постели, что Клаус, поддавшись ее чарам, совершил непростительную глупость. Он почти осушил ее жилы, а потом решил, что еще не время терять такую ненасытную любовницу, как она. Поэтому он дал ей выпить собственной крови. Кто мог знать, что в ту же ночь девчонку из ревности зарежет один из ее незадачливых ухажеров, и та после смерти обратится в вампира?

Быстро осознав свою силу, шлюшка начала плодить новых вампиров, а те, в свою очередь, обращали в них уже своих жертв – Клаус и Элайджа раз за разом сталкивались с такими существами. Это были не только мужчины, но и женщины… И, в отличие от Древнейших, каждого из таких можно было убить с помощью кола, вонзенного в сердце. Элайджа не меньше брата презирал новообращенных и охотно принимал участие в расправах, снося «самозванцам» головы и выдирая сердца из груди. Но вампиров становилось все больше и больше, и начавшийся процесс уже было не остановить...

«Уважаемые дамы и господа! Через несколько минут наш лайнер произведет посадку в аэропорту Ричмонда, столице штата Вирджиния. Просьба всем оставаться на своих местах и пристегнуть ремни», - раздался из динамиков приятный голос стюардессы.

Клаус подчинился бесполезному требованию – ему не требовалась безопасность в том смысле, какой ее понимают люди. Мысли его были далеко. Он думал о том, что в Ричмонде первым делом отправится в ближайший автосалон и приобретет машину, а потом отправится в Мистик-Фоллз. Небольшой провинциальный городишко с населением в несколько тысяч человек для него сейчас значил больше, чем какой-либо другой город на земле. Он не сомневался, что в этот раз не упустит возможности снять заклятие и вернуть себе прежнюю силу. И сметет со своего пути всякого, кто осмелится помешать.

Оффлайн Shoa

  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 17158
  • Карма: +3631/-44
  • Пол: Женский
  • Skype - shadow_198
Глава 21. Забвение

(от лица Деймона)

Все оказалось сложнее, чем я думал. Но когда живешь слишком долго, то поневоле становишься предприимчивым, обрастаешь контактами и полезными знакомствами. В моей записной книжке нашлись нужные телефонные номера, позвонив по которым, я понял, что у Елены и ее близких появился шанс на спасение от Клауса.

После того, как работа была выполнена, люди, оказавшие мне такую необходимую услугу, начисто забыли о том, кто их просил о ней. Новые паспорта, водительские удостоверения, страховка – это было настоящим, не подделкой. Всё было внесено в федеральную базу данных, предоставив новую жизнь трем новым гражданам США. В обмен на это трое законопослушных американцев, жителей Мистик-Фоллс, вот-вот должны были исчезнуть навсегда.

Я все делал тайком от брата. Боюсь, Стефан не оценил бы моей задумки. Мой мужественный брат сначала довел бы события до той точки, когда они стали бы неуправляемыми, а потом геройски бросился бы грудью на амбразуру, защищая Елену от сил зла в лице Клауса.

Я не верил, что есть возможность спасти жизнь Елены во время ритуала (вернее, Элайджа утверждал, что она есть, но разве можно всерьез рассматривать такой вариант?), как не верю и в то, что у нашей темнокожей ведьмочки достало бы сил свалить такого монстра, как древний вампир. Я вообще настороженно отношусь к тем, кто мне говорит: расслабься, парень, все будет порядке. Потому что на деле все идет наперекосяк, а обнадежившие тебя доброжелатели в последний момент умывают руки, заставляя расхлебывать ту дерьмовую кашу, которую они заварили.

Если хочешь добиться успеха – сделай все сам, не ставя в известность даже самых близких. Я решил действовать именно по такому принципу, зато теперь Елену не сможет найти ни Клаус, ни ее друзья, ни Стефан.

Пусть Елена встретит хорошего парня, выйдет за него замуж, нарожает кучу ребятишек, проживет спокойную жизнь и состарится в мире, лишенном мистики. Это лучше, чем стать жертвой древнего вампира. Но если предположить, что она смогла бы выжить после ритуала… Сумел бы я тогда отпустить ее от себя? Ни за что. Я скорее сделал бы ее подобной себе, и меня не остановило бы то обстоятельство, что за насильственное обращение в вампира она бы меня возненавидела.

Поэтому я должен был дать ей свободу. Разрубить, как мечом, нашу связь и подарить милосердное забвение.

«Ты забудешь меня, Елена, как и все, что здесь произошло. Забудешь этот город и всех людей, с которыми училась, дружила, общалась. Ты уедешь отсюда и будешь счастлива. Ничего не бойся. У тебя получится начать все снова, - внушал я, а она смотрела, не отрываясь, в мои глаза, подчиняясь гипнозу. Ее взгляд стал бессмысленно-покорным. Ладони, которые я крепко сжимал в своих руках, превратились в две ледышки. Я поцеловал ее сомкнутые губы и прошептал: - Прощай».

Под покровом ночи водитель, которому я приказал доставить Елену, Дженну и Джереми в Ричмонд, посадил их в автомобиль и нажал на педаль газа. А через пару часов после отъезда дом Гилбертов вспыхнул спичкой. После того как огонь был потушен, пожарные нашли на пепелище три сильно обгоревших трупа – женщины, юноши и девушки, опознать которые не представлялось возможным. Я позаботился не только о подходящих телах (их, кстати, пришлось поискать), но и о том, чтобы эксперты вынесли вердикт: останки принадлежат именно членам семьи Гилберт.

Мои хлопоты стоили конечного результата. Все выглядело до ужаса натурально. В разыгранный мною спектакль поверили все. Я видел, как на похоронах рыдали в голос подруги Елены, как молча глотал слезы Аларик, которого я хладнокровно лишил Дженны. И только замерший каменным изваянием Стефан, кажется, что-то заподозрил. Но если у него и были сомнения, он благоразумно не стал их озвучивать. А я стоял у засыпанных алыми розами могил и был убит горем. Ведь Елена для меня все равно что умерла. Я ее потерял, и теперь, похоже, навсегда. Все делалось ради ее же блага, но осознание данного факта облегчения не приносило.

Я сжег за собой последний мост. Меня снова ждала моя проклятая не-жизнь.

***

Семь лет спустя

(от лица Елены)

Я сижу за столиком в кофейне и смотрю в окно на суетливых, спешащих по своим делам ньюйоркцев. У меня сегодня выходной. Хотя, если вдуматься, нынешний день ничем не отличается от череды остальных. Настроение такое же пасмурное, как погода. Я верчу в руках чашку с недопитым глясе и думаю о том, как по-дурацки складывается моя жизнь. На работе молодые коллеги считают меня тихоней и неудачницей: у меня начисто отсутствуют честолюбие и практицизм, как и желание продвигаться по карьерной лестнице. Просто потому, что все это мне не нужно.

Работа не приносит мне удовлетворения, несмотря на то, что наша юридическая контора процветает и обещает хорошие перспективы своим сотрудникам. Может быть, все дело в том, что мои личные достижения еще плачевнее карьерных?

Мне почти двадцать пять лет, а я по-прежнему одна. После нескольких встреч мужчины отскакивают от меня как горох от стенки, и ни с одним из них не удается завести сколько-нибудь серьезных отношений. Я теряюсь в догадках: что во мне не так? Характер или завышенные требования, исключающие возможность одноразовых встреч? Но факт остается фактом: я, Элинор Мэгги Грей, неудачница и одиночка, и мой личный «рекорд» – четырехмесячный роман с парнем, закончившийся полным разрывом отношений и горьким разочарованием.

...Дверь кофейни распахивается, пропуская нового посетителя, который мгновенно приковывает к себе женские взгляды. По виду он мой ровесник, ну, может быть, двумя-тремя годами старше. Он очень хорош собой. Стройный, темноволосый, с пронзительно-голубыми глазами, правильными чертами лица и изящными скулами. Я решаю, что он, наверное, работает в сфере шоу-бизнеса: там ценят такую «фактуру». Парень с глянцевой журнальной обложки.

С ленивой грацией знающего себе цену хищника, хозяина городских джунглей, он садится за один из столиков лицом ко мне, и я могу хорошо его рассмотреть. Неожиданно для самой себя я любуюсь им. Бывают же такие красавцы! Невольно приходит на ум: уж такой-то точно меняет девушек как перчатки. Будто прочитав мои мысли, он останавливает на мне взгляд, и я тут же опускаю свой, обжегшись о его полыхнувшие пламенем зрачки.

Незнакомец неотрывно глядит на меня, и я чувствую, что краснею (что за предательская привычка!). Но наравне со смущением такое внимание со стороны молодого красивого мужчины льстит мне и вызывает доселе неизведанное блаженство. Мне хочется счастливо засмеяться, и день за окном уже не кажется пасмурным, и вообще жизнь, оказывается, не так уж и плоха, если в ней есть такие встречи, как эта…

Наконец я осмеливаюсь поднять голову и встречаюсь с ним глазами. Он улыбается мне, как старой знакомой, только уголок его рта дергается, как от сильного волнения. Точно он очень хочет мне что-то сказать, но не решается. С минуту он неотрывно, жадно смотрит на меня, потом разрывает зрительный контакт, в несколько глотков допивает свой кофе и стремительно выходит на улицу.

Он исчезает так же неожиданно, как и появляется. А я обескураженно смотрю перед собой и пытаюсь понять, что же за наваждение на меня нашло, если я чувствую себя еще более одинокой, чем прежде.

Я жалею о том, что не узнала имени незнакомца. Увижу ли я его еще когда-нибудь? В Нью-Йорке сотни, если не тысячи, кофеен, но появится ли он еще раз именно в этой, моей любимой? Да и что я себе вообразила? Наверняка никакого особенного внимания с его стороны нет и не было и в помине. Подумаешь, зашел человек выпить кофе, улыбнулся, а я понапридумывала себе бог весть что. Проклятое одиночество!.. Какая я все-таки дурочка! Внушила себе, что могу понравиться такому парню (от меня и обычные-то шарахаются)! У него наверняка легион воздыхательниц. Слишком красив, слишком ярок. Огонь, на который слетаются мотыльки, чтобы опалить свои крылья, и я не хочу быть одним из таких мотыльков.

Но я думаю о нем весь остаток дня, злясь на собственную глупость. «Я устала. Мне хочется внимания, ласки, тепла, - твержу я про себя. – Этот порыв пройдет, как проходили подобные ему». Однако, несмотря на попытки успокоиться, вернуть утраченное душевное равновесие оказывается не так-то просто. Незнакомец из кофейни чем-то серьезно зацепил меня. Его лицо кажется мне знакомым, а в выражении глаз мерещится нечто такое, что будоражит мое воображение снова и снова.

Я долго не могу заснуть, ворочаюсь и вздыхаю, как влюбленная старшеклассница. Я проваливаюсь в сон только под утро. Мои видения странны и пугающи: ко мне в окно влетает черный ворон и оборачивается тем парнем из кофейни. Но он ничуть не пугает меня, потому что я знаю: мы с ним любим друг друга. Я плавлюсь от его прикосновений и шепчу ему на ухо какие-то непристойности. Он смеется, а потом все вдруг превращается в водоворот красок. Спустя несколько мгновений я вижу уже другую картину: горящий дом, зловещее, вполнеба, зарево, лица плачущих людей, а следом – могильную плиту, на которой выбито мое имя…

Надо ли удивляться, что утром я едва поднимаюсь с кровати? Привести себя в порядок меня заставляет только железная самодисциплина. Поцеловав на прощание встревоженную маму, пытающуюся узнать, хорошо ли я себя чувствую, я отправляюсь на работу, чтобы привычными делами заглушить непонятно откуда взявшуюся тревогу.

(от лица Деймона)

Мы не виделись семь лет. Все это время я честно пытался удержать себя от соблазна новой встречи. Я спас Елену от Клауса, приняв самое сложное в своей жизни решение: отказаться от нее, стереть ей память о прошлом, а потом спрятать ее, Дженну и Джереми подальше от Мистик-Фоллз. Такой мегаполис, как Нью-Йорк идеально подходил на роль убежища. В этом людском муравейнике действительно можно было неплохо укрыться. Но только не от меня.

Если бы кто-нибудь знал, как велик был соблазн снова и снова видеть Елену! Но для нее я теперь бы только лицом в толпе – одним из многих. Даже столкнись мы с ней нос к носу, она не узнала бы меня. Все ее воспоминания были надежно блокированы моим внушением.

После того, как кошмар по имени Клаус остался позади, я встал перед выбором: вернуть Елену или оставить все, как есть. Одна часть меня искушающе нашептывала: отправляйся в Нью-Йорк, забери ее, верни память и увези далеко-далеко, где вас никто и никогда не найдет. А другая часть тут же одергивала товарку: огради Елену от сверхъестественных заморочек, ритуалов и магии. Спаси ее от тебя самого.

Я ждал, что будет дальше, но Елена, как назло, не спешила начать «нормальную» жизнь. Она говорила, что хочет детей, но не торопилась с замужеством. Я наблюдал за ней издалека, незаметно наводил справки о ее бойфрендах, с которыми она расставалась раньше, чем дело доходило до постели (если честно, я каждый раз облегченно переводил дух). Был, правда, один мерзавец, с которым у нее были интимные отношения. Я едва не убил его, когда понял, что Елена была с ним близка. Я слишком поздно узнал, что дело зашло далеко, иначе я предусмотрительно прибег бы к внушению. Словом, я убедил парня убраться куда подальше. Ну да, бросьте в меня камень, скажите что я ревнивец, каких свет не видел, и будете правы. Ни один из них не любил Елену по-настоящему, и она тоже не любила никого из них. Обернись дело по-другому, ответь она кому-нибудь взаимностью, я смирил бы свои чувства и исчез. Наверное.

Но я видел, что моя девочка несчастна. Когда я осознал это, во мне снова начала поднимать голову надежда: если у Елены не складывается столь желанная ею «нормальная» жизнь, то, может быть, я сумею сделать ее счастливой, вернув ей жизнь ненормальную, сумасшедшую, непредсказуемую? Ту самую, что свела и сблизила нас?

…Поглощенный невеселыми мыслями, я вхожу в кофейню, сажусь за столик, делаю заказ и оглядываюсь по сторонам… и первое, что я вижу – глаза Елены. Она сидит через столик от меня. Я чувствую запах ее кожи. У меня начинает кружиться голова. За последние семь лет мы еще ни разу не оказывались так близко. А теперь я слышу биение ее пульса, участившееся дыхание; вижу, как кровь приливает к щекам и окрашивает их нежным румянцем; как подрагивают пальцы, держащие чашку с глясе…

- Это специально для сластен

- Откуда ты знаешь, Деймон, что я люблю именно глясе?

- Догадался.

- Вкусно. Нет, правда, очень вкусно.

- Я знаю.


Невероятно, но ее тело узнало меня! А вот сама Елена вряд ли понимает, что с ней. Она смотрит мне в глаза и одаривает долгим взглядом, в котором одновременно сквозят и смущение, и замешательство, и искренняя радость. Я едва владею собой и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не кинуться к ней и не заключить ее в объятия прямо тут, на виду у всех.

Чтобы успокоиться, я разрываю нашу зрительную связь, быстро допиваю кофе, оставляю на столике деньги и чаевые и вылетаю из кафе. Мне нужно подумать. Я должен решить, что делать дальше.

Оффлайн Shoa

  • Лесник
  • *
  • Сообщений: 17158
  • Карма: +3631/-44
  • Пол: Женский
  • Skype - shadow_198
22. На круги своя

(от лица Деймона)

Я люблю маленькие мотельчики со скрипучими кроватями и большие отели за ощущение постоянного движения, новизну и анонимность. Ты можешь поселиться там хоть под именем Пиноккио, и никому до тебя не будет никакого дела. Нет надоедливых соседей, которые бесцеремонно пытаются влезть в твой мир, нет скуки. Все здесь быстротечно и лишь на время.

Я возвращаюсь в свой гостиничный номер уже вечером, растягиваюсь на кровати, пытаясь осмыслить все, что сегодня произошло. И страшно жалею о том, что отель не предоставляет своим клиентам смирительных рубашек, пропитанных вербеной, или хотя бы стальных цепей, способных удержать такого, как я, от опрометчивого шага. Потому что именно сейчас я как никогда нуждаюсь в том, чтоб меня кто-нибудь остановил, пока я не наделал глупостей.

Как мне хочется сорваться, плюнуть на прежние клятвы, данные самому себе, и отправиться за Еленой! Но по своему опыту я знаю, что спонтанные решения, принятые в горячке, подобной нынешней, обычно до добра не доводят.

Взгляд падает на телефон, стоящий на прикроватной тумбочке, и в мозгу словно щелкает тумблер: мне необходим совет. Пришло время разделить бремя правды с братом, поделиться с ним своими сомнениями и планами, которые и мне самому, если честно, кажутся фантастичными.

Я торопливо набираю номер и после нескольких гудков слышу на том конце провода голос Кэтрин:

- Привет, Деймон! Что это ты так поздно? Любишь ночные звонки?

Черт. Я совсем забыл про часовые пояса. В Мадриде, где обосновались Стефан и Кэтрин, сейчас уже ночь.

- Соскучился, - буркаю я.

- Я тоже скучаю по тебе, милый, - воркует Кэт, - хотя и вправе выставить тебе счет за то, что ты оторвал нас от важного занятия. – С тех пор как брат сошелся со своей бывшей, они большую часть времени играют в зверя с двумя спинами. Зная темперамент обоих и, особенно, Кэтрин, я этому не удивляюсь.

- Стефан рядом?

- А где же ему еще быть?

- Позови его к трубке, будь паинькой.

- Алло? – услышал я голос брата.

- Привет.

- Что-нибудь случилось?

- Почему ты так решил?

- Ты не так уж часто балуешь меня звонками и еще реже звонишь за полночь.

- Нам нужно поговорить.

Тон брата моментально становится настороженным.

- Значит, ты все-таки влип в историю?

- Нет. Но нам необходимо встретиться. Это не телефонный разговор.

- Хорошо. Я сейчас же забронирую билеты на самолет.

- Билет, - поправляю я его. – Прилетай один. Без Кэтрин. Считай это моей личной маленькой просьбой.

Он ненадолго замолкает, затем произносит:
- Договорились.

- Твоя кошка не сильно оцарапает тебя за то, что ты оставишь ее на пару-тройку дней?

- Надеюсь. – Он хмыкает. – Говори, где ты остановился.

Я диктую ему свои координаты и объясняю схему проезда к отелю.

- Найду, не переживай.

- Ну все, отбой. Возвращайся к прерванному занятию, а то Кэтрин и правда выставит мне счет.

- Иди к черту, Деймон. – За секунду до того, как он вешает трубку, я успеваю ощутить улыбку в его голосе.

За что уважаю брата, так это за то, что он держит слово. Если пообещал что-либо, то расшибется в лепешку, а сделает. Если сказал, что прилетит, то это значит – ближайшим рейсом. И прибудет один, как я и прошу. И он действительно не заставляет меня ждать дольше, чем того требуется для перелета из Мадрида в Нью-Йорк.

Когда он входит в мой номер, мы обмениваемся крепким рукопожатием.

- Ну?

- Давай прогуляемся.

- Куда?

- Ну скажем, до Центрального парка.

Он пожимает плечами.

- Ты не хочешь говорить здесь?

- На свежем воздухе будет как-то сподручнее.

Мы добираемся до парка и находим подходящее уединенное местечко: я не хочу привлекать лишнего внимания, ведь реакция Стефана на то, что я хочу ему сообщить, может оказаться непредсказуемой.

- Ты ведь позвал меня не для того, чтобы узнать о моих отношениях с Кэтрин? Выкладывай, что стряслось.

Я набираю в грудь побольше воздуха и выпаливаю:

- Только не злись… В общем так, Стефан… Елена жива. Я тогда…

Договорить я не успеваю, потому что мощный удар отбрасывает меня на несколько метров. Я с трудом поднимаюсь на ноги и благодарю собственную предусмотрительность: если бы мы остались в отеле, я прошиб бы собой стену и вылетел в соседний номер, что наверняка вызвало бы множество вопросов у других постояльцев, а еще проблемы с полицией.

- Сукин ты сын! – кричит Стефан. - Ты понимаешь, что ты сделал?!

Я ощупываю восстанавливающую свою целостность челюсть и произношу:

- Я спас ее.

- И ничего не сказал мне?

- Если знают двое – знает и свинья! – И едва успеваю уклониться от нового удара.

- Чертов ублюдок!

- Это было необходимо, идиот! Если ты мне дашь немного времени, я все тебе расскажу.

- Я чувствовал, что что-то не так, - говорит он. – Уж больно странно совпали по времени пожар в доме Гилбертов и приезд Клауса.

- Но ты же помнишь, что все поверили в несчастный случай.

- Я не смогу этого забыть никогда. Как тебе удалось провести всех? И что ты сделал с Еленой?

- Остынь, Стефан. Присядем? – Я показываю на скамейку под одним из деревьев, и он согласно кивает.

Я рассказываю ему о том, как все подготовил; как пришлось повозиться, чтобы найти подходящие тела в больничном морге ближайшего к Мистик-Фоллз городка, изъять данные о них из компьютера и памяти родственников умерших, которым я внушил, что их близкие живы, но отправились в дальние края на неопределенное время. Тогда я не испытывал угрызений совести: я спасал жизнь людям, среди которых была та, ради которой я пошел бы на любое преступление. Мне было плевать на закон, мораль. Речь шла о Елене, и этим все было сказано.

- Ты хоть представляешь, что случилось бы, если бы твои планы сорвались?

- Вот именно поэтому я должен был свести риск к минимуму. Я за все отвечал сам и прекрасно понимал, что на кону стояла моя голова.

- Но Клаус все равно очень расстроился, - напомнил мне Стефан. – Он нас тогда едва не порешил.

- Зато нам повезло с Элайджей.

- Это верно.

Элайджа оказался клевым парнем и неожиданно для всех сумел успокоить ярость своего брата одним точным ударом в сердце. Кинжал был старинной работы, и его клинок для пущей надежности посыпали пеплом белого дуба, пагубного для вампиров. Правда, Клаус не умер, а впал в спячку наподобие летаргической – в ней он должен остаться до тех пор, пока кинжал будет в его сердце. Надеюсь, что пробуждения никогда не произойдет.

- Почему ты не сказал мне правду раньше, когда опасность миновала?

Я пожимаю плечами и говорю со всей возможной честностью:

- Иногда мне казалось, что ты и сам обо всем догадываешься, но молчишь. К тому же я боялся, что у Элайджи были свои виды на Елену. Мало ли, в каких еще ритуалах могла пригодиться кровь двойника?

- Неубедительно.

- Но все так и есть.

- Почему же теперь ты решился посвятить меня в свою тайну?

- Потому что я хочу вернуть Елену.

- Она никогда не простит тебе вероломства. Ты все решил за нее, стер ей память, отнял то, что ей было дорого.

- Знаю. Но такова была цена ее спасения.

- Она не захочет видеть тебя.

- Это ее право. Но я постараюсь ей понравиться и вымолить прощение.

- Ох, Деймон…

- Если она согласится остаться со мной, я обращу ее. Но это, зная Елену, вряд ли произойдет. Она захочет остаться собой. И если она снова впустит меня в свою жизнь, я попрошу ее выйти за меня замуж.

- Я не ослышался? Замуж? Ты сделаешь ей предложение?

- Не ослышался. И пусть нас поженят в ратуше, если уж в церковь таким, как я, вход заказан.

- А что потом?

- Потом? Я хочу детей, Стефан.

- Детей? Ты в своем уме?

- Более чем ты можешь представить. Елене необязательно ложиться в постель с другим мужчиной, чтобы зачать. Есть специальные медицинские процедуры. Ты понимаешь, о чем я? Но главное, она сможет родить, и это будет ребенок Елены, которого я смогу растить, как своего собственного. Я буду любить его, а когда настанет момент, расскажу ему правду. Или, наоборот, надежно скрою истину.

- Ты определенно сошел с ума, - бормочет брат. – Ты же не сможешь меняться внешне! Елена никогда не согласится быть смешной и нелепой, а именно так она будет выглядеть в старости рядом с тем, кто лишен возможности стареть.

- На это существуют пластические операции. Если хирурги делают людей моложе, то почему бы им не провести эксперимент по состариванию вампира?

- У них это вряд ли получится. Твои ткани слишком быстро регенерируют.

- Попробовать все равно нужно! Но даже в случае неудачи существует выход: гримеры. У меня есть несколько знакомых в Голливуде. Это спецы из тех, что способны превратить цветущую женщину в древнюю старуху. Я не прочь научиться такому мастерству. Но до того момента, когда это понадобится, еще уйма времени.

- Сумасшедший, сумасшедший, - бормочет шокированный моими признаниями Стефан.

- А знаешь, о чем я жалею? О тех семи годах, которые я украл у нас с Еленой. Хотя, с другой стороны, не будь их, я многого бы не понял о себе, о ней. О нас.

- Но как же твой рацион, Деймон? – брат приводит последний аргумент и с сожалением смотрит на меня. - Ты не сможешь стать человеком хотя бы потому, что не в твоих силах отказаться от нападений на людей.

- Уже смог. – С затаенным торжеством я вижу шок в глазах Стефана. – Я уже семь лет ни на кого не нападаю. Я не перешел на белок и бурундуков – тут я тебе конкуренции не составлю, не бойся, но я питаюсь только консервированной кровью и всячески поддерживаю развитие донорства.

- Не могу в это поверить.

- Когда жажда становится особенно сильной и мне хочется прокусить кому-нибудь горло, я думаю о том, что Елене мое поведение очень бы не понравилось. И все. Этого осознания хватает, чтобы остановиться. Но даже если я сорвусь, я быстро смогу вернуть контроль над инстинктами. Я уверен в этом.

Стефан недоверчиво качает головой, потом грустно улыбается.

- Ну, хорошо, я готов поверить в то, что ты сможешь сдерживать себя, даже в то, что Елена согласится стать твоей женой, но что будет дальше, ты подумал? Человек смертен в отличие от вампира. Елены тоже когда-нибудь не станет, ты хоть осознаешь это?

- Я не смогу без нее, Стефан. Прогонит ли она меня или согласится быть рядом остаток своих дней – неважно. Мы уйдем вместе. Когда ее не станет, исчезну и я.

- Что ты хочешь этим сказать? – со страхом спрашивает брат.

- Я хочу быть человеком – в той части, которая мне доступна. И смогу прервать свое существование в нужный момент.

- Ты покончишь с собой? Изберешь самоубийство?

- Я назвал бы это эвтаназией. – Стефан сжимает кулаки и отворачивается, чтобы я не видел его лица.

- Расслабься, братишка. Лучше порадуйся за меня. Вот это все, - я обвожу рукой пространство вокруг себя, - наполнится смыслом, потому что я буду знать, что не вечен. Что я такой же смертный, как другие люди. И, понимая это, я снова научусь чувствовать жизнь.

- Значит ли это, что ты все для себя уже решил?

- Да.

- И тебя не переубедить?

- Даже не пытайся.

- Понятно. – Он тяжело вздыхает и облизывает губы.

- Не хочешь ли промочить горло? У меня в номере хороший бар.

- Давай.

Мы возвращаемся в отель и хорошенько напиваемся, откровенничая друг с другом.

- Хочешь увидеть Елену? – внезапно спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой.

- Нет. Не сейчас.

- Ты чего-то боишься?

- Воспоминаний. И еще того, что мне будет трудно сдержать свою радость. Когда-нибудь потом… когда вы с ней опять будете вместе, а я буду уверен, что вы счастливы.

- Это твое право.

- Знаешь, - он поднимает на меня на удивление трезвый взгляд, словно мы с ним последние несколько часов пили не виски, а молоко, - я завидую тебе.

- Ты? Чему?

- У тебя получилось то, чего не сумел сделать я. – Он крепко сжимает стакан со спиртным и продолжает: - Ты смог найти выход, и теперь тебе есть, что предложить Елене. Она должна тебя простить. – Стефан поднимает стакан и чокается со мной. – За тебя, братишка! За твои безумные идеи и за твою чертову смелость! Хотя лет через семьдесят мне тебя будет очень не хватать.

Для меня это внове – ощущать братскую любовь такой силы и видеть Стефана, который не скрывает своих чувств и опасений за меня. Спустя столько лет раздоров и взаимного непонимания мы с ним снова стали по-настоящему близки. И так здорово, оказывается, сидеть рядом, подтрунивать друг над другом, перебивать, говорить «а помнишь…» и уноситься мыслями в те заоблачно далекие года, когда мы были еще детьми, а в нашей жизни не было большей проблемы, чем остаться без сладкого за очередную шалость.

Эпилог

(от лица Елены)

Мама с братом уезжают на весь уик-энд за город: друзья нашей семьи устраивают барбекю. Я от поездки отказалась, сославшись на большую загруженность. Соврала, что мне пришлось взять домой кое-какие документы, чтобы без помех поработать с ними.

- Жаль, что ты не отправишься с нами, - сетует мама. – Роджерсы были бы рады тебя видеть.

- Передай им от меня большой привет.

- Обязательно. Только обещай, что не будешь засиживаться за работой до полуночи. Тебе нужно побольше отдыхать, а то ты стала совсем прозрачной. И синева какая-то вокруг глаз появилась. Ты, часом, не больна?

Ее заботливая рука касается моей щеки, и я отрицательно машу головой.

- Нет. Я всего лишь устала. Доделаю отчет, а потом отправлюсь на прогулку и подышу свежим воздухом.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Она целует меня на прощание, и слышу, как нетерпеливо сигналит из машины брат: ему не терпится развлечься. У него, в отличие от меня, бурная личная жизнь, хотя постоянной сердечной привязанности он так и не обрел, и в этом мы с ним очень похожи.

Проводив родных, я спешу к себе в комнату и сажусь за компьютер. Вот уже несколько дней я занимаюсь невыразимо глупым делом: просматриваю в Интернете глянцевые журналы, надеясь отыскать незнакомца из кофейни. Я уверена, что уже видела его раньше, но вот где именно? Он точно не киноактер, потому что его имя я обязательно бы запомнила. Может быть, он один из манекенщиков, чью фотографию поместило на обложку одно из известных изданий?

Но мои попытки найти его снова и снова терпят крах. От лиц на журнальных полосах у меня уже рябит в глазах. Я поднимаюсь, чтобы сделать себе кофе – глясе, как и люблю, и в этот момент слышу звонок.

Решив, что это вернулись мама и брат, которые что-нибудь впопыхах забыли, я плетусь открывать. Не спрашивая, кто явился, распахиваю дверь и замираю на пороге, не веря своим глазам.

На крыльце стоит тот самый парень, которого я безуспешно пытаюсь найти. Тот, кто не выходит у меня из головы, превращая меня, молодую женщину, во влюбленную девчонку. В его невероятных глазах я читаю такую нежность, что у меня перехватывает дыхание.

- Добрый день, - только и могу выдавить я из себя. Мне кажется, что я галлюцинирую. Не могут же мечты материализовываться с такой скоростью, да еще и так невероятно. – Вам кого?

- Здравствуй, Елена.

- Вы ошиблись. Я не Елена, меня зовут Элинор…

- Пришло время вспомнить.

Он берет меня за руки и что-то говорит, но я уже не слышу его. Мой взгляд фокусируется на его зрачках, и в голове происходит маленький взрыв. За несколько мгновений я успеваю вспомнить все и понимаю, кто стоит передо мной, что он совершил, и сколько лет прошло с нашей последней встречи, когда я еще была Еленой Гилберт. Мне кажется, что я вот-вот лишусь чувств. Я опустошена. У меня нет сил ни радоваться, ни ненавидеть, ни кричать от счастья и освобождения от лжи.

- Зачем ты это сделал с нами? – шепчу я, ощущая, как по щекам текут слезы.

Он неловко переминается с ноги на ногу.

- Ты позволишь мне войти? Мне нужно многое, очень многое тебе рассказать.

Сейчас самый удобный момент, чтобы послать его к дьяволу, но вместо этого я быстро вытираю слезы и почему-то произношу:

- Входи, Деймон. Нам действительно необходимо объясниться.

Он облегченно улыбается и делает шаг вперед.

Fin

 


SMF 2.0 | SMF © 2011, Simple Machines
Manuscript © Blocweb .